на улице разбитых фонарей

×

— Хён, вставай! Мы идем на шоппинг! Призывный вопль разбивает ленивую утреннюю дрему. Джин чувствует, как его кровать скрипит и прогибается под чужим весом, а затем его придавливает к матрасу что-то тяжелое и теплое, подозрительно пахнущее его собственным шампунем. Конечно же это Тэхён. Кто еще. Чимин в такую рань никогда не блистал сшибающим с ног энтузиазмом поиска проблем на пятую точку. Чимин вообще предпочитал поспать подольше, за что ему спасибо большое. Но не Тэхён. Эта поездка, похоже, разбудила в нем все копившиеся желание движа, а тот, в свою очередь, решил разбудить всю округу. Джин открывает глаза. Часы показывают девять утра — сравнительная рань, бесспорно. Давно уже так поздно не просыпался. В Сеуле последний раз, кажется? Но сегодня наступил самый настоящий выходной. Долгожданный день безделия, когда можно совершенно законно не делать ровным счетом ничего. Он так и планировал, собственно. Не вылезать из кровати до вечера. Лежать, лежать и еще раз лежать. Пару раз встать ради короткого перекуса, но — при желании — его получилось бы организовать и в постели. Мечты, однако, имели поразительное свойство обламываться, а жизнь показывать кукиш. Иногда — средний палец. В данный момент жизнь показывала Тэхёна, который будто бы напрочь позабыл о понятиях личного пространства и свой движ решил устроить вот прям сейчас. — Ты с ума сошел, — стонет Джин в сонных попытках отбиться от удушающего захвата Тэхёна. — Дай еще поспать. — Какое спать, — тот пронзительно сопит в ухо и продолжает свое настойчивое мельтешение. — Давай, хён! Чимин вон уже готов! Из глубин комнаты доносится страдальческий вздох. Чимин и правда более готов, чем Джин: и в душ успел сходить, и переодеться, и заодно растечься в прохудившемся кресле у пыльного окна, чтобы выкроить себе дополнительную минутку драгоценной дремы, пока Тэ решил терроризировать Джин-хёна. — А это точно обязательно? — спрашивает он недоверчиво. Тэхён энергично кивает. — И у меня нет шансов отвертеться? — Ни единого, — торжествующе шепчет Тэ. Как ему нравится, что все так хорошо его знают! — Ладно, только отцепись, — Джин уже жалеет. Еще больше он жалеет, когда узнает, что грандиозные планы по шоппингу включают в себя вообще всех. То есть, совсем всех. И Юнги, и Хосока, и Чонгука (само собой разумеющееся), и Намджуна. Куда ж они теперь без них. И все они, кроме Чонгука, который уже напялил на Пепетту цепочку для выгула, от идеи совсем не в восторге. Чонгук без Тэхёна никуда — это понятно. Юнги идет потому, что идет Чимин. Хосок пытается отпереться до последнего, аргументируя все детальной проработкой плана — нужно закончить! И это почти работает, Джин тоже надеется отмазаться за компанию. Но потом Намджун говорит, что смотреть там совершенно не на что, но раз они идут, то идут все вместе. — Мы бы справились и без вас, — ворчит Джин, но это так, по привычке. Намджун, который выглядит сегодня как-то не так как обычно, только лишь хмурит брови и качает головой. Принцип неприметности, похоже, касался вообще всех аспектов их поездки — Джин это понимает сразу же, как только они проходят через душный накуренный холл отеля на улицу. Они в трущобах. Самых настоящих трущобах, что расползаются по карте городских улиц вонючим скользким червяком. Таким жирным и неповоротливым, что больше походит на огромное удушающее кольцо, подбирающееся к самому центру. Дакка была грязной. Не просто грязной, а очень грязной. Мусор и нищета, кажется, захватили каждый угол столицы. Куда ни посмотри — хаос из ржавых машин, искореженные велосипеды, слои многолетней пыли, слетевшая напрочь краска и свалка. Самая натуральная свалка, как будто бы кто-то не довез отходы до места назначения и вместо этого перевернул контейнер вверх дном. Вода в лужах была либо бензиновой, либо желтой. Прямо рядом здесь же торговали несвежим мясом, разделывая куриные тушки кривыми ножами. Люди галдели, ругались, плевали; пили прямо из сломанных пожарных гидратов. Где-то из-за угла несло перегаром и специями. — Ну-у-у… — несмело тянет оторопевший от развернувшегося безобразия Тэхён. — Пошли? — Вы, должно быть, шутите… — Джин придирчиво сканирует свешенные из соседнего окна грязные тряпки, по которым карабкается к балкону облезлый кот. — Почему нельзя остановиться где-нибудь в районе поблагополучнее? Подсказывало ему нутро — оставайся в номере! Не пять звезд класса люкс, но хотя бы относительно чисто и плюс-минус комфортабельно. Мало кто хотел тратить свой выходной на прогулочные экскурсии по помойкам. — Это самый лучший, что здесь есть, — Намджун хмыкает, натягивая синюю панаму пониже на лоб. — Тут все такое, Ваше Величество. — Йа, бессмертный? — Джин замахивается, чтобы наградить ударом ладони по плечу, а потом, наконец, до него доходит. Намджун выглядит до странного по-другому, потому что на нем нет привычной военной формы. Он одет в розовую Джинову футболку, броскость которой перекрывает рабочий комбинезон. Тот самый, который Намджун носил в первые их встречи. И это, честно говоря, прилично так откатывает назад в воспоминания. Окончательно окунуться в них не позволяет лишь то, что они вообще-то и так уже у входа задержались: все остальные успели перейти на противоположную сторону улицы и двигались за угол — тот самый, откуда несло перегаром и специями. — Как же ты заебал, — Джин поплотнее запахивает пеструю гавайку, под которой прячется черная футболка. Намджунова. На самом деле, он в ней обычно спал, просто Тэхён этим утром так торопил, что Джин даже толком проснуться не успел, не то чтобы адекватно гардероб подобрать. — Не думал, что умею быть настолько быстрым, — отшучивается Намджун и догоняет. Джин жалеет, о да. День обещает быть долгим.

×

Если по началу у кого-то (Тэхёна) еще была надежда действительно отыскать любопытный магазинчик и закупиться, то к двум часам эта самая надежда почила смертью храбрых. Дакка, пускай и являлась столицей, но туристов не ждала совсем. Самый перенаселенный город Бангладеша страдал от бедности и задыхался, тонул в реках мусора. Ему было не до приезжих. И пускай они придерживались тактики «не выделяться», местные все равно на них зачастую глазели. Пару раз, кажется, даже путали с айдолами — Чимину пришлось оставить автограф от лица Ыйджина из бигфлоу, а с Джином попросили сделать несколько фотографий. Намджун потом объяснил, что его посчитали актером. Джин не знал, как к этому относиться — вроде и лестно, а вроде, ну… Они все еще шатались по помойке? Процессию неизменно возглавляли Тэхён, Чонгук и Пепетта. Все остальные плелись сзади. Хосок призывно махал, чтобы не отставали. Когда, вроде бы, даже макнэ уже готовятся собираться обратно, а Джин облегченно выдыхает, у них на пути разворачивается настоящий монстр, который вызывает у Тэхёна восхищенный вопль, а у Пепетты — приступ кудахтанья. Монстром оказывается блошиный базар. Ночной кошмар на яву, потому что здесь они явно задержатся надолго: Чонгук уже примеряет себе кепку, Чимин посматривает на браслеты ручной работы, а Тэхён собирается отведать явно перезрелый арбуз едва ли не с рук незадачливого продавца. Приходится разделиться, потому что угнаться за троими сразу не получилось бы. Тэхён потом правда снова встречается с Чонгуком и вроде как даже затевает свидание. Юнги, тем временем, успел ускользнуть за Чимином, а Хосок побежал за Пепеттой. Намджун идет рядом, внимательно отслеживая передвижения каждого, и иногда склоняет голову вбок — прислушивается к звукам в микронаушнике, где изредка докладывают о своем местоположении. Джин чувствует себя странно. Как будто он подглядывает за другими, но при этом и участвует сам, но совершенно точно — не контролирует. Он бы не смог. У Намджуна это как-то получается. Ему вообще нормально — не жалуется и никак не показывает дискомфорта. Только брови иногда к переносице сдвигает и рукой машет в нужном направлении, что значит одно — время вступать Джину. Джин слушается на автомате. Не потому, что согласен, ни в коем случае. А потому, что здесь, в незнакомой обстановке на окраине мира, чувствует себя чужим. И адаптироваться кажется проще, чем качать права. Впрочем, ненадолго. Короткое помутнение рассудка на блошином базаре не продлилось и двух часов, а их импульсивные покупки ограничились парой соломенных шляп (в одной из которых теперь щеголяет Джин), тремя брелоками с изображением Аллаха, потому что с достопримечательностями не нашлось, и корзиной. Нафига им корзина никто так и не понял, как и то, кто ее купил. Возникали смутные подозрения, что это был Тэхён, но тот не сознавался. В корзину решают поместить порядком перебесившуюся Пепетту, а сами — приземлиться на краю рынка в дворике небольшого кафе, еда в котором выглядит съедобной. А значит, имеет больше шансов на успех оказаться действительно неплохой. От риса с овощами и лепешками все приходят в неописуемый восторг. Еще бы — после таких-то прогулок рад будешь самому малому, аппетит-то никуда не делся! Но все-таки проголодались они недостаточно, чтобы притрагиваться к курице. Она подозрительно пахла, а потому ее аккуратно отставили подальше. На всякий случай. Взмокшие после изматывающей беготни и разморенные солнечной духотой, они устраиваются под огромным выцветшим пляжным зонтом. Объявляют тихий час. Становится на какой-то момент и правда тихо. Так как дворик прилегал к рынку, то на выходе раскинулись полосатые замызганные палатки, смутно напоминавшие те, что использовали на праздничных ярмарках. Праздником там и не пахло, но скудные развлечения все-таки предлагались: фотобудка по тройной наценке, стрельба по мишеням и воздушный хоккей. Губы Джина трогает слабая улыбка. Какая ирония — когда-то давно, на светском рауте, он стрелял по мишеням тоже. Там воспоминанием остался шестьсот шестидесят шестой господин-миллионер-миллиардер в парном ему костюме Кроули и выигранный брелок альпаки. Забавно, что с Арджеем с тех пор Джин не расставался. А о том, благодаря кому им обзавелся, даже не вспоминал. И не вспомнил бы, если бы не эта палатка. Сейчас рядом с ней ошивается Намджун. Джин осторожно поднимается с пластикового стула, не желая привлекать к себе лишнего внимания, и захватывает со стола две таки и десяток круглых пойш. — Постреляем? — Намджун приглашающим жестом предлагает выбрать винтовку. И почему-то подмигивает владельцу. Джин мотает головой, но все равно бутафорское оружие в руки берет в обмен на монеты — не зря же их умыкнул, сам за себя заплатить может. — Я промажу, — говорит он и краем глаза смотрит Намджуну в профиль. Тот жмет плечами, машинальным движением руки проходясь по прикладу. Для него не имеет значения, настоящая перед ним винтовка или фальшивая — это всегда винтовка. — В этом и есть суть. — В проигрыше? — Джину почему-то становится смешно. — В попытке, — настаивает Намджун. Речь шла не о стрельбе по мишеням, конечно. Джин это понимал. Намджуну всегда каким-то невероятным образом удавалось задевать двойное дно тогда, когда контекст ситуации вообще этого не подразумевал. Но нужно сосредоточиться. Не думать о всяком. Не думать о Намджуне. Не думать о них. Из глубин дворика донсятся хриплые завывания радио. С традиционных мотивов оно перескакивает внезапно на европейщину — Feels Like Summer. Джин готовится и целится, прищуриваясь одним глазом. Намджун незаметно отходит назад, прикладывая свою винтовку к плечу. Он почти уверен, что мажет. Но когда опускает руки после своих десяти выстрелов, то видит перед собой не пирамиду, а разбросанные в разные стороны по полке жестянки. Хозяин скалится и аплодирует. Намджун кладет винтовку на место. Говорит что-то на бенгальском. В руках у Джина оказывается брелок с плюшевой синей коалой, нелепой и дурацкой. С полуприкрытыми глазами, словно она спит уже. — Это Койя, — говорит Намджун таким тоном, как будто бы ничего не произошло, как будто бы — все нормально, так и должно быть. — В пару к твоему Арджею. И тут Джина осеняет. Да ну нахуй. Да не может такого быть! Тогда он все списал на Намджуновы привычные подъебки, но сейчас… Сейчас далекие воспоминания заиграли новыми красками. Пазл сложился. Удивительно — но Тэхён со своими безумными схемами оказался прав. От начала и до конца. — Это был ты, — пораженно выдает Джин. — Это ты пожертвовал полтора миллиона баксов, это ты… Намджун коротко кивает. И лыбится еще, собака, довольно так! Ну просто невозможно. — Ким Намджун! — срывается Джин, явно пробуждая всю округу. — Вас ждет очень серьезный разговор! А если серьезно, то… Это какой-то пиздец. Вечные недомолвки, вечные тайны, которые все чаще выплывают на поверхность, вечное молчание и немой крик, застрявший в груди, вечное раздражение, чешущееся под ребрами, вечное натянутое напряжение — вечный беспорядок в голове. И все это — Намджун. Джин теряется в том, что у него просыпается внутри, и потому предпочитает лучше действовать, чем самому тонуть — волевым движением хватает Намджуна за воротник собственной футболки и тянет изо всех сил на себя. — Еще раз мне соврешь, и я… — шепчет он Намджуну прямо в его нагловатую бесящую улыбку. — Ты не спрашивал, — прилетает рикошетом в ответ. Джин думает, вмазать Намджуну или все-таки его поцеловать. Его дилемму разрешает короткий кивок головы вбок — Намджун кидает быстрый взгляд в сторону их столика. А затем медленно кладет Джину руку на талию и осторожно разворачивает снова лицом к палатке, чуть ли не сталкивая нос к носу с хозяином, что пересчитывает выручку на огромных деревянных счетах. — Что ты делаешь? — шипит обескураженный Джин. Реально, что происходит-то вообще? Когда Джин уже поймет? — Подслушиваю, — Намджун останавливает свой показательно заинтересованный взгляд на ассортименте игрушек. — Намджун! Айш, — талию Джина предупреждающе сжимают покрепче, призывая быть потише. — Это как минимум неприлично. — Если бы они не хотели, чтобы я их слышал, то выключили бы связь, — спокойно возражает Намджун и задумывается, прежде чем добавить. — К тому же, они говорят о нас. О, а это уже… Любопытно. — И что говорят? — возражения сами собой испаряются. — Хочешь послушать? — Намджун лезет в карман, доставая маленькую коробочку. В черном кейсе — второй микронаушник. — Спрашиваешь еще, — Джин закатывает глаза на провокационную ухмылку. — Ну-ну. Так уж и неприлично, да? — поддевает Намджун. За ним, как и всегда, остается последнее слово.

×

Дебаты начинает Чонгук. — Я вот одного не могу понять, — он посасывает через трубочку кока-колу, теплую от жары. — Что между ними происходит? — Очевидно — они трахаются, — на удивление, отвечает ему Юнги, устроившийся рука к руке с Чимином. — В смысле просто трахаются? — встрепенувшийся Тэхён в корне не согласен. — Вообще-то, они влюблены. Юнги заходится приступом долгого смеха. Настолько долгого, что приходится потом отпаиваться Чонгуковой колой, потому что икота. — Я не понимаю, что в этом смешного, — Тэхён хмурится. — Все только и орет о том, что они друг в друге по уши вообще-то! — Это, безусловно, да, — рассуждает Хосок, приоткрывая один глаз. — Я за Тэхёна. — И я, — Чонгук ну совсем незаметно косится в сторону Намджуна и Джина. — Там явно что-то есть. Чимин молчит, уставившись нечитаемым взглядом на оголенную коленку Юнги, выглядывающую из-под задравшихся черных шорт. Другим делом занят явно, отвлекать не надо. — Вот! — Тэхён победно хлопает в ладоши. — Три против одно, победа большинства. — Не-а, — тянет Юнги. — Вы просто не знаете, что в этом уравнении есть одно но, которое перевешивает все ваши за. — Такого но не существует, — гнет свое азартный Тэхён. — Ты его только что выдумал, чтобы блефовать. Юнги качает головой. — Мон никогда не влюблялся. — Ой, ну и что, — фыркает Тэхён. Не аргумент, а чушь какая-то. — Вы все говорите, что вам нельзя и опасно, но что это тут у нас? — Ты не понимаешь, — Юнги крутит в руках пустую бутылку от колы. — Дело не в запрете, хотя он тоже тут не последнюю роль играет. Хосок резко бледнеет. — Я за Юнги, — он кидает короткий взгляд на Тэхёна. — Э, помнишь, мы тогда с тобой говорили… До Тэхёна доходит. — Он другой, — говорит он почти неслышно, откидываясь на стул. Наступает тишина.

×

— Думаю, нам хватит, — Намджун прокашливается, осторожно вытаскивая микронаушник из чужого уха. У Джина сползает улыбка с лица. Что это, черт побери, все значит? — Это правда? — осторожно спрашивает он, хватая Намджуна за предплечье, когда тот собирается уйти обратно к столику. Он смотрит на руку, выделяющуюся белым пятном поверх черных татуировок. — Мне было четырнадцать, когда отец увидел меня с девочкой. Это не было концом света, просто хорошая порка, — слабая улыбка. — Спустя пару месяцев он поймал меня с парнем. Оборвал все мои контакты с друзьями и увез окончательно в часть. С каждым словом, так легко вылетающим из чужого рта, Джину все больше хочется встать под горячий душ и хорошенько вымыться. У него крошится сердце. Намджун был всего лишь любопытным подростком. А растили из него — ребенка войны, что должен слепо следовать по указке и не нарушать правил. Отцы так не поступали. Максимум — воспитательные беседы какие-нибудь, ну, окей, если слишком уж хочется, то можно и изредка ремнем, но не злоупотреблять. Влюбленности, как и всем остальным универсальным понятиям, следовало учить. А не наказывать за то, чего и не было. Джину это было близко. Не в той степени, что у Намджуна, конечно, но все-таки. Его родители разошлись сразу же, как только он стал совершеннолетним. Отец сказал, что его держали только обязанности перед сыном. Мать винила во всем Джина. Равнодушие, наверное, в целом даже лучше, чем такая злость. Но все оно болело. И будет продолжать болеть всегда. — А когда погиб отец, обо мне стал заботиться дядюшка. И там уж тем более не до этого стало. В глазах у Намджуна — темнота. Джин кусает губы. — Знаешь, ты прав, — голос почему-то охрипший. — Нам действительно пора. Но свою руку с чужого предплечья он не убирает. Ему почему-то кажется, что если уберет ее сейчас, то потеряет Намджуна навсегда. И когда это стало его так сильно волновать?

×

— Вы тут пятнадцатый год не вспоминали еще? Что-что, а в стирании неприятного осадка Намджун действительно знает толк. Его лицо ничем не выдает произошедшего пару минут назад разговора; у края глаз снова расползаются лучистые смеющиеся морщинки. — О не-е-ет, — Хосок закрывает ладони руками. — Только снова не это. — Ну почему же, я очень хочу присоединиться к клубу сплетен, — Намджун легко подмигивает остолбеневшему Тэхёну и садится рядом с Юнги. Юнги ворчит, что жарко и чтоб вообще отвалил, но все равно кладет голову на плечо. — И что за сплетня? — с опаской выспрашивает Тэ, закидывая ногу на Чонгукову. — Я умоляю, Намджун, — Хосок начинает причитать, вознося к небу молитвы несуществующему богу. — Что угодно, но не опять! — Да ладно, Хоби, — Юнги машет рукой. — Забей. У них все равно ничего на нас нет. — Уже эта фраза подтверждает все, что я скажу дальше, ты в курсе? — Намджун склоняет голову над Юнги. — В курсе, — Юнги расслаблен, потому что уверен. — Но ты не посмеешь. Сильное заявление, амбициозное поистине. Выгорит или нет? — Ну так что там, ну что-о-о! — Тэ мечется из стороны в сторону от сжигающего изнутри любопытства. — Даже мне стало интересно, — хмыкает Джин в стакан. Намджун делает драматичную паузу. О, блядские небеса — не выгорит. Юнги понимает это слишком поздно и ощутимо напрягается. Хосок знает с самого начала, а потому обессиленно роняет голову на стол. — Они спали, — о да, Намджун наслаждается моментом мстительного триумфа. — В пятнадцатом году. Наслаждается он и тем, как у всех картинно падают челюсти на стол. — Че?! — Реально? — А я всегда знал! Черт, Чимин! А Чимин, на удивление, реагирует спокойно. Даже индифферентно — жмет плечами. — Бывает, ну да, — бурчит он на встревоженный взгляд Юнги. — Мы обещали похоронить эту тайну в могиле! — негодует Хосок, стуча кулаком по столу. Пепетта просыпается, осоловело выглядывая из корзины. — Ну, могила будет братская, — невозмутимый Намджун мастерски держит лицо, но потом все-таки ржет. — Этой ночью я тебя убью, — искренне обещает Юнги шепотом, почти на ухо. — Ты меня слишком ценишь, — прилетает ему неизменное в ответ. И, черт возьми, Намджун прав. Ну и естественно — оставляет последнее слово за собой.

×

Сегодняшнее число Тэхён совершенно честно мог записать в один из лучших дней в своей жизни. Настолько отличных и по-настоящему приятных у него было не так уж и много: выпуск Джин-хёна и его получение лицензии; знакомство с Чимином в больничном кафетерии после безумной пятничной смены; долгожданный переезд от родителей, которых любить лучше на расстоянии; находка в виде неприметной танцевальной студии и редкие походы по антикварным лавкам в одиночестве. Пожалуй, на этом все. Такие дни щедрились на моменты. Моменты, которые приносили искреннее счастье. И да, они в основном были связаны с другими. Не подумайте ничего такого, Тэхёну и самому по себе жилось хорошо, просто ту самую искру, которую разжигал пожар, приносили ему близкие. Сам он горел перманентно и ярко, но дровишек добавить, чтобы было бесконтрольное УУУХ в небо — это не о нем, это о друзьях и близких. Сегодня все прошло замечательно. Захватывающая прогулка по трущобам, которая несмотря на грязь и вонь, подарила легкий приключенческий шарм и колкий адреналин на кончиках пальцев; двухчасовые хаотичные шатания по блошиному рынку под солнцем до соленого пота на губах; миролюбивый обедо-ужин в тихой кафешке простой, но сытной едой — что может быть лучше! И все это — вместе с Чонгуком. И все это — вместе с Джин-хёном и Чимином. И все это — вместе с интересным Хосоком, понимающим Юнги и непонятным Намджуном. Тэхёну почему-то чувствовалось, что несмотря на все отличия и противоречия, лучшей компании для этого дня было не сыскать. Они все складывались в единый пазл, кусочек к кусочку прилегали, чтобы образовать красочную картину. Местами абсурдную, местами излишне драматичную, но не в этом ли вся суть? Это было… По-семейному тепло. Тэхёну думалось, что все наконец-то встало на свои места. Потому что было спокойно, где-то внутренне — Джин-хёну рядом с Намджуном, Чимину — с Юнги. Хосок просто ощущался константой, без которой бы ничего не получилось. Ну и Пепетта, да. Не стоило забывать и о ней. И все это получилось так чудесно, что своему счастью даже не верилось — настолько хрупким и ценным оно вырисовывалось в перспективе. Всегда бы так. Но потом они едва не миновали фотобудку, и Тэ не мог позволить себе упустить шанс запечатлеть момент. И именно тогда — пошел разлом. Потому что Чонгук покачал головой и сказал, что в другой раз, может быть. Как-нибудь потом. Команда Намджуна согласилась без сомнения. Но — почему? Что такого было в фотокарточке на память? Странное ощущение едкого подозрения неприятно ужалило в шею. Купол искрящегося счастья дрогнул, ставя под вопрос реалистичность всех ощущений, что бурлили внутри. Неужели все это — радость, единство, симпатия — было на самом деле иллюзией? Тэ не любил, когда ему врали. Но еще больше он не любил, когда он врал себе. После долгой прогулки они разбрелись по отелю — они с Чонгуком нашли неприметное местечко первого этажа с допотопным пузатым телевизором — раритет! — и уселись напротив него, чтобы остаться наедине. Тэхён так и не смог устроиться комфортно на Чонгуковом плече. Все ворочался под истошные скрипы прохудившейся софы, пока Чонгук бездумно перещелкивал три канала по кругу. Липкое ощущение тревоги не покидало его. Почему, почему, почему — нескончаемо проворачивалось в голове заевшей пластинкой. Ну и правда — почему? — Что такое? — не выдерживает первым Чонгук, прихватывая Тэ за локоть, когда тот по неосторожности заезжает ему по ребрам. — Тэ-Тэ? — Все нормально, просто… — он закусывает губу и морщит нос. Нет, это какой-то бред. Сам себе придумал, сам себя накрутил — ну бывает, ничего такого. — Просто? — продолжает Чонгук, покрепче сжимая пальцы у него на локте. Ничего такого же, да? Ладно, Чонгук должен понять. В крайнем случае, посмеются вместе, и отпустит. — Просто… — Тэхён жмурится. — Почему ты отказался фотографироваться? По лицу напротив пробегает тень. Чонгук откладывает пульт в сторону, ловя свободной рукой Тэхёна за ладонь. По телевизору проигрывают какую-то слезливую мелодраму — главная героиня что-то причитает на бенгальском, а затем бросается на шею к своему любовнику. У Тэхёна очень нехорошее предчувствие. — Мы не можем, — губы сжимаются в тонкую линию. — По-хорошему, нас для гражданского мира вообще не должно существовать. Чем меньше мы оставляем следов, тем меньше шанс оказаться найденными. Помнишь, мои хёны когда-то говорили об осторожности, которую нужно соблюдать, чтобы в случае чего близких не задело… Тэхёна как молнией прошибает. Спину холодит, к груди подкатывает нестерпимый жар. — Это все для вас — просто улика? Глаза Чонгука расширяются. — Нет! Тэ, ты что? — он пытается поймать чужой спрятанный взгляд. — Для меня — никогда нет. Тэ выдавливает горькую усмешку. Это явно половина правды. — Но? Чонгук хмурится. — Тэ-Тэ, ты чего? — Какое там «но», я спрашиваю, — шепчет Тэхён, резко поднимая подбородок. Чонгук мрачнеет все больше. — Наша работа связана с рисками, — начинает он отдаленно знакомым. И пускай оно знакомо, но что там дальше — страшно. — И? — И если что-то пойдет не так, то мы не должны оставить за собой сантиментов, — Чонгук явно говорит не своими словами. Это больше смахивает на инструкции Намджуна, заученные наизусть, а оттого звучат они механически сухо. Режут там, где тоньше всего. Бьют туда, где больно. — Скажи по-нормальному, — Тэхён прикрывает глаза, с трудом сглатывая липкий ком, подкативший к горлу. — По-человечески. Он и сам не замечает, что дрожит. И мягкие поглаживания Чонгука, которые вроде бы должны эту дрожь унять, совсем не успокаивают. Его хочется оттолкнуть и убежать подальше. Скрыться от чужих глаз, чтобы слабости не видели. Но Тэхён держится. Только отодвигается чуть, чтобы вплотную не сидеть уж совсем, а то дышать так тяжеловато. — Никаких напоминаний о моем существовании, типа там вещей памятных, безделушек и прочего… Нельзя, чтобы они были. Если я вдруг на задании умру. Они могут не успеть забрать тело, тогда другие выйдут на поиски или попытаются опознать. Понимаешь? Каждое слово — звоном по ушам. Внутри все трещит по швам. Купол беззаботного сегодняшнего счастья осколками летит прямиком в сердце. Чонгук может погибнуть. Завтра. А если не завтра, то в другой раз, когда шальная пуля найдет свою цель и сможет догнать. Чонгук погибнет. А у Тэхёна не останется на руках ничего, кроме воспоминаний. Потому что на него даже медицинской карты с анамнезом не имелось — тогдашняя попытка ее поисков не была ошибкой в базе данных или сбоем системы, она-то как раз все выдала по правде. Присутствующее отсутствие. Ноль, который есть, но которого как бы и нет. Тэхён любил, когда в его тепло подкидывали дровишки и давали искру, что превращала в пожар. Но зачастую забывал, что огонь — это больно. Что в нем могли сгореть дотла, умереть в мучениях. А если и выжить, то остаться со страшными ожогами на всю жизнь. Призрачным было не счастье. Призраком оказался сам Чонгук. И это не отпускало.

×

— Э-э-э, привет. Ты тоже на крышу хочешь? Чонгук вообще-то не так планировал начать этот разговор, если уж и начинать. Он думал разложить все по полочкам с Чимином уже после, когда время будет куда более подходящим, но тот возьми да появись на ступеньках последнего этажа у закрытой двери на пожарный ход — и что тут делать? С Тэхёном все как-то скомкано вышло, косо и криво. Не так, как обычно. Нет, конечно, Тэ был в курсе уже давно, просто не до конца наверное. Чонгук понимал, что на осознание таких вещей требовалось время. Понимал, что в принципе момент неудачный, да и не стоило, но Тэ настаивал, а полуправду говорить не хотелось, потому что это как-то нечестно. Понимал он и то, что Тэхёна следует оставить в покое — хотя бы сейчас. И самому голову проветрить. В идеале — в одиночестве, конечно, но жизнь от идеалов далека, как они от Сеула, поэтому обстоятельства рисуют Чимина, подслеповато уставившегося в погасший экран телефона и загораживающего путь на крышу. — А? — чужое появление явно выдергивает его из собственных мыслей, поэтому требуется долгая минута, чтобы сообразить что к чему. — Пойдем на крышу, говорю, — Чонгук кивает в сторону двери. Чимин оборачивается. — Но дверь же закрыта, — да, на загрузку мыслительных систем, связанных с восприятием реальности, тому похоже реально нужна даже не минута, а целых две. — Ты меня недооцениваешь, — Чонгук вздергивает уголок губ и лезет в карман. Там бренчит связка универсальных отмычек. С того случая на крыше и полетом Юнги на асфальт он заручился всегда носить их с собой. Честно говоря, до сих пор применять не приходилось, да и удивить мастерством хотелось первым Тэхёна, чтобы фокус заценил, но да ладно. Сегодня все шло не так, как планировалось, поэтому и хрен с ним — в другой раз будет как надо. — Подсвети, — просит Чонгук, указывая на смартфон в Чиминовой ладони. — Ох вау, ты еще и взломщик, — тот промаргивается, с толикой любопытства подглядывая через плечо. — А жонглировать умеешь? Дверь с лязгом поддается. Из приоткрытой щели поддувает горячим вечерним воздухом; в темноту лестницы вырывается яркая полоска малинового света. Занимается закат. Садящееся солнце выглядывает из по-под грузных лиловых туч. И когда только их ветер пригнать успел? Ночью, наверное, будет дождь. Может, и шторм тоже — с прогнозом погоды сверялись утром, а он здесь был переменчив. — У меня много скрытых талантов, — Чонгук жмет плечами, пропуская Чимина вперед. — Но в цирке я еще не выступал. Чиминов смешок едва ли не улетает вместе с ним прямиком по покатой крыше вниз за бортик — спасают только быстрые реакции Чонгука, который успевает схватить за шиворот сзади и подтолкнуть ближе к перилам. — Эй, осторожнее! Пульс подскакивает бесконтрольно. Чонгук мысленно считает — сто двадцать шесть ударов в минуту. Да, сегодня совершенно точно все шло не так, как надо. — Без страховки даже мы таким не занимаемся, — подчеркивает он, когда они все-таки устраиваются на гребне, вытянув ноги вперед. Крыша металлическая, но уже не такая обжигающая, как днем — успела к вечеру подостыть, поэтому печет приятно, греет даже. — Я случайно, — оправдывается Чимин. — Просто шутка смешная была. Чонгук ведет плечом и молчит. Провисает момент неловкой тишины. Обычно, когда они с Чимином находились в одном пространстве, то он болтал о всякой повседневной ерунде типа фильмов или игр. С диалогами ни о чем дежурство на кухне за мытьем посуды шло споро. У них никогда не было цели узнать друг друга поближе. То есть, Чимин — лучший друг Тэ, конечно, но для взаимного уважения со стороны необязательно сближаться. Дело приняло совсем иной оборот, когда в игру вступили чувства Юнги. Чонгук и до этого в курсе был, но что они вот такие и их прям много — увидел только в момент, когда на глазах хёна проступили первые слезы. Юнги очень редко плакал. Реже Хосока и его самого, Чонгука. Возможно, с Намджуном он позволял себе больше, чем показывал. Возможно — потому что насчет Намджуна вообще ничего точно сказать не получалось, когда речь заходила о сантиментах. Да что уж там — Юнги не плакал, когда под завалами обнаружился сам Намджун. Но плакал тогда, когда нашли Чимина — живого и относительно здорового, хоть и пришибленного чуть и с сорванным голосом. Это были слезы облегчения, спавшего напряжения и счастья. Юнги переживал. Юнги был влюблен. — Ты прости, если я что-то испортил, — наконец собирается с духом Чонгук, уставившись на малиновую линию горизонта над крышами. — Я не хотел. — Я знаю, — Чимин кивает головой и слабо улыбается. — Он тебе дорог. — Ты не представляешь насколько, — Чонгук поджимает ноги к груди и обнимает колени. — Мы с ним уже пять лет в тандеме работаем, семь лет знакомы, и это просто так не… — Эй, — Чимин кладет ладонь на плечо и мягко похлопывает. — Все нормально, правда. Ну как это нормально, если Чимин стал зашуганным внезапно? Ничего это не нормально. — Ты ему дорог тоже, — Чонгук смаргивает. — Поэтому я не против. Мне бы хотелось видеть, как он чаще улыбается. Он это заслужил. Чимин тихо вздыхает, прикрывая глаза, но руку с чужого плеча не убирает. Наверное, это усталость. Хотя не совсем — так скорее вздыхали люди, которые запутались. И Чонгук уже даже готовится расспросить, чтобы узнать побольше, но его опережают: — Ты расскажешь? И он рассказывает. Потому что хёны — это причина, по которой он до сих пор свободен и жив.

×

— О? Я думал, ты с Чимином? Хосок даже не оборачивается. Юнги знает, что ему это не нужно: они уже давно могли с легкостью узнать друг друга по звуку шагов — от профессиональных привычек никуда не денешься, а даже если и захочешь, то все равно не убежишь. Он опускается на облупленную скамейку рядом. Хосок сидит задумчиво, чуть ссутулившись, и смотрит затуманенным взглядом в пустой резервуар, что предполагался стать гостевым бассейном под открытым небом. Возможно, когда-то он и был, но сейчас — на пожелтевшем дне валялся лишь хлам и мусор. Дакка, без преувеличения, являлась огромной свалкой. Что тогда, три года назад, когда их внедрили в качестве подмоги во время террористического конфликта с Мьянмой; что сейчас, когда условная служба Намджуна в семьсот седьмом спецназа антитеррора была позади. Дакка навевала некоторые воспоминания. Они тогда оказались в самом пекле и пообещали себе, что если выберутся, то непременно станут другими — изменят хоть что-то в своей жизни, чтобы не бояться и не жалеть. Изменили ли они? Наверное. Изменились ли сами? О да, это точно. — Его хрен найдешь, — отвечает Юнги после долгой паузы. — Да и нам с тобой… Хосок резко дергает плечом, но не меняется в лице. — Сегодня ночью будет дождь, — он поднимает голову вверх, наблюдая за тем, как тяжелые лиловые тучи грозно нависают над ними. — Сильный. Может быть, шторм. Юнги вздыхает. Другого он, конечно же, и не ожидал. Во-первых, потому, что эта была старая история. Во-вторых, потому что они никогда это не обсуждали. Не то чтобы там было что-то такое, что обсудить стоило, но сегодняшнее громогласное объявление Намджуна на определенные мысли натолкнуло, заставив внутри дернуться то, что не отзывалось уже долгих шесть лет. Седьмой год пошел. Как же быстро летело время… — Хоби, — Юнги прикрывает глаза, пытаясь подобрать нужные слова. Но нужных слов, как обычно, не находится. Хосок склоняет голову вбок и щурится. — Честно говоря, я даже прикинуть не могу, что ты от меня хочешь услышать, — он жмет плечами, говорит без злобы и обиды. — Мне дать тебе свое благословение, Юнги-я? — отрывисто смеется. — Так нет, по этому вопросу лучше к Намджуну. Или повспоминать, может, как нам было здорово вместе? Тоже нет, мы ведь даже не бывшие. Это была абсолютная правда. Юнги никогда не считал Хосока бывшим — звучало оно как-то неправильно, лживо. И это не потому, что бирка, бирка — это нормально, отличный способ сортировки, — а потому, что не про них. Хосок являлся кем угодно, но не бывшим. Они не расставались даже толком, за них все решили обстоятельства. Просто однажды оно прекратилось. Просто однажды — они пришли к молчаливому обоюдному согласию перестать, переступили через условную точку и продолжили свой путь дальше. Такое случалось. В их жизненной ситуации — и не только такое. — Нам стоило поговорить раньше, — Юнги не гордый, Юнги свою ошибку принимает. — Просто тогда было страшно делать сложнее, чем оно было. Между ними не проскакивала искра и не зарождалась красивая, мифическая любовь. Между ними не было и порывистой сумасшедшей влюбленности, что ослепляла и заставляла видеть мир лучше, чем он являлся на самом деле. Они просто друг друга знали. — Конечно, — Хосок усмехается. — Но сейчас нам просто об этом судить. Тогда мы были слишком юны и напуганы. И это тоже — было правдой. Семь лет назад их приговорили к пожизненному сроку по сфабрикованному делу. Между бесконечными судебными заседаниями они коротали дни в изоляторе. Они были одни, совсем одни в огромном мире, что по щелчку пальцев стал еще более неприветливым и враждебным. Помощи никто не ждал — тогда в их картине еще не существовало Намджуна. Тогда существовали лишь холодное отчаяние и одиночество, что свербили гнилой дырой под сердцем. И заглядывать в эту внутреннюю пустоту, что стала практически осязаемой, было страшно. Но вместе — терпимо. Они друг друга понимали. — Иногда мне кажется, что если бы… — Юнги запинается. Он до сих пор не хочет это произносить. — Нет, — решительно отрезает Хосок. — Ты знаешь, что нет. Юнги думалось, что Намджун вообще с самого начала был в курсе. На самом деле, он только догадывался конечно, не больше, но эта его проницательность все равно решала. Они с Хосоком старались быть незаметными и никак виду не подавали. Они не смогли прекратить, когда выбрались — все еще чувствовали отчуждение и внутреннее отторжение. Чонгук — совсем еще несмышленый, острый подросток; Намджун — безоговорочно берущий на себя ответственность, но кажущийся поначалу кошмарно отдаленным… Они были потерянными. И чтобы не выжить из ума, но выжить — опирались друг на друга так, как могли. — Мне жаль, — честно говорит Юнги. Да, ему действительно жаль. — Не надо, — Хосок мотает головой, потому что поздно. — Я думаю, что оно закончилось тогда, когда мы поняли, что мы друг в друге больше не нуждаемся в том смысле, в каком нуждались тогда. Это… Полуправда? Юнги не уверен. До сих пор. То есть, да — они нашли друг в друге способ справиться с давящим одиночеством и заглушить орущее в груди отчаяние. Но было ли там что-то, кроме этого? Они вроде как решили, что нет. Но… Место для сомнений все же оставалось, потому что оборвалось оно совсем не потому, что им так захотелось. — Когда-то оно болело, — впервые за семь лет он признается — то ли просто вслух оформляет, то ли утверждает перед самим собой. Хосок кивает. — Но то, что болело, уже прошло. Они никогда не говорили друг с другом о чувствах. Потому что их, вроде как, и не было. По крайней мере тех, что романтично описывают в книжках. У них не было флирта и не было свиданий. У них были — короткие сдержанные улыбки, брошенные невзначай. У них не было комплиментов и широких жестов, кричащих о привязанности. У них были — короткие похлопывания по плечу и переплетение пальцев ночью, когда никто не видит. У них не было признаний, они не давали друг другу никаких обещаний. Они просто рядом — были. И это, конечно, не любовь. Скорее — вынужденный панический крик о помощи, который прохожий услышал и из ямы вытащил, потому что узнал в пострадавшем себя. — Иногда я думаю о том, что мы никогда не были Намджуну хёнами, — подает голос Хосок, гипнотизируя взглядом сдутый футбольный мяч, валяющийся у проржавевшего бортика бассейна. — То есть, мы же его старше. И мы оба знаем, что тогда он, скорее всего, больше всего нуждался в том, чтобы мы пришли к нему и сказали — хёны здесь, хёны тебя поддержат… А он… И мы… — Хосок мотает головой и шумно сглатывает. — Ну, ты знаешь. О да, Юнги знал. Знал даже получше Хосока — бывший лучший друг, то есть теперь нынешний вроде как, но тогда — определенно бывший, вот уж точно где можно бирку-то наклеивать. Когда Намджун узнал, то он не давал ни советов, ни инструкций. Вообще не лез и подробностей выловить не пытался, потому что личное — это личное. Попросил только быть предельно осторожными, мол, как бы чего ни случилось, если увидит кто не свой. Юнги тогда списал это все на легкую профдеформационную паранойю и излишний максимализм, потому что Намджун и сам тогда только вышел из своих подростковых лет. Позже только понял, что Намджун не спрашивал и указаний не давал, потому что доверял. А просил быть осторожными, потому что действительно волновался — за них с Хосоком. И не зря. Потому что оно случилось, Намджун как в воду глядел. Только не с Юнги и не с Хосоком. А с ним самим. И сколько бы потом ни повторялось, что никто там не виноват и что Намджун полностью в ответе за совершенные ошибки — тяжесть вины еще долго сдавливала грудь. Моментами иногда — до сих пор. Наверное, именно поэтому они так и не смогли поговорить. Чего зря ворошить прошлое, если его обрывки, не самые приятные, иногда и так напоминают о себе? Юнги наощупь находит руку Хосока и крепко сжимает ладонь. — Вряд ли сейчас можно что-то поменять, — спокойно говорит он. — Мы так привыкли, да и Мон, кажется, справился. — Это да, — Хосок переплетает их пальцы. — Я бы на его месте точно не выжил. Плечо Хосока касается его плеча. Юнги, как и тогда, семь лет назад находит в этом покой. У них, может, и не было никогда особенных чувств или возвышенных отношений. Но это, как и было константой, так ею и оставалось. — Но иногда мне кажется, что он даже не понимает, насколько мы ему благодарны, — бурчит Юнги, горько усмехаясь. — Придурок. — Нам с ним очень повезло, — Хосок снова поднимает глаза к хмурому небу. — И мне с тобой — тоже. Юнги фыркает. Ну да, как же. — Вспоминай это почаще только, а то иногда очень не хватает, знаешь ли, — язвит он, по привычке отшучиваясь. У них с Хосоком поразительно отличались жизненные ориентиры — Хосок никогда к взаимности не стремился, он ее не искал. Он не мог, как Юнги, просто взять и влюбиться в какого-нибудь баристу, что варил самый лучший кофе в Сеуле — концепт отношений, как таковой, его никак не задевал и не трогал. Юнги даже немного завидовал. Совсем чуть-чуть. Потому что чувства приносили проблемы. Но и их полное отсутствие, как показывала практика, тоже. Вечная дилемма. Неразрешимый вопрос. — Иди сюда, Юнги-я, — зовет Хосок, и Юнги, как раньше, отвечает. Второе Юнги-я за вечер не режет слух и не истязает больными призраками прошлого. Оно свое, родное, пускай и забытое. Потому что Хосок — это семья. В лоб обычно целовали только покойников. Но не потому, что те умерли, а потому — что отпускали и прощались. Последний поцелуй Хосока, оставивший после себя горячий след его обветренных губ, оказался точно таким же. В его глазах плясали последние отблески малинового заката.

×

Еще добрый час после незабываемой прогулки по трущобам, что всякие ненормальные именовали активным отдыхом, Джин отдыхал по-настоящему. Откисал на балконе в подобии соломенного шезлонга, который выдвигался только наполовину, а потому имел странную форму с непропорционально неправильной спинкой, что под тупым углом заканчивалась коротким глубоким сидением. Перила были загвазданы сухими каплями дурно попахивающего голубиного помета, под ногами во всей своей красе разворачивалась прожорливая пасть голодающего города. Над прохудившимися крышами, сплошь пестревшими хлипкими деревянными надстройками, бельевыми веревками и перекрученными пирамидами антенн, садилось солнце. Тлеющая оранжево-розовым линия горизонта полоснула тяжелое покрывало туч, как будто кто-то перерезал небу горло. Не самый лучший и вдохновляющий пейзаж. Но и, пожалуй, не самый худший. Не то чтобы у Сокджина был выбор — что имели, тому и рады. Главное — относительная тишина и никуда спешить не надо, не за чем гнаться и некого усмирять. Ну прямо сказка. Перетруженные ноги и руки гудели, уставшее тело требовало душа. Сокджин позволил себе порастекаться по шезлонгу еще немного, но затем встал. Да, душ. А потом — в кровать. Отличное завершение вечера, чтобы завтра с утра проснуться вовремя и возможно об этом даже не жалеть. В конце концов, они сюда приехали для исполнения очень важного дела, а до местного склада медикаментов, к которому была привязана гуманитарная команда от их больницы, еще нужно добраться. Но об этом — завтра. Маршрут построен, все предварительные звонки сделаны, заявление в трех копиях распечатано, заполнено и подписано. Они приготовились по максимуму, а значит, могли себе позволить не думать. Хотя бы немного, ладно? Душ, к огромному удивлению Сокджина, оказывается занятым. Из-за двери слышится журчание воды, бледная полоска света выступает по полу в сумраке номера. Странно. То есть, не странно, что Сокджин чужое возвращение пропустил, потому что сидел на балконе, а потому не услышал. Но странно, что никто не обозначился. Во-первых, у тонсэнов, вроде как, намечались грандиозные планы до самой ночи. Во-вторых, когда они приходили, то всегда, вне зависимости от ситуации, первым делом искали Джина и здоровались. Это было негласным правилом, которое не нарушалось на протяжении уже многих лет. Так Джин мог просканировать чужое самочувствие и понять, что все в порядке. Или не в порядке, зависело. Но сейчас — с ним никто не здоровался. Даже на глаза не показался. И вот это было странным. Не настолько, чтобы начать паниковать, но настолько, чтобы напрячься. Джин негромко стучит в дверь. — Чимин? — осторожно зовет он. — У тебя все в порядке? Нет ответа. Джин хмурится и стучит снова, уже громче. — Тэ? И ничего. Только ревущий шум воды. Господи, как же странно. Он пожимает плечами и хочет было отойти, чтобы присесть на постель и дождаться, пока кто бы там ни был закончит принимать душ, но вдруг слышит… Всхлип. Глухой и задавленный, с трудом разобрать-то получается из-за поглощающего грохота. Джин замирает. — Тэ-Тэ? У тебя все хорошо там? Кто-то шумно вздыхает, очевидно пытаясь побороть накатившее рыдание, но не справляется — снова всхлипывает, затыкает себя, не отвечает. Все внутри поджимается. Сердце, громко ударив по грудной клетке, падает куда-то вниз, в желудок. — Тэхён! Джин со всей силы хлопает раскрытой ладонью по хлипкой двери. Та, на удивление, поддается. Слишком легко, потому что открыта. Взгляду предстает ужасающая картина. Душ шумит, брызги разлетаются по прелым стенам, заливает через края душевой кабинки пол, по которому разбросаны туалетные принадлежности, их зубные щетки, полотенца и треснутые баночки от одноразовых шампуней. Клубится душный туман, вентиляция, если и есть, то выключена. Дышать трудно. Тэхён стоит, склонившись у переполненной раковины, головой вниз. Лбом уткнувшийся в потрескавшееся керамическое дно, по шею погруженный под воду. Мокрый весь, дрожащий, побитый будто бы. Провалившееся в желудок сердце бьется с треском. В голове вспыхивают старые воспоминания. Джин реагирует быстро. Он хватает Тэхёна за плечо, впивается пальцами в скользкие волосы и рывком выдергивает из-под воды. Где, черт побери, Чимин, когда он так нужен? Тэхён жмурится, пытаясь спрятаться от блеклого света. Хватает ртом воздух, слепым взглядом бегает по душевой, но опоры найти не может. — Вот же блядь, — Джин надавливает основанием ладони на грудь, крепко держа сзади. И затем, нежно, словно боясь разбить хрупкое: — Тэхён-и, ну же, я здесь, твой хён всегда будет рядом… Тэхён хрипло кашляет, отплевывается, но это не помогает. — Тише-тише, старайся дышать, — он дышит вместе с ним. Они медленно оседают на пол между унитазом и душевой кабинкой, прямо так, в одежде. Джин чувствует, как сам становится мокрым весь, как грубая ткань джинсов неприятно липнет к коленям, а от кафеля отдает болезненным холодом. Но ему плевать. Потому что от Тэхёна — этого болезненного холода куда больше. Приходится приложить немало сил, чтобы заставить его наклониться, потому что от приступа и спазмов тело каменеет, становится тяжелым и неподъемным. Но Джин давит. Давит до тех пор, пока Тэхёна не выворачивает водой, непереваренными остатками обеда, желчью — наизнанку всем, что было внутри. Пока Тэхён не начинает тяжело дышать самостоятельно. — Все хорошо, мой родной, теперь — все нормально, Тэхён-и, ты в безопасности. Это душевая отеля в Дакке. Слышишь? Тэхён несмело кивает. Их обоих бьет крупная дрожь. Джин думает — когда? Когда он успел это пропустить? Последний раз такое случалось, еще когда тот учился в медицинском колледже — провалил два раза экзамен по иммунологии, третья пересдача маячила накануне. Деканат грозил отчислением. Профессор плевался ядом и говорил, что из него никакого медбрата никогда не выйдет. Было настолько плохо, что Джин чуть не вызвал неотложку, потому что подумал, что не справляется сам. С тех пор больше не повторялось. Потому что они решили, что будут предотвращать — вместе. Когда Тэхён потерял своего первого, Джин боялся, что оно все же вернётся. Но оно не вернулось. То ли потому, что рядом оказались нужные люди, то ли потому, что Тэхёнова сила духа справилась и победила сама. У них получалось на отлично. Ровно до этого самого момента. — Скажи что-нибудь, — зовет Джин после недолгой паузы. Ему бы встать, чтобы выключить шумящий душ хотя бы, но он не двигается. Он не будет двигаться ровно до того момента, пока не поймет, что Тэхён действительно здесь. — Чонгук, Гукки, — бесцветно шепчут ему в шею. Джин хмурится. Да, он подозревал. Не то чтобы в этом стоит Чонгука винить — велика вероятность, что он вообще не знает. Не то чтобы в этом виноват сам Тэхён — такие вещи никогда не случались специально и желаниям не поддавались. — Мы говорили, я понял, что он может умереть завтра, он сказал, что после ничего не должно остаться, и я… — Тэхён всхлипывает и резко замолкает. Джин аккуратно стирает слезы с чужого мертвенно белого лица, по цвету не отличающегося от влажных отштукатуренных стен. Уйти бесследно, значит. Вот, в чем было дело. — Эй-эй, не торопись, — он мягко поглаживает по плечам. — Ты можешь рассказать, когда захочешь. Тэхён прикрывает глаза и опять прячется в Джиновых объятиях. Снова плачет — но уже без истерики. Выдавливает из себя остатки сил, чтобы, наконец, окончательно отпустило. Такие приступы всегда опасны тем, что смывают границы реальности. Тэхён не понимал, где он находится и вообще кто он. Единственная мысль, что сидит в охваченном болезненной агонией мозгу — нестерпимое желание это прекратить. Это — то есть все. Все всегда начиналось с малого и казалось не таким уж критичным. Потом, еще в старших классах, Джин стал замечать шрамы. Они до сих пор проступали тонкими полосками у Тэхёна на плечах и бедрах. Раньше он их прятал, потому что стыдился. Ведь никто же, на самом деле, вообще никогда не хотел себе вреда причинять, честно! Просто это оказалось единственным выходом, когда голова переставала разрывать его всего на куски. И куски, оторванные и кровоточащие, не переставали болеть. Только тогда, когда приходило понимание, где он и кто он, все прекращалось. Но приходило оно зачастую от обратного — другой боли, что извне. И стало привычкой. Незаметной настолько, что если бы не Джин, то оно, наверное, однажды все реально закончилось. Не потому, что Тэхён этого хотел, а по чистой случайности — очень просто переборщить, когда не в себе и не контролируешь ровным счетом ничего вокруг. Мысль о том, что Тэ можно потерять так глупо и так быстро, раньше к Джину приходила во снах. Там он всегда не успевал вовремя, и этот страх надолго засел глубоко под сердцем. Но шли годы. Они росли, работали. Они менялись. И это, вроде как, заставило поверить, что и проблемы, и страх испарились. Заставило забыть, что ничто не исчезало бесследно. Сегодня он вернулся к Джину так легко, словно не исчезал никогда. — Все, — наконец оповещает Тэ. — Все, правда. Джин встает и выключает душ. Нажимает кнопку слива, вытаскивает затычку со дна раковины и снова возвращается к Тэхёну. — Давай еще посидим здесь, хён? — предлагает тот, смотря покрасневшими глазами снизу вверх. Ну конечно — сколько угодно, господи. Когда Джин отказывался вообще. Он подтягивает к ним полотенца, но в них никакого проку — все насквозь мокрые, а ослабевшие руки не слушаются, чтобы выжать нормально. Но собственный номер уже не затапливают — это хорошо. Джин вообще никогда в такие моменты не мог нормально соображать. Погружался будто в вакуумный пузырь, где эмоций и адреналина становилось настолько слишком, что он переставал что-либо чувствовать вообще. Механические действия, все ради главной задачи — обязательное наличие живого Тэхёна рядом. Несмотря ни на что. — Он сказал, что их не должно существовать, — начинает снова Тэхён, но выглядит уже куда более расслабленным. На измученном лице появляется намек на тусклый румянец. — Я просто не понимаю — как? Как так можно? Они же люди! И эта нескончаемая игра, ну ой, может, завтра меня прикончат. Абсурд. Джин поджимает губы и качает головой. Казалось бы — он должен не знать, что говорить, потому что в таких вещах никогда не разбирался. Но почему-то знает. Откуда? — Я согласен, — отвечает он практически сразу. — Но это их работа. — Я знаю, но… — Тэ нервно перебирает пальцами по сбитым коленкам. — Он может завтра умереть. Уйти и не вернуться. О, боги, Джин удивлен сам себе — у него есть ответ и на этот вопрос. С каких пор он стал так хорошо понимать эту убийственную концепцию фатализма, за которую всего каких-то две с половиной недели назад ненавидел и презирал? — Я уверен, что Намджун-а сделает все, чтобы этого не случилось, — и, блять, он по-настоящему уверен. — Я не сомневаюсь в нем, хён, — Тэхён утирает нос тыльной стороной ладони. — Но я не хочу, чтобы Чонгук уходил. Мне хочется вцепиться в него и никуда не отпускать. — Это его работа, которую он выбрал, — Джин вздыхает, чувствуя себя в роли заевшей пленки. — Она включает в себя такие риски. Этот то ли аргумент, то ли отговорка вряд ли прокатит, если они пойдут на второй круг. Но у него, на самом деле, кроме этого ничего и нет. — Хён! — Тэ возмущенно пихает мокрое полотенце ногой. О да, вот он, уже ближе к себе настоящему. — Неужели ты совсем не переживаешь? Что? Джин от неожиданности даже из пузыря своего выпадает и промаргивается. У него спросили — что? — Мы не так близки, как вы с Чонгуком. На самом деле, он никогда об этом не думал. Не приходилось как-то, времени свободного не так уж много выпадало, чтобы на такую глубину нырять. Джин старался жить сегодняшним днем и решать проблемы по мере поступления. Потому что в Бангладеше только так и получалось. Сначала они только и ждали, когда их волонтерство закончится, считали день за днем и ждали неизвестного. Но — где они теперь? — Ты кричал, когда услышал, что он оказался под завалами, — не отступается Тэ. — Это от стресса, — отмахивается Джин. — Сам знаешь, столько всего навалилось в один момент. — И места себе не находил, когда он долго не просыпался? А потом изводился уже после, когда проснулся? — Это не… — Джин запинается и морщится. — Тэ-Тэ! И когда вообще этот разговор свернул в обсуждение его чувств? Обсуждали же Тэхёна. Джин выдыхает в неверии. Это означает только одно — все самое страшное уже позади. — Я просто… Просто не знаю, — Тэ рассматривает свои раскрытые ладони. — Иногда я думаю, что вы слишком много на себя берете. — А это еще к чему? И как у Тэхёна в голове умещалось столько беспокойств одновременно — и ладно бы только это, так он ничего не сказал до последнего, смеялся! Ну что за неисправимый тонсэн. — Вы всегда будто бы больше одиноки, — неожиданно выдает Тэхён. — Всегда заботитесь, берете за нас ответственность, решаете наши проблемы, но мы так редко спрашиваем у вас — как дела? Как ты, Джин-хён? Что тебя заботит, как ты себя чувствуешь, что случилось? Мы забываем, что вам тоже может быть плохо и тяжело. Поэтому… Да, Намджун-сонбэ, безусловно, сделает все, чтобы Чонгук был в порядке. Как и ты для меня. Это раньше помогало выгребать, — он забирает волосы назад, поднимая взгляд. — Но потом до меня дошло — а кто позаботится о вас? Джин не верит своим ушам. Тэхёна разломало, на самом деле, не только из-за Чонгука. Причинами этому оказались несколько вещей, и навалились они комплексно. Ударили все вместе, в момент, когда оборона показала брешь — уязвимую сторону. Эмпатичность Тэхёна была его самой огромной силой. Она же и стала его слабостью. Вот же блядство. — Тэхён-и, — Джин прижимает его к себе. — Не думай об этом, ладно? Мы с Намджуном справимся. А Чонгук — тем более! Не видел еще ни у кого такой непрошибаемой целеустремленности, правда… И вот тут у него заканчиваются слова. Потому что как еще поддержать, если придавило со всех сторон? — Мне кажется, я его люблю, — шепчет Тэхён. — Правда люблю. Поэтому так сильно не хочу, чтобы уходил. Джин не отвечает ничего. Он думает, что если любовь действительно такая — Тэ никогда ему не врал и в своих чувствах всегда был искренен — то он не хочет, чтобы она у него была.

×

Чимин приходит совсем скоро. Хотя скоро — это понятие растяжимое, но Джин времени и не считал. Они все еще сидят с Тэхёном на полу среди бардака и холодной воды. Чимин, уткнувшись в смартфон, невозмутимо наступает на лужу в коридоре, кидает короткий нечитаемый взгляд через порог уборной — на лице мелькает смесь недоумения и паники — и вновь возвращается к горящему экрану, начиная там что-то печатать. Да что со всеми сегодня такое? Солнечного затмения вроде не обещали, только дождь собирался. Еще чуть-чуть, и Джин реально начнёт верить в астрологию, да. Может, полагаться на звезды не было такой уж плохой затеей? — Чимин, алло, — неверяще окликает он. — Пак Чимин, йа! Обалдел совсем? Помоги нам, может быть? Чимин от неожиданности чуть не поскальзывается на месте и бросается в душевую. Дальше дело идет быстро — они вытирают Тэхёна покрывалом, переодевают в сухие вещи и кладут в постель. Джин сидит на полу рядом еще какое-то время, поглаживая его по руке. Чимин прибирается в душе — вопросами, благо, сильно не завалил, потому что в курсе. Когда Тэхён засыпает, а рядом с ним ложится Чимин, осторожно приобнимая за плечи, чтобы не разбудить, Джин снова уходит на балкон. Этой ночью действительно начинается дождь. Часы на запястье показывают две минуты двенадцатого. Джин зажигает сигарету. Он и без того уже вымок и продрог — ливень хуже не сделает ничуть. Жаль только, что этот ливень не из тех, что смывают усталость и забирают с собой тревоги. Капли больно бьют по затылку, хлещут за шиворот. Папироса сначала шипит и тлеет, но затем потухает. Вокруг — кромешная тьма. Ни единого фонаря. Тэхён был так уверен в будущем, без сомнения принимая обстоятельства настоящего, а Джин и правда — никогда не думал. Что будет с ними, когда они вернутся в Сеул? Что будет у них с Намджуном? Джин никогда не думал, потому что это бред. Потому что ума можно лишиться, если загадывать. С Тэхёном все предельно ясно — он любил. А раз любил, то принимал и рисовал картинку нахождения рядом с человеком несмотря ни на что. Они с Намджуном даже не встречались, чтобы какие-то картинки хотя бы мелькали на горизонте. У них с Намджуном, по факту… Нет ничего. Ну да, переспали пару раз. И что? Намджун говорил, что все дело в попытке. Но пытаться и надеяться, что что-то получится — глупо. Джин представить не мог. Он, значит, будет работать, а Намджун летать в командировки неизвестно куда. Работать и гадать, ждать его обратно или нет? Какая же это чушь. Но если чушь, то почему от этого так беспокойно и неуютно? Нет, Джин не может. У него профессия и без того такая, что седая голова через год гарантирована, у него тонсэны, черт побери, да куча всего! Слишком много. Бангладеш — это просто помутнение рассудка, блажь. А то, что было до этого, оно так, не считается. Джин таращится в темноту. Таращится в нее долго, так долго, что отбрасывает все мысли и смотрит уже бездумно. Сверху беспощадно льет дождь. Он возвращается с улицы тогда, когда на часах за полпервого. Черт, снова сна будет недостаточно, чтобы на утро чувствовать себя человеком. Но он не идет ни в постель, ни в душ. И даже не переодевается. Он осторожно выскальзывает из номера, чтобы не потревожить чужой сон. Проходит по коридору наощупь, пока не выворачивает на лестницу, что слабо мигает пожарной сигнализацией. Спускается на этаж ниже. Поворачивает за угол, останавливается у двери. И, не делая никаких пауз, уверенно в нее стучит. Ее открывают на пятый стук. — Что случилось? — хрипловато отзываются из-за порога, пряча в уголках глаз оттенок очевидного беспокойства. — Ты в порядке? Джин мотает головой. Все еще стоит в коридоре. В маленьком одиночном номере Намджуна все еще горит свет — ночник и настольная лампа. На столешнице за его спиной вырисовываются стопки коробок с патронами, разобранный пистолет, открытый ноутбук и книга. Это Хэмигуэй. На простеньком деревянном стуле висит бронежилет, а в дальнем углу штабелями к стене приставлены черные прямоугольные футляры. Джин знает, что там — винтовки. Лучше бы я тебя никогда не встречал, думает он, решительно переступая через порог. Лучше бы я никогда тебя не знал, думает он, захлопывая за собой дверь до щелчка. Намджун выглядит недовольно и встревоженно, но ничего больше не говорит. Принимает без возражений, не заставляет, не пытается правду вытянуть — только делает шаг назад, чтобы впустить Джина к себе. Но Джин все равно влетает — специально. На самом деле, он в него влетел уже давно. Намджун все еще в его смешной розовой футболке, но от него пахнет душистой чистотой. От этого почти щиплет в глазах. Джин подается вперед, забираясь подрагивающими замерзшими ладонями под ткань, и очерчивает пальцами выступающие мышцы. Намджун теплый. Обычно он холодный, но сегодня — нет. По телу пробегают первые мелкие мурашки. Джин ловит его взгляд. В нем — узнавание. Он прижимается ближе, вплотную — в мятой мокрой Намджуновой черной футболке, что он тогда забыл у него в стирке. Его встречают, подаваясь вперед. Кладут ладонь на подбородок, тянут на себя. Джин закрывает глаза. Поцелуй выходит голодным и жадным. Они больно ударяются подбородками, Джин кусается больше обычного, Намджун — жестко проталкивается языком и напирает так, будто бы подавляет. Но это не так. На самом деле, он напирает потому, что отвечает на Джинову невысказанную просьбу. Немую отчаянную мольбу, которая так и остается захороненной где-то на задворках сознания. От такого Намджуна потухшие угли вновь пылают в груди. И это пиздец. Потому что Джин понимает, что не хочет просить Намджуна о том, чтобы тот не уходил. Он хочет попросить его о том, чтобы он вернулся.