на улице разбитых фонарей

×

— Домой? Когда домой? Джин ничего не понимает. Сегодня был обычный день, ну насколько вообще могли казаться обычными третьи сутки после местной катастрофы на краю мира: пострадавшие вытащены из-под завалов и пересчитаны; всем, кому нужно, оказана первая помощь; другим — экстренные операции и назначен последующий курс реабилитации. Счет погибших остановился на отметке пятьдесят один, что в масштабах небольшого захолустного городка развернулось в массовую трагедию, пропитанную плачем и скорбью. Впрочем, плач и скорбь для этих мест были не новы. Унчипранг, служивший лагерем для беженцев, они не покидали никогда. Тяжело и сложно ли это? Конечно, еще как. Зарабатываешься, зарываешься с головой, крутишься и мечешься от одного к другому, но тут да там выцепишь краем уха обрывки молитвы неизвестному богу. Тут да там — увидишь придавленные горем лица, придушенные отчаянием рыдания, проглоченные слезы. Тут да там — прощание, последняя встреча, чтобы отдать отгоревшую жизнь в руки смерти. Теперь — уже окончательно. Удалось спасти не всех. Десяток из пострадавших и выживших ушли на покой, выскользнув у Джина прямо из-под рук — стрелки на часах замершего для кого-то времени отпечатались ясными образами у него на подкорке. Два пятнадцать. Четыре двадцать. Шесть сорок. Двенадцать ноль одна. Джин помнил каждого. Помнил и отпускал, подолгу не задерживая в сердце — потому что для других время все еще шло и оставалось самой ценной монетой. Он защищал жизнь. И не знал точно, спал ли, сколько спал и вообще — халат на нем висел неизменно грязный, измаранный насквозь в саже, пепле и крови. Белого, чистого места на нем не осталось. Не осталось его и на Джине. Из этого бесконечного круговорота операций — вправления костей, ампутации поврежденных конечностей, остановки кровотечений, срезов обугленной кожи, сшиваний распоротого и разорванного — его выдернул Чимин. Чимин появляется из ниоткуда и заныривает в самый эпицентр хаоса — как раз тогда, когда они закончили проводить сложнейшую открытую резекцию почки. Тэхён еле стоит на ногах, и Джин подумывает дать ему заслуженные часов шесть на отдых и сон, но у Чимина на них имеются совсем другие планы. То есть, не у Чимина даже. — Я не понял, — повторяет Джин раздельно, будто бы насильно отлепляя каждое слово друг от друга. — Повтори. — Мы едем домой, — на Чимине лица нет, глаза в панике мечутся из угла в угол. — Мы все. Типа, совет директоров постановил, что за наши героические заслуги нас награждают преждевременным возвращением из командировки. — Когда? Тэхён сдавливает пластиковую бутылку воды в руках с такой силой, что она противно хрустит, отдавая ноющей болью в самые зубы. — Завтра вечером, — Чимин нервно стучит каблуком туфли о пол пустынного коридора. В ушах резонирует эхо. Пусто. — Но мы не можем, — Джин сдвигает брови к переносице, вытирая рукавом халата с напряженного лба капли пота. — Весь приемный покой забит пациентами, для транспортировки потребуется… — Это еще не все, — резко обрывает Чимин и жмурится. — На тебя подали в суд, хён. Халатное отношение к пострадавшему. — Че?! — Тэхён взрывается моментально, с глухим ударом вдавливая несчастную бутылку воды в стену. — А это тут при чем? Джин-хён никогда и никого вообще! — Да блять, — тот прикрывает глаза. Веки кажутся тяжелыми, налитыми свинцом, раздраженные глаза нестерпимо слезятся. Как же он устал. Как же он устал от того, что только одна проблема решается, и вот-вот наступает момент, когда можно спокойно вдохнуть полной грудью, так тут же все летит к чертям — и это дно вечно нарастающего пиздеца неизвестно и бесконечно, бесконечно и неизвестно. Всегда. Как же. Он. Устал. — Так как заявление подано сотрудником государственной структуры, то дело серьезное. Типа… Будет суд и последующее лишение лицензии, потому что пострадавший — военный высокого ранга. Имени они не разглашали, но, — Чимин запинается и поднимает взгляд. — Мы не можем сейчас уехать, хён! — Ебаный Кончоль, — Джин прикрывает глаза ладонями и молчаливо просит себе минуту тишины. Ее ему дают. О — однозначно: они его недооценили. Точнее, не они, а Джин. Пора уже не обобщать, а брать ответственность на себя целиком. Пора начинать принимать нормальные, стоящие решения, которые не вред и сплошное бездействие несут, а хоть что-то полезное. Пора бы уже. Да. Он отнимает ладони от лица и поднимает взгляд. В нем — ни следа усталости и жалости. В нем — внутренняя злость, оголенный стержень, намерение стоять на своем до конца. Потому что для того, чтобы защищать, нужно было уметь бороться. — Вы действительно хотите здесь задержаться? Просто я бы, на самом деле, вас отпустил. Здесь и правда небезопасно, вспомните последние дни. Джин не отговаривает и не переубеждает. Не останавливает. Просто предлагает, выкладывая факты на стол: произошедшие события на общую оценку. Потому что он уже сделал свой выбор. И потому что — тонсэны, пускай и всегда оставались тонсэнами, но должны иметь свою голову на плечах. И только так — вместе — они смогут. — Какое мне домой, ты шутишь? — из горла Чимина вылетает задушенный смешок. — Мой папаня меня прикончит сразу же, как только я пройду таможню в Инчхоне. У нас ведь даже плана нет. Да, это так. Чимин не выполнил свою миссию, провалился в качестве доверенного лица и шелкового чеболя. И если здесь, в Бангладеше, еще остаются шансы что-то выдумать, временно сохраняя дистанцию, то там, в Корее, эти самые шансы улетучатся просто моментально. По щелчку пальцев. В абсолютный ноль. — Я никуда не поеду, — упрямо заявляет Тэхён. — Я хочу помогать. И Джин впервые это слышит. Слышит, что Тэхён говорит не только о нем, но еще и о людях — о беженцах, о пострадавших после катастрофы, о пациентах. Он хочет помогать и лечить. Он хочет помогать и спасать. Тэхён и Чимин защищать готовы. А значит — Джину оставался лишь финальный шаг. Борьба. — Дайте мне поговорить с ними, — он требовательно протягивает ладонь вперед. — Хён, — Чимин поджимает подбородок. — Ты же понимаешь, что они… — Я понимаю, — Джин звучит спокойно и уверенно. — Давай.

×

Тэхён чувствует сразу — дело принимает скверный оборот. Потому что Джин-хён, даже с поразительной несгибаемой упертостью за них троих, все еще не имеет совершенно никакого авторитета. А значит, его слово — каким бы грозным и многообещающим ни казалось — все равно превращалось в пустой звук. В пыль, витающую в душном воздухе; в пыль, скапливающуюся на полках, если долго не протирать — дунул, и нет ее, как будто и не было. Несправедливо. Так — не справедливо. Внутри все восстаёт возмущенным бурлящим потоком: их хён действительно старается (а когда он, собственно, вообще не?), чуть ли не с кровью сражается, пытаясь безуспешно отвоевать их шанс на выбор. На решение остаться. Подумать только, а ведь каких-то жалких две недели назад они только и мечтали, чтобы это все поскорее кончилось. Подумать только. Только подумать. Аргументы Джина не имеют достаточного веса и каждый раз раскалываются, разбиваются вдребезги об острые скалы категоричного «нет, мы уже сказали, это не обсуждается, вы не можете это оспорить, нет, нет, нет…» Пидоров ответ, хочет со злости выплюнуть Тэхён погромче, чтобы на том конце его отчетливо услышали. Хочет, но не делает. А вместо этого разворачивается на пятках на все сто восемьдесят, с силой швыряет истерзанную бутылку воды в урну и направляется на выход из волонтерского центра. О, он знает, куда идет. О, он знает, к кому он идет. И знает, что ищет. — Сонбэним, — вылетает у него изо рта на автомате вместе с протяжным скрипом открывающейся двери. Намджун, не отрывая напряженного взгляда от разложенных на столе бумаг, кривится. — Гук, сколько можно повторять, что… Тэхён? Тот коротко кивает, делает глубокий вдох и — Кланяется так глубоко, как только умеет. — Пожалуйста, помогите. Я знаю, что вы можете нам помочь, Намджун-ши, — Тэхён не отрывает взгляда от деревянных облезлых половиц и не распрямляется. — Это срочно! Вы должны пойти со мной- — Посмотри мне в лицо, — Намджун звучит твердо — если и растерялся, то не подает виду. Только бровь вопросительно приподнимает. — В чем дело? — Джин-хён пытается отговорить совет директоров, чтобы нас завтра не отправляли обратно! — Тэхён в момент оживает, активно жестикулируя. — Но у него недостаточно полномочий, понимаешь-те? — Не совсем понимаю, как я могу помочь, — Намджун складывает руки на груди, покачивая головой. — И не совсем понимаю, зачем там я вообще. Блять. Ну как с хёнами-то сложно, а! Что с одним, что с другим, честное слово. Тэхён обреченно вздыхает. — На Джин-хёна подал в суд Кончоль и его могут лишить лицензии! Лицо Намджуна меняется — с безразлично-заинтересованного до едва раздраженно-очень-заинтересованного. Вот, так уже гораздо лучше, с этим можно работать. — И поэтому под предлогом огромных заслуг за помощь в спасательной операции всех волонтеров от нашей больницы, — Тэхён теряет терпение, теряет поставленные самим собой же рамки приличия и дистанции. Не сдерживается и тянет Намджуна за рукав армейской спецовки. — Ну ты понял, что дальше! Почему мы все еще стоим? Намджун поддается на удивление легко. То ли такова сила великого Тэхёновского импульса, то ли сам все-таки все наконец понимает и хочет помочь. — Он будет зол, — сообщает тот между делом, когда они галопом несутся по плацу. Ну как, несутся. Это Тэхён несется, растрачивая всю оставшуюся в запасах энергию, а Намджун, чтобы быть наравне, вообще никаких усилий не прикладывает, кажется. Так, прогулочным шагом раз-два. — Я в курсе, — он почему-то улыбается. — Я вообще изначально хотел отказаться, потому что не люблю вмешиваться в чужие дела. Тем более, это Джин. — Хён любит сам, это да, — Тэ хватает губами воздух, но не сдается и бежит. Потому что знает — если поднажмет, то сможет рискнуть и даже выиграть у самого времени. Счет на секунды. Крыльцо, входные двери, приемный покой… — Но в одном ты не прав, знаешь, — ровно говорит Намджун на финишной прямой — направо, налево и у цели. — Это еще в чем? — Он будет очень зол, — он подмигивает, пулей влетая в коридор, и предстает почти даже не запыхавшимся прямо перед Джином. Перед Джином, у которого от удивления не только рот приоткрывается и глаза на лоб лезут, но и мобильник вот-вот выскользнет из ослабевших рук. Впрочем, не судьба. Потому что Намджунова ладонь его перехватывает.

×

— Ну и какого хуя? О да, Джин на дороге ярости, лучше не мешать. Тэхён даже отходит к стеночке осторожно, к Чимину поближе, хотя знает и так — эта прицельная автоматная очередь направлена совсем не на него, нет. И с одной стороны — это огромное везение. Потому что Джин-хёна в гневе не сдержать никому, кроме него самого. С другой стороны — Тэ чувствует себя отчасти виноватым, потому что ну. Это вроде как его затея, а Намджуну приходится принимать удар на себя. С третьей стороны… Тэхён сощуривается и приглядывается. Прислушивается к себе. Да, третья сторона здесь определенно была, ситуация — не двухмерная. Потому что в Джине тепло горит клокочущим огнем, но оно не порывистое и не нетерпеливое, как у Чонгука, а мудрое. То есть, как бы это сформулировать, чтобы не казаться ебанутым — такое тепло вечное и самовоспаляемое, дремлющее зачастую, но восходящее в те самые моменты, когда надо. Оно просыпалось, когда другому требовалась помощь и поддержка — всегда. Оно просыпалось, когда Джину предстояло постоять за себя и других. И оно проснулось почему-то — на Намджуне. Да, Тэхёну не показалось. Ни тогда, ни сейчас, ни в ночь на злополучном крыльце. Это точно было оно. Но почему? В Намджуне оставался холод. Непоколебимый, несменный, постоянный. Константа присутствия и отсутствия. Вечный конфликт. Нет, это была не отчаянная попытка этим теплом поделиться и разжечь что-то на мертвой обмороженной земле. Это не было ни порывом вслепую и наугад, ни альтруистично протянутой рукой для спасения утопающего. Это было что-то другое. — Я мог бы и сам, — тепло изгибается, ходит ходуном, трещит. Разбивает затянувшуюся паузу. — Я в этом не сомневаюсь, — невозмутимо отвечает отрешенный холод. У Тэхёна от напряжения не просто кончики пальцев покалывает — он дрожит весь. Спасает только тепло Чимина, ласково разливающееся медом по коже — слабое, потому что задавленное годами, нерешительное, но не сломленное вопреки всему. Тот аккуратно хватает Тэ за край халата и не отпускает. Он старается не забывать дышать. — Ты, блять, вечно лезешь туда, куда не просили? У Тэхёна громовое небо и изломанные вспышки молний перед глазами. Это какой-то сюр. Ну ведь не может быть? Ну не может же быть, да? — И тем не менее, — гнет свое неизменное Намджун. И тем не менее, Намджун, вообще-то, отозвал жалобу благодаря своим полномочиям. И тем не менее, они из-за этого остались в командировке, как и планировали, а суд над Джином вроде как отменился. Дело заморожено до подробного расследования на неопределенный срок. Кончолю от лица руководства — полковника Кима — назначена воспитательная беседа, выговор и возможное временное отстранение от службы за лжесвидетельствование. Ура? Победа! Радоваться надо вроде, да? Но Тэхёну почему-то совсем не весело. Его по-настоящему трясет. — Доктор Ким! — вырывается извне мутный силуэт доктора О, в момент становящийся четким, стоит только сморгнуть пелену с глаз. — Результаты пришли. И все замирает. Успокаивается. Снова коридор и гладкий штиль, снова — Джина обрывают на полуслове и задавливают, выдергивая с самого пика и принуждая собраться. Потому что обстоятельства. Потому что дела. Потому что приоритеты. Потому что работа. И среди них — совершенно никакого Намджуна. — Мы не договорили, — остро бросает Джин рваное через плечо, не сводя с Намджуна пристального взгляда. — Хорошо, — просто соглашается тот и поворачивается спиной, чтобы уйти по коридору в другую сторону. Он оставляет последнее слово за собой. Тэхён все еще не понимает, почему Джиново тепло просыпается вот так на Намджуне. Но понимает зато совсем другое — что Намджунов холод, возможно, единственный, кто способен этот страшный гнев не сдержать, а выстоять. Потому что сдерживать в таких случаях его и не нужно было.

×

— Охуеть, — выдавливает Чимин по буквам, когда они с Тэхёном под локоть выходят из волонтерского центра. — И что это вообще было? — Если бы я только знал, — честно отвечает Тэхён, который для себя так и не определился — это зрелище положить в папку самых ужасающих, чтобы не просматривать никогда, или самых восхищенных ВАУ, чтобы изредка вспоминать по праздникам, но ни в коем случае не заглядывать вглубь. Потому что его даже на поверхности здорово так цепануло. Черт бы побрал эту эмпатию, где жизнь — не жизнь, а чужие чистые эмоции прошибают покруче собственных. — Я ничего не понял, но мурашки по спине бегают до сих пор, — Чимин потряхивает головой. — Какой же кошмар, слушай. Бедный Намджун! — Намджун-то? Бедный? Ха, — из-за поворота выплывает саркастичная насмешка и Юнги, а за ним шествует Чонгук, дальше — Хосок с Пепеттой. Пепетта вышагивает горделивее всех и красуется новым аксессуаром — длинной цепочкой, привязанной к лапе. Ну и выглядит, конечно, как всегда шикарно. — Я бы посмотрел, как вы это говорите его коллекции бугатти, — довольно посмеивается Чонгук и тут же импульсом подается к Тэхёну, притягивая его к себе под бок. — Вы забыли еще про то, что стоит у меня в гараже, — мрачно выдыхает Хосок под согласное кудахтанье Пепетты. — И во втором гараже. Видите? Даже птица согласна! Но Чимину не до шуток. Потому что рядом с ним непозволительно близко оформляется Юнги, а Чонгук, кажется, кидает в их сторону многозначительные взгляды с толстым намеком на тонкие обстоятельства. И хочется только одного — поскорее самоликвидироваться. — Погоди, так это был не твой бугатти? Ну, серебристый тот, когда ты Гукки от меня забирал. А Тэхёну да, Тэхёну вообще нормально. Никаких трудностей и проблем не испытывает, полный комфорт. Моментальное переключение, как будто ничего и не было. Или мастерское притворство — тут как посмотреть. — Я, э-э-э, пойду наверное, — Чимин спешит ретироваться, потому что с Чонгуком и Юнги на одной территории он вряд ли выживет. А жить-то хочется. Очень хочется. — Ты куда? — не понимает Юнги. — Посуду помыть, всем пока, — скороговоркой бормочет Чимин и бросается сломя голову куда-нибудь подальше. — Я помогу, — сообщает Юнги и оперативно отправляется вдогонку. — Ваши ставки, господа, — Хосок звучит торжественно под бряцание цепочки квохчущей Пепетты. — Будут ли они мыть посуду? Чонгук и Тэхён смеются в унисон. Над их головами расходятся хмурые тучи, обнажая ночное звездное небо.

×

— И где все? — Джин хлопает дверью, влетая гремящим смерчем в Намджунов кабинет, и требовательно поджимает губы. К груди прижата папка с анализами, в голове шумит. Бушующий адреналин прокатывается отголосками учащенного пульса в самую шею. Ее убили. Но кто? Одно дело — предполагать, основываясь на каких-то отдаленных внутренних ощущениях. Другое дело — сталкиваться с непосредственным фактом. Джин в ужасе. Настолько, что немного подташнивает. И даже вид спокойного Намджуна, сидящего монолитной сумеречной статуей, не так сильно бесит. — Ночь на дворе. Свободные часы, — он ведет плечом, окидывая внимательным взглядом растрепанного Джина. Не спешит. Джин хмурится. — В смысле ты не в курсе? В прошлый раз, помнится… Намджун останавливает коротким кивком головы и жмет кнопку на рации, прикрепленной у воротника. — Это Намджун. Доложите о своем местоположении. Сердце Джина пропускает удар. Ну да, точно, как он мог забыть — рации им выдали еще в первые часы после взрыва, чтобы связь поддерживать. Свою он оставил в кармане очередного сменного халата и благополучно забыл. Забыл и о том, что они в принципе в новых координатах их мира существовали. — Это Юнги, со мной Чимин, мы на кухне, — короткая пауза. — У нас все хорошо. — А мы выгуливаем Пепетту, хён! — раздается трещащее Тэхёновское. — С Хоби и Гукки, собираемся закругляться скоро и потом к Чимину и Юнги зайти. Джин промаргивается. Хён? Откуда Тэ узнал, что он здесь? Или… Стоп. Это что, обращение к Намджуну? Охуеть, классно-здорово, и когда, интересно, Тэ успел Намджуна принять, не пересекались же практически. Джин что-то упускает? — Ни в коем случае! — слышится протестное от Чимина. — То есть, ты, Тэ, заходи конечно… — Вы там точно посуду моете? — смеется Чонгук. — А что такое-то, хённим? Намджун кидает на Джина вопросительный взгляд. — Да я на минутку зашел к вам, а тут никого нет, — подает голос Джин и погромче, чтобы ближе не подходить. — О, Джин-хён! — разливается по комнате Хосоковское. — Тэ нам сказал, что результаты должны быть готовы. Что там? — Нужно переделывать, — Джин неопределенно ведет плечом. — Как раз заскочил об этом сообщить. — Ничего страшного, у нас тоже не все сразу получалось! — подбадривает Чонгук. — Отдохните там, хёны! — Спасибо, Чонгук-а, — Джин не может сдержать короткой улыбки. — Уже иду спать. — Спокойной ночи, — отвечает нестройным хором рация. — Добро. Конец связи, — Намджун отпускает кнопку и вновь поднимет взгляд на Джина через стол. — Воздушная эмболия, — как бы между прочим заявляет тот, бросая папку с анализами поверх кипы документов. — Спровоцировала тахикардию, а отсутствие своевременной помощи привело к отеку легких. Намджун кивает, даже не открывая папку. — У меня нет совершенно никаких идей, кто бы это мог сделать, — Джин отворачивается, не в силах больше поддерживать затянувшийся зрительный контакт. — Но точно не кто-то из моих, я бы понял сразу тогда. Намджун не двигается с места. Джин подходит к подоконнику с распахнутым окном, подставляя уставшее лицо слабым порывам прохладного ветра. По зиме ночи здесь становились холоднее, а погода ухудшалась с наступлением дождей. Но нынешняя влажность несла только духоту, прелость и шершавый привкус песка, скрипящего на зубах. В носу свербели остаточные запахи гари и застоявшейся крови — Джин вряд ли когда-нибудь забудет эту нестерпимую вонь, от которой неустанно слезились глаза. Он вообще вряд ли когда-нибудь забудет эти кошмарные дни, наполненные неиссякаемым желанием выжить и спасти. И, несмотря на прожитый кошмар, они оставались. Они все. — Ты им солгал, — голос Намджуна отдается тихим рычащим раскатом. Он утверждает, а не спрашивает. Джин тянется в карман брюк за пачкой сигарет и на полпути замирает. Вытягивает спину, расправляя плечи. Беспокойное чувство внизу живота скручивается, пульс все еще стучит как бешеный. Сон и отдых? Не смешите уж, ради бога. Какое там. — Если ты ждешь, что я уйду, — отрезает он грубо, метким щелчком выбивая сигарету себе в ладонь. — То даже не надейся. Я не уйду. — Нет, — Намджун все так же слышится издалека со спины, накатывая мощными волнами по ушам. — Мне бы хотелось, чтобы ты остался. Ого, вау, нихрена себе — у них прогресс. И что, вот прям так напрямую, без оборванных на середине разговоров и «заткнись, будь добр, сейчас не время»? Ну ничего себе. Смелый поступок, Намджун, браво. Джин бы даже поаплодировал, если бы ты не был таким мудаком. — Как твоя рана? — интонация предательски соскакивает, но лучше говорить о чем-нибудь отвлеченном, чтобы не сорваться. А хотя… — Все в порядке, спасибо. — И ты опять мне врешь, — горько усмехается Джин, зажимая сигарету в губах. — Поразительно, блять. Да, в отличие от Намджуна, с актерским мастерством у него имелись некоторые проблемы. Потому что когда дистанция нарушается, то игнорировать раздражающие факторы не получается. А Намджун этим сплошным раздражающим фактором и являлся. — Ты вообще спал? А, ну да, в эту игру играют двое, чего удивляться-то. — Да, нет, не знаю, — он неопределенно ведет рукой. — А тебе что, внезапно не похуй стало? Н-да, диалог у них прямо Тарантиновский выходил. Впрочем, как и всегда, недаром же после второй или третьей встречи Джин мысленно выдал им двоим по Оскару. — А ты только заметил как будто, — невозмутимо отбивает, поддевая, Намджун. То ли специально нарывается, то ли просто не видит. А, нет, это же Намджун, тут можно сразу исключать второй вариант без сомнений. И Джин бы исключил, наверное, если бы чувствовал хоть какую-то уверенность. И в себе, и в человеке, сидящем за столом по другую сторону комнаты. По другую сторону. Да. После Бангладеша они теперь не имели ровным счетом ничего общего. Ни единой точки пересечения. — Я ценю твою помощь и все такое, но в следующий раз давай как-нибудь без этого обойдемся, — фильтр неприятно липнет к губам, зажигалка в дрожащих руках огня давать не хочет. Искры мелькают и тут же потухают, сорванные порывами своенравного ветра. Джин старается дышать помедленнее и поглубже. — Да блять! — он раздраженно трясет зажигалкой. Тепло приходит неожиданно. Оно накрывает со спины резким ощущением чужого присутствия, и боковым зрением Джин замечает, как рука в армейской спецовке ставит на подоконник початую бутылку виски с открученной крышкой. А затем аккуратно тянется к злополучной зажигалке, выбивая стройный язычок пламени. Намджун рядом, на расстоянии в меньше половины шага, потому что тепло — совсем близко, а в мутном отражении пыльного стекла виден крупный силуэт, сливающийся и перекрывающий Джинов. Беспокойство внизу живота протягивается тонкой струной вверх, пробивая насквозь шумно стучащее сердце. Намджун не касается. — Я не просил. Опять, — давит Джин, но бутылку виски дрожащей ладонью обхватывает и судорожно затягивается, выпуская струйку дыма в стоящую за окном ночь. — Я знаю, — Намджун тихо вздыхает. — Просто я не умею говорить спасибо. Извини. Осознанием прошибает так резко, словно разряд тока сквозь тело пропускают. Крупные мурашки превращаются в мелкий тремор. Да уж, формы благодарности у Намджуна были весьма изобретательными. Могли бы обменяться банальным рукопожатием и разойтись, как это делали все нормальные люди. Но нет же, забирай сполна этот обернутый в подарочную упаковку пиздец и сюрприз на день рождения не забудь. Джин едва стоит на ногах. — Тебе стоило предупредить, что Кончоль — настолько Кончоль, кстати, — приглушенно бормочет он, с пристальным вниманием рассматривая осевший на подоконнике серый пепел. Хрипловатый смешок, взорвавшийся под ухом, легкой щекоткой пробегается по щеке. Мурашки разбиваются мелким покалыванием, отдающим в скулу и челюсть, тянутся к самым губам. — И ты бы мне сразу же поверил. Джин прикусывает фильтр, ощущая расплывающуюся табачную горечь на языке и делает приличный глоток виски прямо из горла. Конечно, у них же тут не культурный вечер распития алкоголя с интеллектуальными разговорами и интеллигентными ужимками, а полная его противоположность. Вообще-то ему самому стоило рассказать о многом тоже — о чемоданчике и героине, например, потому что оно действительно важное. Но молчал он ровно по такой же причине. Отсутствие доверия. Намджун не поймет. Но это все неважно, потому что: — Ладно моя лицензия, но он тебя чуть не убил, Джун-а! Недокуренная сигарета летит в открытое окно. Очередной порыв ветра, особенно резкий и внезапный, ударяет по хлипким рамам с такой силой, что они намертво захлопываются, издавая напоследок протяжный скрип. Наступает секунда абсолютной тишины. — Я этого не утверждал, — чеканит Намджун размеренным дыханием в макушку. — Йа, слышь ты, — Джин резко поворачивается, и только потом, задев чужое плечо и столкнувшись грудью вплотную, осознает, что совершил непоправимую ошибку. Он позволил себе забыть всего на момент, что Намджун находился рядом. Настолько близко, что глубокий взгляд с размазанными бликами на зрачках смотрит в упор, распарывая раз за разом насильно сшитую маску безразличия. — Да? — вкрадчиво интересуется Намджун. В комнате включена только настольная лампа, и ее света едва хватает, чтобы раскинуться по разложенным бумагам и прочертить смутные очертания за Намджуновой спиной, на контрастах вырисовывая его самого: отросший все еще колючий ежик на голове с выбритыми полосами над ушами; прокол от пирсинга в брови, который раньше красовался круглым металлическим шариком; излом пересохших губ и острая линия челюсти; сильная шея, подчеркнутая зеленоватым воротничком форменной рубашки; куртка поверх, обтягивающая широкие плечи… Джин запрещает себе отводить взгляд. И он никогда в жизни не признается, но Намджуну очень идет камуфляж. Настолько очень, что это пора записывать в преступления против всего человечества. Так. Так. Пора это прекращать. Он резко выдыхает, хватая Намджуна за подбородок. Тот не уворачивается, даже не пытается. Холодно. Намджун холодный ужасно просто. Так откуда тогда идет это распаляющее тепло? — Для самых умных повторяю еще раз, — Джин держит крепко, нарочито побольнее вдавливая подушечки пальцев в податливую колючую кожу. — Он тебя чуть не убил. Намджун ухмыляется и подается вперед. Джин своевременно успевает отпрянуть назад, чуть прогибаясь в спине. В поясницу неприятно давит ребро подоконника. Перед глазами всплывает дежавю. — Как будто в первый раз. Эти слова говорят ни о чем и обо всем в частности — не опять, а снова. Типичный Намджун. Типичный Намджун, который бесит до нестерпимо раздражающей чесотки под ребрами. И которого, увы и ах, хочется в том же количественном соотношении, сколько и внутри накопилось этого самого раздражения, уничтожающего все на своем пути. Если не больше. Весы колеблются и дрожат, так и не перевешивая ни в какую из сторон. Счетчик старается из последних сил, но сдается. Ломается с хрустом. Джин принимает это как данность. — Иногда я хочу тебя сожрать, — убийственно спокойно выдает он. — И совсем не в хорошем смысле этого слова. — О, не волнуйся, это взаимно. А иногда — не иногда, а всегда. Перманентно, блять, чтобы не видеть никогда в жизни больше и забыть нахуй, потому что еще ни один человек, повстречавшийся Джину до Намджуна, с ним такие фокусы не смел проворачивать. Но Намджун смел, еще как. Он подается вперед снова. И на этот раз бежать некуда. Джин и не пытается — оборачивает ладонь вокруг чужой шеи совсем рядом с зашитой раной и призывно тянет на себя, больно сталкиваясь губами; цепко прикусывает за кончик языка, толкнувшегося глубже в рот, и мысленно отходит от здравого рассудка как можно дальше. Потому что здесь его искать — это смеяться над самим собой. Привкус табака и виски царапает горло. От слова «поцелуй» не остается даже понятия, только буквы — это слишком агрессивно и ненормально, чтобы говорить хоть о чем-то, контекстом связанным с романтикой. И вот то самое сожрать, поглотить — куда ближе и понятней по ощущениям, сталкивающим друг с другом, как полярные магнитные полюса. Север-Юг. Минус на плюс. Так, как в прошлый раз, но по-другому: в тот раз они больше исследовали — с присущей легкостью и любопытством, с наигранной иронией, скрытой в уголках глаз. Сейчас — сдирали безжалостно то, что друг от друга прятали, мешая со всем скопившимся и засевшим жужжащей поломанной пластинкой на повторе. Думал ли Джин, что это произойдет снова? Поначалу да, конечно. Когда Сеул все еще был Сеулом, Бангладеш — первыми днями неизвестности, а яркие воспоминания беспардонно просачивались куда не следует и когда не следует. Но потом наступили соревнования, обухом по голове ударил разговор на крыльце. Выплеснулась наружу неприятная правда, режущая глаз. Думал ли Джин, что это произойдет снова, но уже после? Блять, да. Но Намджуну знать об этом совершенно необязательно. — Это все еще ничего не значит, — вяло оправдывается он, стараясь отдышаться перед тем, как снова с удвоенной силой разбиться об Намджуна. — О, на большее я и не надеялся. Намджун не уступает, напирает тоже, ломая незримо выстроенные границы — его ладони сжимают Джина за талию, вдавливая поясницей в край подоконника так, что отчетливо чувствуется холодная линия жесткого пластика. Джин думает, что ненавидит Намджуна все-таки немного больше. И что ненависть — это чувство слишком уж выразительное, огромная честь! Намджун должен гордиться. В голове больше не стоит вопроса — что мы делаем? — потому что здесь и сейчас он кажется столько же неуместным, сколько и нелепым. Ответа все равно нет. Ответа все равно не будет. — Я серьезно, — Джин даже не думает проигрывать, мазком оставляя влажный след поверх изгиба черной татуировки на Намджуновой шее. Прихватывает зубами покрепче за подрагивающее адамово яблоко и протягивает руки под плечами, чтобы обхватить за спину. Намджун ожидаемо шипит и дергается, размашистым движением бедер врезаясь в Джина. Хотел? Ну хотел же? Из груди невольно вылетает короткий стон, всколыхнув мягкие красно-белые круги под прикрытыми веками. Признайся и получи сполна. Но Намджун делает шаг назад, отступая, словно волна отлива по утру, вспенившая раскуроченную когда-то идеально ровную и гладкую береговую линию. — Если серьезно и это ничего не значит, то почему не Кончоль? — и режет, снова беспощадно режет, растаптывая жалкие остатки возведенной стены безразличия. Ха-ха, блять. Ха. Отличная партия, Намджун-а, но не у тебя одного припрятан туз в рукаве. — Ревнуешь, значит, — довольно подмечает Джин, прикусывая онемевшие губы. Любуется, не скрываясь, своим маленьким моментом триумфа. Ну и кто из них теперь в ловушке? — А я разве это отрицал? Все еще Джин. И в полной мере он понимает это только тогда, когда прохладные ладони ложатся ему на пояс брюк, молния на ширинке с характерным звуком расстегивается, а Намджун… Намджун плавно опускается на колени. Окей, Джин согрешил. Возможно не раз и не два, потому что грудь пронзает огромное щемящее чувство абсолютного доверия, которого им двоим так не хватало. Намджун подчиняется, Намджун у его ног в самом что ни на есть буквальном смысле этого слова, а Джин находится по ощущениям где-то между очень плохо и охуеть как хорошо. Ловкость рук и никакого мошенничества, прибавьте сюда еще какой-нибудь пассаж про охуенный рот, а то Джину не придумать, ему, видите ли, немного не до этого — даже смеяться истерически не выходит, потому что работу Намджуна не оценить ни в процентах, ни пятизвездочных шкалах. Вместо звезд — мелкие серебристые вспышки, всполохом рассыпающиеся перед глазами, и вдавленные основания ладоней в чужой затылок, потому что руки нужно куда-то деть, иначе они заживут своей жизнью. Помогите, это пиздец. Еще бы хоть кто-то слышал эти внутренние вопли, было бы тогда куда более продуктивно. И Джин вообще-то сам по себе тихий, это просто Намджун с ним делает что-то не то. Или, наоборот, очень даже то. Потому что воздухом он давится до сухого кашля, а скорость льющихся изнутри нецензурных ругательств растет в геометрической прогрессии и не думает останавливаться. Не думает останавливаться и Намджун. Джин податливо выгибается, сводя напряженные лопатки за спиной. По-мо-ги-те. Но помощи ожидаемо нет. Приходится выбираться самому — хвататься ладонями за ребро подоконника до побелевших костяшек и присаживаться на край, потому что ноги все-таки не держат, колени дрожат, да и сам он уже очень близко к этому самому краю. А что за ним… — Блять, притормози нахуй, господи ж ты боже, — Джин не выдерживает, легконько стукая Намджуна острой коленкой по затылку. — Джун-а! — Я просто соскучился, — то ли в шутку, то ли всерьез отзывается тот, почти что ласково прижимаясь колючей щекой к внутренней стороне бедра. И Джин бы поспорил, но реакции собственного тела сдерживать не получилось бы, даже если очень и хотелось. Но ему этого не хочется. Ему хочется — Намджуна. И в этом эгоизма и жадности столько же, сколько и отзывчивости — он тоже, он тоже пиздецки скучал. — Иди сюда, — просит Джин. Иди ко мне, подтекстом между строк. Джун отзывается. В этот раз — без шуток про ревизию тумбочки, без показного заигрывания и намеренного промедления. В этот раз — слаженным молниеносным туда-обратно, пока мозги все еще не поплавились окончательно, а напоминают про осознанность и безопасность. Джин нетерпеливо раскрывает пошире бедра, напоследок касаясь Намджуна сквозь тонкую прохладную резинку — вот он я, здесь, я близко и жду. Джун кивает. Ему не нужны слова, чтобы понять. Не нужны они ему и для того, чтобы дать ответ. Джуна снова достаточно-много, он снова двигается сначала осторожно, чтобы полностью приняли; Джина вдавливают спиной в мутное стекло и накрывают сплошняком, но эта тяжесть нужная, необходимая. Желание на желание. Только ты и только я. И точные ритмичные толчки резонансом с бешено колотящимся сердцем, мысли в сумбурную кашу разбросанную; ревущее пламя, бьющееся в груди, и четкое ощущение разломленной грани там, где встречается человек с человеком. Аж внутри все сжимается. — Тебе хорошо? — зачем-то спрашивает Джин, падая лицом Намджуну куда-то в ключицы. Потому что ему — тысячу раз да. Настолько, что он себя едва ли контролирует — отчаянно стонет в изгиб искусанного плеча, отдающего солоноватым привкусом пота. — Блять, а ты юморист, — Джун подтягивает соскальзывающего Джина за раскрытое бедро, прижимая к себе вплотную. Больше. Мне нужно больше — тебя. Пожалуйста… И Джин хочет, правда хочет ответить целую кучу всего: отбрить ядовитым замечанием, что ему, в отличие от некоторых, совсем не плевать, и общаться он умеет нормально, и никогда не сбегает вообще-то. Еще сверху можно накинуть бреда всякого для полноты картины, но — он не успевает. Развернувшийся горячий шар в груди разбивается с тонким звоном в ушах на мелкие осколки, а приятная пустота, образовавшаяся под сердцем, импульсом пробегает по венам, захватывая его всего с головы до кончиков затекших пальцев. Достает даже туда, где заканчивается человек и начинается что-то общее, всеобъемлющее, такое огромное, что своим весом превосходит в разы и его, и Намджуна. Намджуна, который в этом уравнении уже давно совсем не переменная, а константа. Пора бы уже признать и это. Джин шумно хватает губами воздух, глотает спертую духоту комнаты, дышит загнанно, притупленным замыленным взглядом выделяя для себя чужую крепкую расслабленную фигуру. Джун сейчас уязвимый и оголенный, пускай они в этой спешке и неразберихе не успели снять друг с друга одежду. Он открытый. И долгожданно честный. И это — опора. А Джин больше — не выброшенная на сушу безвольная рыба, его океан уже давно в свою пучину захватил и отпускать обратно не собирается. Ему на этом мглистом илистом дне — хо-ро-шо. Так, как надо. Но что делать теперь, когда все закончилось? Уходить, не оборачиваясь, чтобы вынырнуть на поверхность? Выгонят ли его обратно, вытолкнут ли, попросив забыть обо всем, как о минутной слабости и наваждении? В прошлый раз отталкивал и выгонял именно он. В прошлый раз — это была его вина. Намджун с тихим щелчком снимает с себя резинку. В оконное стекло бьется ветер. — Я все не определился, — буднично сообщает Джин, когда они располагаются вместе на узком и тесном диване, который натужно скрипит сразу же, стоит только пошевелить рукой. — Нравишься ли ты мне больше, чем бесишь. Намджун тепло смеется ему куда-то в макушку. — Это же ничего не значит, — говорит он так непринужденно, что у Джина в момент внутри что-то крошится в мелкую труху. — Или теперь уже нет? Ну какой же невозможный мудак. — Да ты юморист, — он пихается локтем в живот и недовольно ерзает. — Давай полежим еще немного, а потом я пойду к себе, ладно? Пальцы Намджуна, все еще перемотанные эластичными бинтами — больно смотреть, не смотреть — тоже, — вырисовывают у Джина на предплечье странные узоры. И это почему-то успокаивает. Грязный медицинский халат, заляпанный кровью, висит поверх военной спецовки на спинке старенького стула. Электронные часы на журнальном столике блекло светят четыре девятнадцать утра. Рация молчит. За окном накрапывает дождь. Джин не замечает, как засыпает, убаюканный прохладой Намджуна рядом. Проснется он уже утром. В своей постели и со свежими синяками на коже. И тогда окончательно для себя поймет одну простую вещь — это не Намджун бежал от него. А он — от Намджуна.