на улице разбитых фонарей

×

Бомба без таймера. Так бы это назвал Намджун. Когда ты вытаскиваешь чеку из гранаты, то хотя бы становится известно время, когда рванет. Обычно это происходит через три-четыре секунды. Осознанное действие, которое ведет к ожидаемым последствиям. Бомба с таймером имела обратный отсчет: десять минут, пять, три, одна — неважно. Важно, что ты знал, когда произойдет неотвратимое и согласно этому мог построить примерный план. С Джином все происходило по-другому. Здесь требовалось полагаться на свои какие-то внутренние ощущения, которые могли с легкостью обмануть. Намджун, привычный оперировать исходя из законов рациональности и логики, в этом всем разбирался ужасно. Кажется иногда, что вот сейчас — и ничего не происходит. Думаешь, что нормально, а потом раздается стук в дверь. И все летит к чертям. Умение прогнозировать, видеть на несколько шагов вперед, предполагать — здесь не работало и давало сбой. Намджун все еще читал и все еще видел. Моментами — даже больше Джина. Но чаще всего — меньше. Урывками показывалось что-то, проглядывало, проступало, но для создания общей картины этого не хватало. И уж тем более — для того, чтобы хоть что-то предсказать наперед. Джина вообще как будто бы не хватало. И с каждым их таким столкновением, с каждым разом, когда бомба взрывалась, Намджун с тихим ужасом осознавал, что это чувство никуда не уходило, а только усиливалось. Он не то чтобы много понимал о возвышенном и не то чтобы много об этом думал. У него все было просто, никаких дополнительных усложнений — к Джину тянуло. Тянуло поговорить, ответить, оказаться рядом, да просто — коснуться невзначай. Несмотря на непредсказуемость, рядом с ним создавался странный комфорт, от которого только приятнее, если находиться в нем все чаще и чаще. Джина никогда не было слишком, всегда в меру. Достаточно. Так, как казалось нужным. Джин был интересным настолько, что против воли хотелось поддеть чужую маску и залезть внутрь. Посмотреть в бездонную темноту. Намджун не боялся чужой боли, потому что к своей огрубел. Его не пугало то, что он мог там увидеть. Ему хотелось это узнать. Иногда он понимал даже больше, чем на то рассчитывал сам Джин. Они в чем-то были похожи, и Намджун относился к нему так же, как к себе. То есть, если по-хорошему, то стоило поговорить. Разобраться в том, что вызвало в Джине настолько сильный шторм; узнать, почему он, вымокший с головы до ног, заявился к нему в номер ночью и окатил волной такой панической безнадеги, что аж под ребрами заныло. По-хорошему — стоило. Но Намджун никогда не строил из себя героя. Он не вытягивал насильно то, о чем ему не хотели рассказывать. Не из Джина. Потому что тому не нужна была помощь, он никогда не просил его спасать. Если бы просил, то их дороги, наверное, разошлись бы с самого начала. Джин предлагал прожить этот момент с ним вместе. Намджун почему-то не мог отказать. Он ныряет широкими ладонями под свою собственную футболку, что липнет к Джину. Под ней — кожа холодная, покрытая крупными мурашками. От резкого контраста жжет. Наспех снятая одежда одним мокрым комом падает на пол с влажным шлепком. Под рассеянным освещением, что тянется по комнате от настольной лампы, очертания обнаженного Джинова тела кутает сероватый сумрак, но Намджун все равно видит все. Он видит не наготу, а чужую слабость. Люди бежали от других людей, едва почувствовав уязвимость. Джин пришел к нему, чтобы ее разделить. Они снова целуются, снова жадно и голодно; Намджуна разрывает между странным желанием приласкать, успокоить — если не словами, то хотя бы действиями — и порывом надавить посильнее, чтобы чужую боль выбить, разрушить. Джин, по всей видимости, выбирает второй вариант. — Как ты хочешь? — спрашивает Намджун тихо между чужими загнанными вздохами — целовались они в этот раз так, что действительно не хватало воздуха. Джин замирает, уставившись нечитаемым взглядом в скулу. Намджун, честно говоря, готов как угодно. То есть, совсем. Ни с кем он не принимал чужих правил. Предпочитал делать все быстро, эффективно и без лишних надежд на продолжение. Потому что продолжения — никогда не было. У них с Джином, на самом деле, так бы прошло тоже. Может, они бы и спали друг с другом дальше, когда вернулись из своих командировок — почему нет? — и, наверное, изредка бы общались, потому что интерес зародился еще там, в далеком Сеуле. В таком Намджун никогда себе не врал. Ему было забавно обмениваться короткими переписками-подъебками и здорово послушать Джина — их общение имело потенциал продолжиться. Но между ними так и пролегала бы стена — стена правды, которую рассказать нельзя. Сейчас она все еще оставалась, но здорово истончилась. Он ни с кем не был так близок. Ни с кем, кто пришел бы из мира извне. Джин все еще молчит. Намджун прихватывает его за подборок и крепко сжимает пальцы в попытке привести в чувство. — Если хочешь, мы можем поменяться, — опять вполголоса, потому что озвучивать такие вещи вслух — вроде как должно быть неловким. Но этой неловкости с Джином нет. — Я… — тот шумно сглатывает, проходясь кончиком языка по припухшим губам. — Черт, нет. Не сегодня. В другой раз. Намджун кивает. Хорошо. В другой раз. Забавно, что другой раз у них вообще теперь существует в новой конфигурации координат. И воспринимается как данность, не ставясь под вопрос. Взгляд Джина, до этого мечущийся и потерянный, сквозит несгибаемой решительностью. И это тоже — жжет. — Трахни меня, — неожиданное откровение выходит из чужого рта прицельным выстрелом в грудь. — Выеби меня так, что… Блятьблятьблять. Намджун думает, что если услышит окончание фразы, то эту пулю точно не переживет. А он выживал — под многими. Блять. Он не дает договорить, затыкая ребром ладони. Джин сжимает зубы, растягивая губы в кошмарно неприличной улыбке; внутри Намджуна просыпается то, что он всеми силами до этого старался в себе задавить. Джин цепляется одной рукой ему за плечо, второй скользит вниз, и без промедления заныривает под резинку трусов. Намджун прикрывает глаза. Задавить. Это нужно было задавить. Он толкает Джина на кровать. — Покажи мне себя, — добавляет тот, когда ему дают снова заговорить, и смотрит на него снизу вверх. Намджун ругается вслух. Нет, он совершенно точно эту пулю не переживет — примет ее с радостью и без сожалений. — Побудь умницей, замолчи, — просит. Что ты со мной делаешь? — думает. Джин смеется, и в этом смехе все: надтреснутая снятая маска, открытая провокация, предложение посмотреть на свою темноту, что клубится внутри. — Ну… — чужая улыбка превращается в ехидную ухмылку. — Попробуй меня заставить? Намджуну кажется, что Джин еще никогда не был с ним настолько честным и настоящим. И это, конечно, такое ебаное клише, но почему, блять, оно звучит-то так заманчиво хорошо? И да, совсем не помогает заткнуть то, что проснулось внутри. Только раззадоривает, заглушая блюдущий за относительным порядком здравый смысл, чтобы тот окончательно сдался. Сдается и Намджун. Он вынимает из уха микронаушник и оставляет его на прикроватной тумбе, прежде чем нависнуть над Джином. Он оставляет на прикроватной тумбе то, что не снимал с себя практически никогда: работу, отлаженную выдержку и вечную ответственность. Готовность быть начеку в любой момент, вмешаться по необходимости. Он оставляет на прикроватной тумбе то, что помогало себе напомнить, что он делать не должен, а что — обязан. Он оставляет, чтобы отпустить. Он оставляет, чтобы показать себя. — Ты будешь жалеть, — не спрашивает, а утверждает. — Нихера подобного, — искренне, без напускной смелости, отвечает Джин. — О многом, но не об этом. С них обоих слетает все деланое кокетство сразу же — и этим разительно отличается сегодня от вчера. Потому что это больше не игра. Намджун подхватывает Джина за бока, усаживая к себе на бедра. Чужие колени разъезжаются шире, упираясь в мягкий матрас; Джин стягивает с него боксеры, не разрывая зрительного контакта; касается наощупь и чуть выгибается в спине. Он красив; красив всегда и в каких бы обстоятельствах ни находился. Намджун это заметил давно. Джин был красивым: в своей трагедии, в своей радости, в своей работе, в своей злости, в своей лжи и в своей правде. Джин был красив в своем чувстве. Джин был красив настолько, что приходилось судорожно вспоминать, как держать лицо и правильно дышать. Но сейчас этого было не нужно. — Не так, — глухо отзывается Намджун, его голос подрагивает. Джин возвращает в ответ любопытство и вопросительно приподнятые брови. Намджун кладет руку на чужой затылок, давит. Зарывается пальцами в волосы, хватается, оттягивает чуть назад. Джин сначала сопротивляется — еще бы; но в Намджуне достаточно силы, чтобы заставить. Хотел? Так получи. Джин медленно опускается вниз, вытягиваясь на постели. Намджун чувствует его горячее дыхание на своей коже. — Я сказал побыть умницей, — он крепче сжимает чужие волосы. — Разве это непонятно? Джин отрицательно мотает головой и берет сполна. Намджун все-таки забывает как дышать. Он был бы последним лжецом, если бы сказал, что никогда об этом не думал. Думал, конечно — особенно тогда, когда Джин был особенно остр на язык, а подтекст проступал четче обычного. Тогда Намджуну казалось — может, это специально? Тест-драйв терпения им обоим, чтобы посмотреть, кто первым не выдержит и сорвется? Они держались хорошо, даже слишком хорошо — их маски появились давно и были сделаны не из фарфора, а из крепкого гранита. Они держались долго — и за это стоило отдать должное. Намджун продавливает еще ниже, Джин за движением чужой руки следует — становится жарко, мокро и так хорошо; молниеносно проскальзывает сожаление о том, что они не делали это раньше. — Вот так, — он одобрительно кивает, забывая, что Джин его не видит. — Постарайся еще. Намджун пытается оправдать это тем, что если бы Джин не хотел, то ничего бы из этого не происходило. Но на самом деле, никакого оправдания не существует. Джин ритмично двигается, сжимает рот, но не слишком аккуратно — не церемонится излишне, проскальзывает зубами, иногда сглатывает и едва не давится, но Намджуну все равно. Потому что идеально никогда и нигде не было. И вся привлекательность, вся признательность и все доверие крылось в том, чтобы таким неидеальным с кем-то рядом и быть. Намджуну хотелось быть рядом с Джином лучше, чем он есть — хотелось показать, что он может быть лучше, но он знал, что это иллюзия. Что лучше ему не стать, потому что некоторые вещи по одному только желанию не менялись. И потому что некоторые вещи не изменить. Джин ведет плечами, впиваясь пальцами Намджуну в бедро так сильно, что его аж дергает. Будет синяк. Да. Некоторые вещи не изменить. Поэтому с Джином он старается жить сегодняшним днем. — Молодец, — говорит Намджун, поднимая его обратно к себе. — Так-то лучше. — Не делал это тысячу лет, твою мать, — сдавленная ругань; тыльная сторона ладони пытается стереть мокрую дорожку слюны с подбородка. За минутным раздражением прячется скрытая гордость. — Ты сам попросил, — Намджун жмет плечами, костяшкой большого пальца подтирая у уголка губ. — Йа, Ким Намджун, — Джин выворачивается из-под чужой руки и бьет ладонью в плечо. — Ты же знаешь, что не об эт- Его прерывает звонкий шлепок. Джин в немом удивлении замирает. Глаза выдают: ты сейчас серьезно? — Не спеши. Намджун утверждает: серьезно абсолютно. — Но мне понравилось, — зачем-то все равно добивает Джин, промаргиваясь и щурясь. — Если ты понимаешь, о чем я. Снова издевается. Неисправимый совершенно. Это настолько откровенно и лично, что Намджун благодарен, что освещение до изголовья кровати достает едва — обжигает не только внутри, но и снаружи. Хорошо, что они в сумраке — его видит только Джин. И все, что должно остаться между ними, все те слова, которые он не произнес никогда бы в жизни никому другому, потому что они где-то там, за гранью между публичной грязью и вульгарностью, провисают здесь. В нарастающем покалывающем напряжении, от которого вскипает и густеет кровь, от которого сердце замирает и бьется быстрее, от которого хочется — Сделать хорошо другому, а не себе. Джин двигается бедрами навстречу, проскальзывая и нарочно подставляясь под ладонь. Намджун снова заносит руку, чтобы оставить свой след. Джин стонет. Стонет не наигранно и так отчаянно, что в этом стоне чувствуется чужое оголенное неприкрытое нервное желание. Только ты и я. Я и ты. — Еще, — требует он глухим бормотанием Намджуну в ключицу и больно прикусывает. — Дай мне еще. Намджун делает это снова, снова выбивая стон. От такого Джина — Джина, который показывает себя — внутри что-то ломается и восстает. Намджун задавливал это раньше, потому что — неправильно. Потому что у них даже никаких отношений толком не было и не намечалось, но, каждый раз ныряя на дно, Намджун все равно об этом думал. И эта эгоистичная мысль давила все сильнее в тщетных попытках пробить стену. Джина хотелось сделать своим. И, черт побери, Намджун и не знал даже, что может быть таким собственником. Чтобы оно зудело вот настолько. От этого в животе что-то переворачивалось, в груди поджималось, а голова сходила с ума. Он честно пытался сдерживаться. Оно царапалось когтями, просилось наружу. Оно требовало так же, как требовал сейчас Джин. — Не нежничай, Джун-а, — он ловит его взгляд, как будто бы читая мысли, и двигает бедрами снова. — Я хочу этого тоже. Намджун шипит и жмурится. — Какой же ты, блять, — он давит Джину на ключицы, скидывая с себя, и укладывает на кровать, поворачивая спиной. — Невыносимый? О да, добро пожаловать, — тот смотрит через плечо и приглашающе ведет головой. — Обсудим потом? Ха-ха. Очень смешно. Что же ты делаешь, Ким Сокджин? — Конечно же сейчас, — отрезает Намджун, накрывая его сверху. — И кто из нас тут умница? — Джин победно ловит свой мимолетный поцелуй и хватается за простыни. Знает, знает ведь все. И, как и всегда, ни о чем не говорит. Но зачем здесь слова? В такие моменты разговор ведется совсем на другом уровне: в движениях и реакциях тела; в сбитом дыхании и заполошном пульсе под горлом; в громком молчании и давнем согласии. Согласии — рядом быть. Намджун входит одним толчком почти до конца; без предупреждающих фраз и намеренной показательности. Это все — лишнее. Это все — они давно прошли. И с каждым разом становились все дальше от точки невозврата, от того переломного момента, когда стоило попрощаться и разойтись, не объявляя ни войну, ни мир, а просто оставляя за собой огромное ничего, кроме недолгих воспоминаний. Тогда, на крыльце, когда Джин защищался, нужно было уйти. Нужно было уйти, но никто из них этого сделать так и не смог. Намджун двигается жестче, Джин отзывается — с таким же рвением, с таким же желанием, с таким же требованием. Скрипит матрац, он протягивает заведенные за спину руки, чтобы вслепую найти и ухватиться за Намджунову ладонь, бьется под ним, пытаясь заткнуть себя подушкой, мечется и принимает. Намджун разбивается вместе с ним. Узко. Душно. Перед глазами мажет черно-белыми пятнами. Джин все еще красив. К Джину все еще тянет настолько, что в порыве сворачивающегося в животе горячего шара, хочется стать одним целым. И показать, наконец, то, что рвется наружу. Джин под ним задыхается, льнет ближе. Кожа к коже. Так близко, насколько это возможно. Так близко, чтобы загнать это в подкорку. Так близко, чтобы это осталось не просто недолговечным однодневным воспоминанием. — Ты мой, — этими словами Намджун собственноручно подписывает смертельный приговор. — Да, — просто соглашается Джин в полубреду. — Блять, да. Намджун притягивает его к себе за бедра вплотную и оборачивает руку вокруг талии. Толчки выходят сбитыми; сердце колотится суматошно; не видно ничего, кроме разлета чужих плеч и выступающего пота на шее. Джин выгибается, кладет голову ему на плечо. Дрожит, острыми коленями разъезжаясь по смятым простыням. Мутным взглядом опускается на Намджунову ладонь, расположившуюся между ног. На ней покрасневшие следы от его зубов. — Ты мой, — возвращает он шепотом. Намджун понимает, что это все. Потому что соглашается.

×

Из расслабленной дремы Джина вырывает резкий стук в дверь. Тело отзывается приятной ломотой в мышцах, накрывая волной теплой слабости — приходится сделать над собой огромное усилие, чтобы кое-как разлепить припухшие глаза. В голове шумит. За окном барабанит дождь. Где он находится? Что происходит? Воспоминания сваливаются неожиданно, яркими картинками прорезая сознание, подсказывают: он все еще в номере Намджуна, они заснули, вымотанные и довольные, после «вау-охуеть-я-не-знал-что-такое-бывает» секса, о котором Джин, как и обещал, конечно же не пожалел. Они немного поговорили, отдышавшись; но только немного, потому что сил совсем не оставалось. Джин кратко обрисовал ситуацию с проблемой Тэхёна и странно потерянным Чимином, Намджун выслушал, понимающе кивая. Ничего особенного, короче. Потому что себя они, как и всегда, не обсуждали. Джин остался до утра. Мысленно все списал на разбитое состояние: удивительно, что после случившегося у него вообще сохранились остатки рассудка. Хоть на их возвращение и потребовалось долгих полчаса — в течение которых Намджун аккуратно убирал на затылок Джинову растрепавшуюся челку, неприятно липнувшую ко лбу, осторожно поглаживал по напряженным плечам и отпаивал водой, — но все же. Это было… Да. У него до сих пор не находилось никаких слов, чтобы хоть как-то описать произошедшее. Внутри что-то взорвалось так оглушительно громко, вылетело на свободу, что под сердцем будто бы ничего не осталось. Весь груз тяжести, разрушенный до основания, исчез, а новое, непонятное и только зародившееся, еще не оформилось. Джин тихо вздыхает. Ну надо же было так влипнуть! Стук настойчиво повторяется. Намджун во сне беспокойно ворочается, рефлекторно прижимая рукой к себе поближе. Джин бросает короткий взгляд на чужое расслабленное лицо и ловит себя на сожалении — не хочется тревожить чужой покой. Пути назад нет. Пиздец. — Хённим? — долетает несмелое с той стороны. — Блять, — глухо матерится Джин, мягко толкая Намджуна в бок. — Просыпайся. Это твой Гукки. Намджун недовольно мычит и утыкается Джину лицом в плечо. От этого простого, но такого открытого жеста почему-то поджимает в груди. — Джун-а, вставай, — настаивает Джин, несмотря на собственное желание проигнировать чужой стук. — Это, наверное, важно. — Помнишь, ты когда-то спрашивал, хотелось ли мне хоть раз отказаться от ответственности, — доносится хрипловатое, опаляя искусанную ранее ключицу. Джин давит непрошеную улыбку и кивает. Разговор на лестнице у его больницы — такое не забудешь. В тот раз он впервые присмотрелся к Намджуну по-настоящему. Его зацепило простое человеческое понимание. Такая тривиальная и банальная вещь, что даже смешно становится. Намджун тогда показался ему хорошим. И, несмотря ни на что, теперь — все еще таковым оставался? Ну, вроде бы? — Вот сейчас очень хочется, — искренне жалуется Намджун, но все-таки встает, успевая к двери на третий стук. На нем одни только боксеры, и Джин хочет предложить ему надеть хотя бы футболку, но прикусывает язык — это, на самом-то деле, вообще не его дело. И об этом стоило напоминать себе почаще. Он закрывает глаза, отчаянно желая, чтобы беспамятная дрема накрыла его снова. Но заснуть ему так и не удается — скрипит дверь, и сквозь пелену перед глазами он видит взъерошенный силуэт стоящего на пороге Чонгука. — Хённим! — внезапным восклицанием Чонгук резонирует с тишиной номера. — Ты спишь? — Теперь — нет, — мрачно вздыхает Намджун. — Что случилось? — Я… — Чонгук запинается и, по всей видимости, замечает то ли свежие отметины на Намджуновом теле, то ли самого Джина в чужой постели. — Мешаю, да? Тогда ничего страшного, я пойду! Джину… Почему-то неловко? Намджун вздыхает снова. Точным движением руки останавливает развернувшегося спиной Чонгука, крепко прихватывая его за плечо. — Ну уж нет, Чонгук-а, — его голос звучит одновременно бескомпромиссно и заботливо. — Выкладывай, что у тебя случилось. Джину все это слишком уж напоминает самого себя. От этого становится как-то неуютно и странно — как он раньше не мог заметить эту очевидную схожесть? Неужели он был настолько слеп в своих попытках не столкнуться с неотвратимым? — Хорошо, — макнэ все еще очевидно сомневается, его макушка качается на уровне Намджунова плеча. — Я все никак не мог заснуть, поэтому подумал… Может, ты со мной поговоришь? Ну, как раньше? — Конечно, — Намджун делает шаг в коридор и прикрывает за собой дверь. Диалог становится набором нечленораздельных оттенков и интонаций, и Джину бы отправиться спать со спокойной душой, но ему теперь интересно. Должно быть, оно связано с Тэхёном. А раз с Тэхёном — его тонсэном — то Джин, вроде как, причастен. Ну типа. Черт бы побрал это любопытство! Черт бы побрал этого Ким Намджуна. Он вяло сползает с кровати, кутаясь в одеяло, и бредет до двери, чтобы сесть спиной к стене — здесь они тонкие, так что разговор в коридоре разобрать можно без особых трудностей. И, наверное, он делает ужасную вещь. Сам же днем говорил, что подслушивать — некультурно как минимум, как максимум — тоже совершенно не его дело. Но Джину интересно. А еще — с уже вчера слишком многое поменялось. — Ты же помнишь, что я в таких делах очень хреновый советчик, да? — Намджун тихо смеется. — Но я всегда выслушаю. Джин сощуривается. Намджун вроде бы не настаивает, вроде бы просто предлагает, но он знает — в действительности, это тонкий психологический трюк, чтобы собеседник, почувствовав уверенность, все выложил как на духу. Джин знает, потому что сам его использует. В некоторых случаях с тонсэнами срабатывала только такая модель поведения, которая все равно шла им на пользу, избавляя от внутренних тягостей. Черт, Намджун и правда был умен и умел подбирать нужные слова. Неужели?.. Нет, Джину не хотелось думать, что Намджун мог применять этот же трюк и на нем. — Мне бы хотелось его поддержать, — говорит Чонгук после недолгого молчания и, кажется, шмыгает носом. — То есть, я понимаю, что это невозможно, но просто тупо убедить хочется, сказать, что все хорошо. Когда я вижу, как это на него влияет, то мне самому становится так херово, что я думаю, может, зря это все? Как я могу убедить человека, что мы можем быть чем-то в будущем, если отказываюсь сделать банальную фотку? О да — речь точно о Тэхёне. О да — Чонгук совершенно точно плачет. Подумать только: в Чонгуке, оказывается, это отзывалось стольким многим, что он чувствовал, пускай и неосознанно, проблему. Пускай и не знал, что у Тэхёна тоже — свои особенные тараканы в голове. — Я не знаю, — честно отвечает Намджун. — Да, это тяжело. Джин кивает. Еще бы — Намджун, конечно, умный, но на такие вопросы Вселенная в принципе ответов не предлагала. — Но… Неужели тебе Джин-хён совсем не нравится? — неожиданно спрашивает Чонгук. — И ты не хотел бы сделать то же самое? Ну прямо как Тэ, ей-богу. Поиск решения посредством проекции на других не хотели? Не хотели, но имели. Джин слышит, как Намджун шумно втягивает воздух через нос. С затаенным нетерпением, скребущим по горлом, он ждёт его ответа. Становится… Напряженно. — Это могут быть неочевидные вещи, — как всегда кратко и емко отзывается Намджун, напрямую и не отрицая, и не подтверждая. — То, что будет иметь значение только для вас обоих, но внешним видом не выдавать принадлежности. Джин резко замирает как громом пораженный: Арджей, Койя, очки-авиаторы, футболки… Блять. — Хён, ты гений! — Чонгук радостно вопит; в голосе отчетливо проскальзывает надежда. Блять. Джин хлопает себя по лбу, с тихим стуком вжимая затылок в стену. О боги, ну как можно быть таким тупым! Почему он сам не додумался? Намджун демонстрировал внимание и заинтересованность через свои действия всегда. И это казалось очевидным с самого начала, но не совсем. Оно тоже, как и Намджуновы вскользь брошенные фразы, имело двойное дно. Джин подолгу не осмысливал невзначай оставленные и подаренные ему вещи — обычное дело, нормальное; приятная памятная деталь. Но для них, людей-призраков, это имело особенное значение. Потому что да — такая работа обязывала не иметь никаких следов и не оставлять сантиментов. Джин это давно понял. А потому — не позволял себе мечтать. Вообще-то, реалистичности его научила сама жизнь, поэтому с него взятки гладки, окей? Ну, например, кто захочет разбираться с Джиновой работой? Даже он сам не хотел. И уж тем более — дополнительных проблем в виде скандалов и прочих прелестей, что прятались под налетом романтической сладости, которую заманчиво предлагали любые отношения. Нахер-нахер. — Всегда пожалуйста, — за стеной шуршат, наверное, обнимаются. — Не то чтобы я сильно помог. — Неправда! Ты просто не представляешь, о каких глупостях я успел уже подумать, — Чонгук заливисто смеется. — Это о каких же? — Ну типа расставание, — голос Чонгука чуть подрагивает, выдавая скрытый страх. — Чтобы не делать нам обоим больно. — Это действительно проще, — соглашается Намджун. — И не так эгоистично. — Но не наш с Тэ случай! Я же вижу, что мы хотим одного, понимаешь? — Иногда одного желания недостаточно, — возвращает Намджун под бешеный стук Джинова сердца. — Но иногда просто невозможно — отпустить. Так. Так. На сегодня, пожалуй, хватит. Джин вздрагивает, вскакивая с места, и спешно отправляется обратно в постель. Всем спасибо, все свободны, а как теперь заснуть-то? Спа-си-те. Нужно не думать, да. Не думать — срочно! Дверь скрипит, Намджун возвращается. — Все нормально? — нервно спрашивает Джин, когда чувствует, как рядом с ним прогибается матрас, а под бок возвращается согревающая прохлада. Память некстати подкидывает слова Тэ о том, что их никто не спрашивал, в порядке ли они. Оно правдой и являлось. Являлось до того момента, как они друг у друга появились. О нет. — Ну да? — Намджун поворачивается к нему лицом, выражающим смесь замешательства и недоумения. — А у тебя? О нет. Джин не отвечает, резко подаваясь вперед, чтобы отчаянно и зло укусить чужие губы. Удивление берет Намджуна на каких-то жалких пару секунд, затем он с промедлением отвечает, но быстро отстраняется — осторожно и мягко. — Ты чего? Хочешь второй раунд, что ли? — Может быть, — хмыкает Джин, но про себя признает, что нет, не потянет. — Мы еще столько всего не попробовали. — Ну уж нет, я уже не в пубертате, — отшучивается Намджун. — Ты из меня всю душу вытрахал. Кто бы говорил. Кто бы, блять, говорил. Новое, еще не оформившееся, то самое что-то — Джина тревожит. Тревожит своей неизвестностью. Он пытается отвлечься, поэтому колко подбивает, будто бы убеждая самого себя: — Не думал, что у тебя она есть. Намджун не меняется в лице, но взгляд — Джин замечает — тускнеет, становится холоднее на пару тонов. — Ну да, у меня ее нет, — он качает головой и закрывает глаза. — Действительно, чего это я. Странное желание моментально объясниться прошивает так, что он не может его сдержать. Хотя, в общем-то, извиняться не за что — это их типичный стиль общения. Но Джин, не в силах противиться себе же, переворачивается на живот и приподнимается на локтях. — Джун-а, — зовет он. Молчит. — Ким Намджун, — настаивает он. Приоткрывает один глаз. — Чего тебе? — Ответь мне честно, — Джин мысленно делает глубокий вдох, стараясь не отводить взгляд. — Тебе нравится то, чем ты занимаешься? Намджун хмурится и смотрит на него так, как будто Джин только что заявил, что Земля — плоская. — Убивать людей, ты имеешь в виду? Джин кивает. Он боится искренности, боится ответа. — О да, просто тащусь, — Намджун фыркает, поворачивая голову вбок, чтобы спрятать очевидную досаду. — Конечно же, блять, нет. Не знаю, кому бы это нравилось. Джин выдыхает, в очередной раз отпуская себя. На этот раз — совершенно точно и окончательно. — Это нравится убийцам и психопатам, Джун-а. Намджун вздрагивает, молниеносно возвращая взгляд. Джин в нем читает немое узнавание — крыльцо. — Это не… — Намджун пытается собраться с мыслями, хмурится. — Я не понимаю, что ты хочешь мне этим сказать. Вот он, момент истины. Видят небеса, Джин молчал достаточно. Они держались хорошо, они держались долго — и за это стоило отдать им должное. — Я все еще считаю, что твоя профессия за гранью, но черт, — окончательное смирение, что признание — вслух. — Не то чтобы это влияло на порядки нашего мира. Ты был прав, когда говорил, что этим кто-то должен заниматься, ладно? Мне просто нужно было узнать твое отношение. — Джин-а, что ты делаешь, — Намджун неверяще таращится в темноту. — Ты же знаешь, что ничего не изменится. О да, он прекрасно это знает. Так же знает, что обязан не давать им шанс. У них не намечалось будущего, и, будучи взрослыми и осознанными людьми, с этим всем следовало покончить еще очень давно (с чем они, кстати, успешно проебались). Потому что то, что у них было, не просто не вписывалось ни в какие рамки, но и не имело возможностей на продолжение. Они спали друг с другом. И ладно один раз, когда правда о Намджуне еще не известна была, но потом… Это было неразумным. Неадекватным. Неправильным. — В курсе, капитан, — Джин сползает чуть вниз и перекидывает руку через чужое бедро, устраиваясь у Намджуна между ног. Щека касается подрагивающего живота; Джин дрожит вместе с ним. — Я никогда не смогу дать тебе того, что ты хочешь, — продолжает Намджун далеким эхом. — Я никогда не смогу стать тем, кого ты по-настоящему достоин. Джин сводит брови к переносице. Он не любил, когда решали за него. Признание Намджуна, пускай и трогает, но все равно цепляет за старое, больное. Ирония судьбы состояла в том, что при каждом разрыве практически то же самое говорили не о нем, а ему. Я заслуживаю кого-то лучше, чем хирурга, повернутого на своей работе, — так закончились их отношения с его бывшей школьной любовью. Я думаю, что в море, полном рыбы, можно найти кого-то получше, — твердил ему Гюнсун, с которым он встречался в ординатуре. — Мне этого достаточно, — голос Джина срывается до шепота. — Слышишь? Мне этого достаточно. Намджун осторожно ловит его за ладонь и крепко сжимает за запястье. — Некоторые вещи, связанные с работой, я все равно не смогу рассказать. Джин кивает, чувствуя, как с его виска на живот Намджуну скатывается слеза. — Просто будь честен в вещах, которые касаются тебя. Или, вдруг, меня. Или нас. Нас — отзывается в груди. Он впервые посмел назвать их так вслух. Намджун кладет его руку себе на татуированное предплечье, где танцуют покемоны. — Не уверен, что знаю, с чего стоит начать. Я не смогу рассказать все сразу, — он сглатывает. — Это количество раскрытых масштабных дел. Знакомься? Джин прикрывает глаза, выдавливая из себя неловкий смешок. Хочет было отшутиться, что времени-то достаточно — до утра еще целых пять часов! — но Намджун неожиданно продолжает: — Чувствуешь, вот здесь? — он проводит Джиновой рукой вверх к плечу. Под пальцами ощущается бархатистая неровность. Джин задерживает дыхание. Молчит. Это первый раз, когда Намджун рассказывал о природе своих шрамов. — Бангладеш, девятнадцатый год. Тот мертвый город, огромный пустырь перед ним. Меня там задело напалмом. Совсем немного, на самом деле, мы были относительно далеко. Но жгло просто адово, — Намджун делает паузу, чтобы прочистить горло и отдышаться. — Хоби сказал, что мне очень повезло, что оно не до кости. — Пиздец, — только и может ответить Джин. А что тут еще сказать? Разве существовали хоть какие-то слова, которые бы выразили то, как у него сейчас кипело внутри? — Это ничего, — Намджун перекладывает его руку себе на грудь. — Не так серьезно. Самое неприятное — фантомные боли. Джин знает, что там. Он знает, потому что никогда не разрешал себе коснуться самостоятельно. Кривой, уродливый шрам от операции, сделанный не хирургом, а настоящим мясником. На него было смотреть страшнее всего. — Западный проход Корейского пролива, десятый год. Когда я попал в кораблекрушение, меня спас друг отца, мой нынешний начальник, — Намджун звучит рвано. — Мне сделали пересадку сердца, подарив жизнь. Я пролежал в коме два месяца. Когда проснулся, то узнал, что отец умер в поле, — сбитый вздох, молчание. — Раньше я часто жалел, что тогда открыл глаза. Рука Джина дрожит; он вкладывает весь свой трепет, когда осторожно проводит пальцами по чужому шраму. — Дурак, — шепчет тихо. И, несмотря на горечь, неприятно расплывавшуюся на языке, Намджуна все равно хотелось узнать. Потому что в этой пройденной боли — был он сам. Джин оставляет мимолетные короткие поцелуи витиеватыми цепочками на животе, свободной ладонью поглаживая по татуировке динозавра, расположившейся у Намджуна на бедре. И под ней, к своему ужасу, тоже находит шрам. — Это, кстати, оттуда же. Говорили, что кость прямо наружу торчала, прикинь? Собирали по кусочкам, с помощью титановых пластин. Намджун прикрывает глаза, Джин — смаргивает тяжелые слезы. Что ж, теперь это все объясняло. Даже то, почему в их медицинской базе пятнадцатилетний мальчик Ким Намджун, рожденный в сентябре тысяча девятьсот девяносто пятого года, значился мертвым. Солнце еще не встало. За окном затихал дождь.