на улице разбитых фонарей

×

Когда Намджун очнулся, к огромному удивлению Тэхёна, никакого облегчения не наступило. Не было фонтана той чистой и искренней радости, как при новостях о Чимине, а напряжение, повисшее колючей проволокой, казалось, натянулось еще сильнее, чем раньше. Их самопальный брифинг закончился быстро: неловкое молчание Намджун разрубил четкими указаниями, от которых самому хотелось вытянуться по струнке и отдать честь. Жизнь вокруг, впрочем, тоже не останавливалась — очень несвоевременно прибыли резервные группы, запрошенные в качестве дополнительной помощи и готовые сменить их на поле развернувшейся катастрофы. Джина вызвали в волонтерский центр к пациентам еще даже до того, как он успел рот открыть, чтобы высказать Намджуну все, что он о нем думал — Тэхён прям поймал эту мелькнувшую и тут же потухшую вспышку в глазах, что тоже — вылилось в несвойственно спокойную для хёна реакцию. Намджун попросил остаться только Юнги — и если бы не прижимающий сзади своим вечным присутствием Хосок, то Тэхён бы непременно подслушал. Потому что ощущение незавершенности было сильнее него. А еще потому, что их вроде бы в это дело втянули, заинтриговали, создали видимость участия, но тут же выкинули. Ощущалось это так себе, честно говоря. А если еще честнее, то паршиво. Основной вопрос как был, так и оставался — в Намджуне. Нет, Тэхён не то чтобы сильно ожидал каких-нибудь там оглушительных воплей и слез радости, но хоть какого-то чувства — да, определенно да. Намджун казался не человеком вовсе, а машиной закодированной — открыл глаза и пошел по заданному курсу дальше. Ни толики внимания другим, ни даже банальной благодарности. Ни-че-го. — Я одного вот не понимаю, — Тэхён следует за Хосоком по инерции, потому что Чонгук с Чимином откололись куда-то сами, а над душой у Намджуна и Юнги торчать все равно бы не разрешили. — Тебе что, совсем не интересно? Хосок не останавливается, только вопросительный взгляд от планшета отрывает — ты что, все еще тут? — и отрицательно мотает головой. — Это личный разговор, — говорит он задумчиво. — С чего бы? И прибавляет шагу. — Нет-нет-нет, — Тэхён прикрывает глаза. — Я не об этом. Тебе разве совсем не интересно, что у него в голове? Хосок резко останавливается и смотрит на Тэхёна. Теперь — совсем по-другому. И да, он прекрасно понимает — они не друзья какие-нибудь и даже не коллеги, чтобы на такие темы разговаривать. Так, жертвы обстоятельств, знакомые поневоле, когда-то в прошлой жизни время от времени занимавшиеся вместе в танцевальной студии. Сеул теперь ощущался именно так, но никак не иначе — прошлой жизнью, в которую обратно самолетом уже не вернешься. И все-таки. Хосок работал в национальной разведке. Он сейчас координировал целую спасательную операцию и, должно быть, в команде Намджуна занимался чем-то схожим по специальности. Глупые люди на подобных работах просто не выживали. Хосок же, наоборот, создавал впечатление человека, прокручивающего в голове каждую деталь — человека не только умного, но еще и вдумчивого и, что самое интересное, тактичного, чувствующего социальную ситуацию на раз-два, хоть и делающего вид, что ничего подобного. — Я не понимаю, о чем ты, — выдает предсказуемое он, но с места не двигается. Неужели Тэхён единственный, кто это видит? Да нет, ну нет. Хосок должен, просто обязан видеть. Тэхён не знает почему, как и не знает, откуда в нем такая уверенность поселилась, но все равно продолжает развивать мысль. Потому что ему кажется, что именно Хосок сможет дать хоть какое-то пояснение. Или хотя бы обнадежить, что Тэ — не один такой. Ну пожалуйста? — В нем нет тепла, — выпаливает на одном дыхании он. — В Намджуне. А оно вообще-то есть у всех. Вот у Гукки, например, оно горит огнем и прямо рвется наружу, у Юнги оно холодное, как солнце на сером небе зимой, а у тебя вечно греет, типа как от батареи. То есть, если я правильно рассмотрел, я еще не до конца уверен, но… — он нерешительно кусает губу и потирает засмолившийся висок. — Но в нем его нет точно. У Хосока от этих слов — брови домиком и такое выражение лица, как будто ему сейчас глаза на мир открыли. Тэхён понимающе молчит и ждёт. Обычно если такое и чувствовалось, то интуитивно где-то внутри. Никто не пытался это обличить в слова и вытащить наружу, потому что не видел надобности биться над прописными истинами. Но это правда. В Намджуне жил холод. И здесь речь идет не о безразличии к другим совсем — тут Тэхён ничего сказать плохого не может, — а о внутреннем очаге, в котором полыхает все, что делает людей людьми: интерес к жизни, любовь к себе и к ней же, да даже душа — ну, реально все. От Намджуна не веяло даже потухшим пепелищем. — Потому что оно давно умерло, — тихо отзывается Хосок на грани слышимости после длинной паузы осмысления. — Ну, это твое тепло. Слова оседают грустной улыбкой — что, получил свое, доволен теперь? — и звенит предостерегающим звоночком. Не лезь. Пожалеешь. — Но это невозможно, — поджатыми губами и сложенными руками на груди. Нет, он просто так не отступится, черта с два. Если уж взялся — доводи до конца. Если уж взялся — будь добр отвечать честно и по существу. Так учил его Джин-хён. И пускай Тэхён сам первым сделал шаг на этот раз, то не он же эту кашу заварил, правильно? Правильно. Вот и все. А о чем там звоночек звенит — это уже потом послушать можно. — Это не первое его такое пробуждение, — Хосок ведет плечом, ему ощутимо неуютно, но чужой напор перекрывает все сомнения и отказы. В этом они, безусловно, с Чонгуком схожи кошмарно — только того сдержать можно, а Тэхёна — нет. — Случай с комой? — догадывается он, сощуривая глаза. — Я мало об этом знаю, честно говоря, — Хосок дергает подбородком и смотрит на яркие лучи солнца, медовым налетом покрывающие изгрызенные обломки завалов. — Предполагаю только, что до нас Намджун был очень одинок. Он вроде как в детстве дружил с Юнги, но потом их дороги разошлись из-за Намджунова отца, а сошлись снова только тогда, когда нас к пожизненному приговорили. Ну, мы рассказывали. Каждый раз, когда он просыпается после какой-нибудь операции, то это в нем особенно чувствуется. Наверное, когда он вышел из комы тогда, то был совсем один. Тем более, в пятнадцать… Хосок морщится и мотает головой. Ладонь сама тянется к вытатуированной третьей четверти за ухом — воспоминания их тяжелого первого года подобрались совсем близко, чтобы их можно было легко отогнать. Может быть, то тепло, о котором говорил Тэхён, и умерло в Намджуне в пятнадцать, но угли окончательно догорели тогда, когда они только начинали — когда вскрылась ужасающая правда. Намджун платил за них несоразмерно огромную цену, в обмен на которую они с Юнги и Чонгуком только и могли отдать вечную службу и собственную жизнь. Хосок своими глазами видел, как угасали угли на том выжженном пепелище. Видел. И ничего сделать не смог. — Кстати, а почему Намджун — не четвертая четверть? Я видел, что у него за ухом полный круг, и это вроде как странно, не находишь? — Тэхён жужжит под ухом настойчивой мухой, неумолимо перетягивая на себя внимание, чтобы стало чуть легче. — Гукки — это первая, у тебя — третья, у Юнги вроде как вторая, так почему Намджун не четвертый? Он четвертый же! То есть, первый по факту, наверное, но если так посмотреть… Хосок снова приподнимает брови. Интересно, как с этим потоком сознания вкупе с поразительной наблюдательностью Джин справляется? Может, есть какое-то магическое слово или там, ну, фокус? Чтобы чужое любопытство остановить. А то так, глядишь, Тэхён со всеми деталями-то и нынешний пазл соберет быстрее их самих. Не то чтобы это было плохо, но — непривычно. Они не близки же совсем. Или теперь уже не совсем? В памяти вспыхивает залитый багровой кровью грязный кафель, темные круги под глазами на белом, под цвет бинта, лице Намджуна — Хосок видел, видел все, но не смог. И простить себе это никогда тоже — не сможет. Близость. Дружба. Что это, в самом-то деле? О, если бы Тэхён только знал… — Намджун не четвертый, — хрипловато выдавливает он, добровольно сдавая позиции и принимая поражение. Главное — воспоминания спугнуть, запихнув в самый дальний и темный угол, да. Ради этого он согласится просто продолжать говорить, чтобы слышать отголоски мира извне. — Намджун — нулевой. Он монофаза. — Монофаза? Интере-е-сно, — Тэхён ладони от накатившего азарта не потирает, но Хосок аж в красках представляет, как он делает это мысленно. — А вы тогда кто? Да, фокусироваться на чем-то снаружи. На том, кто рядом. — И мы тоже, — он жмет плечами и пытается найти в себе силы, чтобы сдвинуться с места и продолжить путь. Из круговорота призраков прошлого его выдергивает легкая рука с крепко вцепившимися в плечо пальцами. Тэхён. Ну конечно, он всегда здесь был, никуда не исчезал и не уходил. И год сейчас не пятнадцатый, а двадцать второй. Спокойно, Хосок, все хорошо. Держи себя в руках. — То есть четверти — это как бы люди, но не люди? Не могу поверить, что Джин-хён… — Тэ обрывает предложение на полуслове, но Хосок видит в этом шанс. Шанс окончательно вынырнуть, зацепившись за удобный предлог. Шанс вдохнуть полной грудью хоть и спертый душный воздух, пропитанный пылью и гарью, но находящийся здесь, в реальности. В настоящем. — А что — Джин? — Хосок смаргивает пелену, заволакивающую глаза. — Ай, не важно, — Тэхён отмахивается, вновь переключаясь на беззаботную болтовню — то ли сам чувствует, то ли просто заглатывает очевидную удочку. — Кстати, а вот этот шифр Брайля с координатами на карте… О нет, этого детектива не остановить. Но Хосок и не собирается. Потому что он, может быть, и не знает нужного ключа или рычага давления, но все еще остается совсем не глупым. А значит — можно подобрать. Терпеливо и неторопливо, со всей своей излюбленной скрупулезностью. Тэхён это знает тоже. Но Хосоку — спокойно такое делать с собой позволяет. Они не друзья. Но даже не-друзьям иногда необходим отвлекающий внешний фактор, который Тэхён мог запросто обеспечить. Это ведь не про дружбу совсем было. А про тепло, делавшее человека человеком.

×

— Так значит, тебе нравится Юнги, — Чонгук без обиняков летит напролом, и вместе с ним улетает прикусивший от неожиданности язык Чимин. Потому что какого хера. Больно вообще-то. То есть, нет, стоило конечно ожидать чего-то такого, когда тебя осторожно выцепляют за локоток в сторонку под предлогом осмотреть уже зачищенную на предмет пострадавших местность, но блять. Хотя, с другой стороны, о чем еще мог его спросить Чонгук? Не о подарке на день рождения Тэ же, в конце концов. Кстати о днях рождения. Джин-хён. И снова — блять. Но Чонгук ждет, Чонгук сверлит выжидающим взглядом и не дает толком времени на размышления, достаточного для того, чтобы сообразить хоть что-то. Чимин в панике оглядывается по сторонам. Отступать — некуда. — Ну допустим? — осторожно спрашивает он без попыток в утверждение. Потому что чем меньше уверен, тем здоровее будешь. Но Чонгук думает по-другому. Его такой ответ не устраивает совсем. — Да или нет? — допытывается он с такой решительностью, что Чимину невольно хочется спросить, чего это он решил доебаться именно вот сейчас. Неужели другого более удобного времени не найти? Сесть там, например, за чашечкой чая каким-нибудь спокойным вечером, добавить в этот самый чай коньяку в пропорции один к трем — для смелости, а потом уже можно и попробовать по душам поговорить. Хотя, о чем это он — Бангладеш же. Мирных томных вечеров, располагающих для откровений, здесь не бывает. Здесь — яркое солнце, которое жарит и душит одинаково что в зиму, что в лето, и уходит на покой только в сезон дождей. Здесь — режущий своей поразительной бестактностью Чонгук. Здесь — прыжок с места в карьер. Прямо сейчас. Потому что удобного и подходящего времени не бывает. Чимин прикрывает глаза. — Да, — признает он вслух. — Да, нравится. Капец как просто, если честно. Сколько угодно можно было говорить Джину с Тэ-Тэ, что Юнги — мудак тот еще, что простить его — себя не уважать, но факта чувств это никак не отменяло. Да и Чимин, по правде говоря, всегда знал, что мир не так прост. Что люди ошибаются, что говорят они зачастую не то, что имеют в виду, а молчат о том, о чем сказать бы стоило. Что идти на отчаянные поступки вынуждают обстоятельства — когда кажется, что иного выбора нет. На практике проверено, так сказать. Да и после того, как хоть какие-то карты раскрылись, стало куда понятнее, почему и зачем Юнги так себя вел. И тем не менее. Продолжал нравиться. — Ну хорошо, — Чонгук хмурится, складывая руки на груди, и в целом выглядит воинственно. Чимин делает шаг назад, натягивая на лицо подобие слабой улыбки. Чонгука, конечно, таким театром вряд ли купишь, но вот время можно попытаться выиграть, а потом развернуться, убежать и больше с ним никогда не сталкиваться. Что проблематично, потому что с ним постоянно тусит Тэхён, но ведь его можно использовать как отвле… — Если я узнаю, что ты сделал ему больно, то ты учти, — он расправляет плечи. — Церемониться с тобой не буду. Так, стоп. Что? Что-о-о? Это Чимин сделает больно? Юнги-то? Да Юнги сам кому хочешь больно сделает, да и если не хочешь, то тоже. — О, так ты еще не понял, — Чонгук легко считывает чужое недоумение на лице и ощутимо расслабляется. — Тогда ладно. В смысле ладно? Что это вообще сейчас было? Нихрена себе ладно! «Проехали» еще пусть скажет. Но Чимин-то не проехал, он все еще в отлете капитальном и возвращаться обратно не собирается, пока не разберется. — Я еще не понял что? — теперь его очередь складывать руки на груди и хмуриться, чтобы сделать шаг вперед. Ну а что. — Юнги-я мало кому доверяет, но если доверяет, то целиком, — Чонгук снова поражает своей прямотой без намека на хитрость. Надо же, они что, все такие? Намджун по этому критерию себе в команду подбирал? Ни здравствуйте, ни до свидания — держи тебе, Чимин, целый багаж фактов, с которыми разбирайся дальше и живи как-нибудь сам, а мы пойдем по своим делам — будь здоров, до свидания! Ага, щас. Будешь тут здоровым. — Я опять не понимаю, — честно сознается он. Чувствовать себя тупым — все еще в новинку, но раздражает ужасно. Как в первый раз. — Когда доверяешь целиком, то открываешь и слабые места тоже, — терпеливо поясняет Чонгук как само собой разумеющееся. — А когда эти слабые места обнажены, то этим может легко воспользоваться другой человек. Я надеюсь, что ты этого делать не будешь. — А-а-а-а, — выдает многозначительное Чимин. — О-о-о-о. Н-да, респект нарабатывает на пять с плюсом. Но что тут еще сказать, если понял только сейчас. О чем там вообще речь шла? Юнги. Доверять. Больно. Ну да, ну да. — Ты лучший друг Тэ-Тэ, так что я верю, что ты не будешь этого делать со зла, но все-таки, — Чонгук вздыхает, проводя ладонью по выбритому затылку. — Юнги-хён — мой напарник, поэтому сам понимаешь. То есть, может и не понимаешь, но в теории… Из груди Чимина вылетает задушенный смешок. — А за Намджуна чего так не волнуешься? Он что, не напарник, что ли? — Хённим? — Чонгук удивленно покачивает головой. — Он технически босс, да и не такой, как Юнги-хён. Другой — догадывается Чимин. Да, он тоже это заметил. Намджун оставлял за собой странное впечатление незримого авторитета, фигуры куда более отдаленной и закрытой, чем кто-либо другой из этой поразительной четверки. От него веяло опасностью, а в глазах мелькала отлитая сталью жесткость, и Чимин бы непременно провел параллель со своим ненаглядным папенькой, если бы не одно но. Внутреннего стремления уважать и желания доверять к Намджуну было почему-то в разы больше, чем страха. И почему-то становилось очевидно, что он не стал бы поднимать руку просто так, чтобы себя повеселить или в удовольствие. Да и вообще казалось, что от этого самого насилия удовольствия он не получал в принципе. Впрочем, сейчас речь не о нем совсем. А о Чимине. И об угрозе насилия со стороны Чонгука. — Да ладно, вы все обо мне и так уже узнали, — он прячет остатки испуга и старается улыбаться шире. Вот я, смотри. Ничего плохого делать не собираюсь, честно-пречестно, только давай без рукоприкладства. — В смысле? — теперь и Чонгук не понимает тоже. — Ну, вы же, наверное, всех людей проверяете, — Чимин старается говорить ровно, чтобы не выдать себя. — А, ты об этом, — Чонгук отмахивается. — Сонбэнним запретил. Типа личная жизнь и все такое. То есть, Чимин для Юнги — это личная жизнь? Вау. Ну нихуя же себе. Только вот одно в этой чудесной схеме не сходится, деталь прям массивная и глаз режет — оставить без внимания невозможно. — Тогда откуда вы знаете про день рождения Джин-хёна? — А мы и не знаем, — Чонгук пожимает плечами. — Наверное, он сам Намджуну сказал, почему нет? Чтобы Джин? О своем дне рождения рассказал? Намджуну? Не смешите, пожалуйста, Чимина и без того подташнивает. — Там длинная история, но если коротко, то он свой день рождения не празднует вообще, — Чимин сжимает руки в кулаки и решается окончательно. — У него в этот день родители разошлись, а потом вообще почему-то поздравлять перестали. На фоне этого всего для тебя звучит, конечно, так себе — блажью, наверное, но для него реально не особо приятная дата. Это не какой-то там секрет, чтобы его выдавать. А еще — Чимину хоть в чем-то хочется ответить прямотой на прямоту. Не для того, чтобы доверие заслужить, а просто для себя — увериться, что не хуже и тоже так умеет. В качестве исключения. Время от времени. — Нет, почему же, я прекрасно понимаю, — Чонгук кивает и, похоже, реально понимает. — Мои родители вообще не пытались со мной связаться ни разу после того, как из дома выгнали. — Мне кажется, лучше уж быть сиротой, чем с таким отцом, как у меня, — Чимин не сдерживает ухмылки. Лучший путь к победе — принятие. — Но я не сирота, — возражает Чонгук — не обижается, но звучит серьезно и уверенно. — У меня ведь есть монофаза. Монофаза? Да, точно. Конечно. Что там за монофаза — Чимин подумает потом, а пока почему-то очень хочется пошутить: — Блин, а я надеялся, что ты вступишь в наш клуб детских травм! — А что, ведется набор? О да — Чиминово нутро не ошиблось, Чонгук подыгрывает, Чонгук только за. И больше совсем не выглядит напряженно и враждебно. — Мы встречаемся каждый четный четверг третьего месяца и обсуждаем, какие херовые у нас родители, — Чимин держит солидное лицо, ну, пытается. — Вход только по премиум подписке. — О боже, дайте две, — Чонгук широко улыбается, обнажая ряд ровных зубов, и хлопает по плечу. А Чимину — легче становится. Себе он обещает, что никогда Юнги не сделает больно.

×

— Прогуляемся? — Намджун провожает снующую туда-сюда бригаду медиков-сменщиков тяжелым взглядом и уверенно садится в постели. — Он будет ругаться, — Юнги реагирует моментально, имен не называя, но прекрасно передавая всю суть без слов. — Очень сильно, Мон-а. Намджуна, конечно же, это не останавливает. Еще бы его могло остановить хоть что-то. Он резко, как надоевший пластырь, вырывает иглу катетера из ладони и поднимается на ноги. — Что, даже капельницу с собой не возьмешь? — Юнги морщится, но совсем не от вида стекающей по чужой руке тонкой струйки крови. Перед глазами невольно встает картина, как Намджун забирал его из больницы полтора месяца назад: с характерной ему иронией, спрятанной в уголках глаз, непробиваемой невозмутимостью и саркастичными комментариями — куда же без них. А, ещё тот нелепый заляпанный черт пойми чем комбинезон с истертым лого — о да, как о таком забыть! Намджун в нем выглядел настолько эффектно, что Юнги мысленно занес этот прикид в число своих любимых. Наравне с костюмом на Хэллоуин, который Чонгук купил. Шедевры, просто шедевры. Сейчас на Намджуне была черная футболка и армейские штаны — разодранные и грязные. Поврежденные, побагровевшие от гематом пальцы перемотаны бинтами, на шее сзади — зашитая свежая рваная рана, а в глазах — ни капли той самой легкой иронии. Это было ожидаемо. Намджун всегда просыпался таким, сколько Юнги помнил — и непонятно, какой он в эти моменты: показывает свое настоящее лицо или же, наоборот, ложное. Когда-то Юнги думал, что настоящего и не знал вообще. Хотя он с Намджуном всегда был ближе, всегда понимал больше, старался оставаться рядом, но все равно будто бы что-то упускал из виду. Казалось бы, лучший друг, столько лет знакомы — что здесь прятать и не понимать? Казалось бы. Лучший друг. Лучший друг, наверное, должен был знать, почему Намджун сейчас молчит, плотно сжав губы в тонкую линию. Лучший друг, наверное, должен был знать все без лишних слов, и Юнги и правда знал многое, но не это. Это — не знал никогда. И не видел раньше тоже, кажется. — Тебе стоило быть с ними помягче, — как бы между прочим замечает он, но совсем не в укор, а с каким-то даже для себя неизвестным намерением. — Переживали же, знаешь. Они все. Намджун идет уверенно, пересекая палаточный лагерь широкими рубящими шагами, и направляется в никуда — подальше от скопления людей, просто к линии горизонта, где солнце в зените стоит, а за спиной вырастают руины жившей еще вчера своей жизнью хлопковой фабрики. Они усаживаются на обочину пустой дороги, поджав колени к животу. Под ногами трещинами расползается нагретый асфальт, над ним — подрагивает пыльный воздух. Намджун молчит. Юнги предлагает закурить. Душно. — Я убил человека, — вырывается ударом нагретого железа по наковальне от Намджуна, когда они тушат свои первые сигареты о подошвы грубых ботинок. Это не новость. — Как будто в первый раз, — Юнги наклоняет голову и сощуривается. — Нет, Шуки, — Намджун трет тыльной стороной ладони по колючему подбородку. — Ты не понимаешь. Я убил человека. И, о, теперь Юнги понимает. И почему Намджун всю дорогу молчал, придавливая заодно и окружающих своей неподъемной тишиной — тоже. Нет, он в это не верит. А готов поверить даже в рептилоидов и в заговор плоской земли, если нужно, но только не в это. Потому что Намджун убивал только по работе. Потому что Юнги не знал другого человека, чьи принципы были бы настолько незыблемыми и внутренний стержень настолько несгибаемым, а требования соответствовали выполнению собственных. Намджун являлся золотым стандартом. Он всегда держал свое слово, работу выполнял качественно и никому не позволял заходить за черту. И именно благодаря ему и этим его качествам они стали одними из лучших. — Гражданского? Но как? Нет, Юнги все еще не верит. Это не в стиле Намджуна — сорваться, позволив своей внутренней буре взять над собой контроль. Кто угодно, но не он. Потому что у Намджуна по эмоциям — вечный штиль. Потому что Намджун — это о холодном расчете и рамках той самой моральности, которую Юнги так долго искал в людях во время службы в полиции. Потому что Намджун… — Дети, которые меня к вам притащили, они меня нашли. Отвели по коридорам к отцу, а у него ноги придавило насыпью, в плече — торчит штырь диаметром сантиметра в три. Не жив по факту, но мучается кошмарно и сам попрощаться с жизнью не может, а шансов — ноль. Каждое слово — обухом по голове со звоном в ушах. Жестокое и беспощадное. Безжалостное. Не к другим — к себе. — Ты не мог, — Юнги прячет глаза в ладони и шумно сглатывает. — Нет, ты этого не сделал. — Сделал, — отрешенным эхом режет Намджун. — Его дети умоляли меня, просили, говорили, были готовы сами. И я… — Выстрелил, — заканчивает за него Юнги. — В сердце, — добивает тот. — Как по методичке, просто идеально. Дядюшка бы мной гордился. — Блять, Мон! — Юнги с силой хлопает Намджуна по колену и цепляется ладонью, так и не убирая руку. — Все-все, я понял нахуй, не продолжай бога ради. Пожалей себя, говорит между строк Юнги. Пожалей меня, просит между строк Юнги. Пожалей нас, умоляет между строк Юнги. Да, теперь он все понимает. Хосок слишком впечатлительный до сих пор, как бы ни храбрился; Чонгуку не то что слушать такие вещи нельзя, а по-хорошему держаться подальше, если возможно. Юнги в этом плане — идеальный кандидат, лучший друг же и все такое. Лучший друг бы знал, что такое может однажды случиться. Просто мог бы выдвинуть мысленное предположение, основываясь на чистой статистике — на каждое правило найдется исключение. Но в Намджуна всегда верилось настолько, что даже малая доля вероятности не допускалась. И именно поэтому — Юнги оказался не готов. Лучший друг, ха-ха. Очень смешно. — В этой ситуации нет неправильного выбора, — говорит он после того, как они докуривают вторую. — А с точки зрения моральности — чего-то плохого. — Я знаю, — Намджун кривится, жестом предлагая раскурить третью на двоих. — Но мне никогда не хотелось стать тем, кто взводит курок. Юнги, честно говоря, даже не знает, как бы поступил сам — случай выглядит совсем уж нерешаемым и безвыходным. Смотреть на чужие страдания предсмертные? Нет уж, увольте, и без того многого дерьма навидался. Но добровольно пускать пулю… — Ты ведь не должен заниматься этим один, знаешь, — он толкает острым локтем Намджуну в предплечье. — Хосок и я, мы могли бы… — Нет, — решительно перебивает Намджун. — Это исключено. Вы не нанимались палачами. Да, он всегда это говорил. Только в крайнем случае, только тогда, когда приперло совсем уж и стоит под смертельной угрозой жизнь кого-то из монофазы, а Намджуна почему-то рядом нет. Только тогда, но никак не иначе. У Юнги на счету было пятеро. Первых четырех он убил в первые два года, пока учился на снайпера — ввиду собственной неопытности: не умел еще тогда различать нормально, как соотносится калибр, расстояние и скорость. Пятый был потому, что он на допросе слишком увлекся четыре года назад — ярость взяла верх над здравым смыслом. Пятый был последним — на данный момент. У Хосока числилось трое. Удивительно, на самом деле, как его эмоциональность в стрессовых ситуациях отступала, давая место банальному желанию выжить — он оказался в западне в одиночестве, пока они находились в поле. Сколько было у Намджуна — Юнги не знал. Не спрашивал никогда, да и они не считали. Потому что оказалось слишком много, чтобы считать. — Я не сомневаюсь в ваших способностях, но я никому бы не пожелал, чтобы у вас тоже был такой первый. А он будет обязательно. Это закономерная неизбежность, — продолжает тот спустя паузу, щурясь от палящего солнца, и передает тлеющую сигарету. Пепел падает на носок ботинка, рассыпаясь в пыль. — Ты и так сделал слишком многое, Мон-а, — Юнги вздыхает, сжимая Намджуна за колено. — Ты не сможешь же вечно, сам понимаешь. На ладонь Юнги ложится Намджунова — холодная, широкая, мозолистая. Тот коротко улыбается. Так, как улыбался всегда. И в тот самый раз, в пятнадцатом — тоже. — Время четвертой еще не пришло, — Намджун прикрывает глаза. — К тому же, кем буду я, если начну отдавать своим людям приказы отбирать чьи-то жизни? Вы не убийцы, в конце концов. И никогда ими не были. — Ты тоже, — тихо шепчет Юнги. — Ты ведь — тоже. — Нет, Шуки, — детское прозвище больно режет по ушам. — Я всегда им был. Ты знаешь мой счет? Юнги морщится. Молчит. — Я перестал считать на двухсотом, — Намджун звучит безразлично, но от этого внутри только больше сковывает тревожным льдом. — Это было три года назад. У Юнги по щекам прокатываются первые слезы. Кем они стали? Нет, не так. Кем стал Намджун? Лучший друг бы такого не допустил.