на улице разбитых фонарей

×

— Ты уверен? — Да, абсолютно, хоть я и понимаю, что это… Голоса Намджуна и Тэхёна тают в ночной тишине. Чонгук славился своим острым зрением и чутким слухом, но даже ему не удается разобрать все так, чтобы обрывки обрели хоть какой-то смысл — то ли говорили специально неразборчиво и негромко, то ли отошли на приличное расстояние. То ли — всё вместе. Чонгук прижимается к стене — ему никак нельзя выдать своего местоположения. Подслушивать чужие разговоры — это не очень хорошо, но терпимо. А вот подслушивать чужие разговоры Намджуна — огребешь на раз-два, даже глазом не моргнут, проверено на горьком опыте. Но Чонгук не планировал, честно. Оно само: сначала долго не мог заснуть, пытаясь переварить новости; оп-оп — в голову стреляет идея-догадка, которой срочно надо поделиться с хёном, потому что тот точно заценит. А тут — хён внезапно занят. С Тэхёном? Что ему вообще могло понадобиться от Намджуна? — Но у меня есть два условия, — Намджун повышает голос, звучит строго и холодно, как будто бы заключает сделку. — Конечно, — эхом отзывается Тэ с энтузиазмом и… Чем-то натянуто-нервным? Что происходит. Чонгук не понимает. — Не соглашайся, пока не услышал, — сухо отрезает Намджун. — Первое — никто другой об этом не узнает. Чонгук осторожно выскальзывает из дома и снова вжимается в стену — он надеется, что его скроет ночь. Ногу прошибает резкой болью — рана, только зашитая и еще не зажившая, просыпается после анестетика и дает о себе знать. Как всегда не вовремя. Почему все случалось так не вовремя? — Да, — силуэт Тэхёна кивает. В его ладони мелко трясется огонёк — тлеющая сигарета. — Я бы никогда и так не ста… — Второе и последнее — в любой ситуации при любом исходе ты слушаешься Сокджина, Юнги и Хосока. Сокджина — в особенности. Это ясно? — Да, — огонёк меркнет в темноте, Тэхён накрепко втаптывает его в пыль. — И, я так понимаю, если что-то и будет известно, то… — Я не сообщу заранее, — теперь кивает Намджун. — А ты догадливый. — Брось, — Тэхён звучит так, как будто прямо сейчас готов расплакаться. У Чонгука режет под ребрами — хочется подбежать и успокоить, обнять, показать, что все хорошо, ведь Тэ-Тэ сейчас почему-то выглядит так хрупко и неустойчиво, как будто чем-то сбит с толку и абсолютно в этом потерян. Но — почему? О чем никому нельзя рассказывать? — Эй, — Намджун неожиданно ловит Тэхёна и на короткий момент прижимает к себе, поглаживая между лопаткам. — Спасибо за доверие. И не думай об этом много. Тэхён рвано всхлипывает и что-то неразборчиво бормочет. Намджун говорит, что его еще благодарить не за что. Сказать, что Чонгук в ахере — это ничего не сказать. Давненько он себя не чувствовал вот настолько не в курсе. И ладно остальные, но это же Тэхён. С ним можно поделиться чем угодно! И этим чем угодно поделятся в ответ — так же открыто и искренне. Чонгук едва не падает, когда мимо него силуэт проскальзывает обратно в дом. И теперь дилемма: пойти следом или все-таки сообщить Намджуну, что… — Ну и что ты хотел? — слышится усталое из темноты. Чонгук промаргивается и почти натурально удивляется. Потому что да — острым зрением и чутким слухом обладал не только он. Просто иногда — об этом забывалось. Когда-то давно, когда Чонгука официально приняли в монофазу и случилось то, что случилось, Юнги сказал одну очень важную вещь: никогда нельзя недооценивать Намджуна. Чонгук запомнил с первого раза и вроде бы не недооценивал, но в такие моменты… Восхищался как в первый. — Хён! Когда ты понял, что я здесь? — приходится шептать, чтобы не перебудить всех остальных. Намджун крепко берет его за локоть и отводит туда же, где до этого стоял Тэ-Тэ. Поддерживает, говорит опираться на него, чтобы не сильно нагружать ногу. А потом, на выдохе и новой сигарете: — С самого начала, как только твоя макушка мелькнула в выбитом окне. Чёрт… Отсюда и правда прекрасно прослеживалось практически любое движение внутри. — Так что ты хотел? Намджун выглядит измотанно. Чонгук почти передумывает, но все-таки ему слишком интересно. — Что вы обсуждали с Тэ-Тэ? Намджун качает головой. — Личные разговоры на то и личные, чтобы их не разглашать, — он морщится и выпускает струйку дыма в сырой воздух. — Ты уже должен это прекрасно знать. Чонгук правда знает! Но это же Тэхён. О чем таком нельзя рассказывать, если это только не… А, о. — Это обо мне? — догадывается он. Ну да, конечно о нем, о чем же еще! Буквально единственная причина, по которой Тэ мог обратиться к Намджуну в обход всех остальных. — Нет, — снова недовольное покачивание головой. — Не о тебе. Отлично, тогда Чонгук совершенно ничего не понимает. Ну что там, что? — Точно не обо мне? И не о нас? — на всякий случай уточняет он. — Нет, — Намджун звучит непреклонно, и Чонгук ему почему-то верит. — Это волнение другого рода. — Э, ну, ты только не подумай ничего такого, хён, — он неловко чешет за ухом. — Но ты и сам говорил, что в эмоциях не лучший советчик, так почему тогда не пойти к Джин-хёну, ну, например… — О, — Намджун усмехается. — Поверь мне, сначала у меня был ровно такой же вопрос. Только сначала? А потом… — Потом я понял, что он имеет в виду, и я, кажется, действительно в данном случае самый подходящий кандидат, к которому можно обратиться. Намджун понял Тэхёна. То есть прям понял. Чонгуку понадобилось недели две или три, чтобы скоординироваться с чужим мыслительным потоком. Даже обидно как-то. — Так что ты хотел? Чонгук понимает, что в этот раз — третий — вопрос последний и окончательный. И лучше не пытаться испытывать чужое терпение. Хён, конечно, обладал стальными нервами и поразительной выдержкой, он его воспитал все-таки, но — всему был предел. И его испытывать не сегодня. — Я лежал и всё думал о том, почему наркотики, — он прихлопывает назойливую мошкару, слетевшуюся на свет Намджуновой сигареты. — Типа везде. И не то чтобы в больших количествах — на торговлю, только вот тот героин на фабрике не вписывается, там было побольше остального, но в основном — немного. Намджун тяжело вздыхает. В этом вздохе Чонгук прекрасно считывает очевидное возражение, но он благодарен — его не обрывают на полуслове, а дают изложить идею до конца. Он жмурится и выстраивает в голове логическую цепочку от начала до конца. — Ну и короче… Все эти мелкие прецеденты с передачками — жертв вполне могли накачивать всем этим дерьмом, правильно? «Зари» очень много по районам развелось, они похищали отобранных «ТуПак» людей, и чтобы не было лишнего шума — подвергали их влиянию сильнодействующих препаратов, которые им предоставляла больница. Но их же много не стащишь, а путешествие долгое. Нужно что-то посильнее. Тем более, если их дальше сплавляют в различного рода рабство — трудовое или сексуальное — необходим постоянный контролирующий фактор. Этого можно достигнуть при помощи героина. Взорванная теплостанция тоже принадлежала «ТуПак» — распределительный центр среди местной сети? На пострадавшей от взрыва фабрике мы нашли больше всего наркотиков, и их будто бы пытались припрятать в спешке... — Чонгук запинается и хмурится. — В общем! Мы не можем проанализировать тех, кого потеряли на складах, но двум трупам же делали посмертную токсикологию? — И никаких свежих следов не нашли, — Намджун массирует виски. — Ну? Чонгук щелкает пальцами. Вот оно. — Потому что это не являлось причиной смерти в обоих случаях, — он пытается сдержать победную улыбку. — Ключевое — свежих, а местное оборудование для детального анализа ведь на не предназначено, это вообще волонтерская первая помощь! Понимаешь, хён? Ты понимаешь? Намджун ведет плечом. — Это хорошая теория, к которой у нас нет улик, — он постукивает пальцами по крышке ноутбука, который зажимает подмышкой. — И она напрямую относится к делу, от которого нас отстранили. Да, Чонгук ожидал, что ему так ответят. И времени на то, чтобы придумать соотвествующие убедительные аргументы, у него не хватило. — Но хён, мы ведь можем… — Не можем. Это приказ. Чувствуется тяжесть. Она огромная, растекается тугой ртутью по венам и давит на все тело. Чонгук не хочет, чтобы случилось, как в прошлый раз. Он хорошо помнил, что произошло в пятнадцатом году, а эта миссия — она интернациональная, самая важная в их карьере, потому что впервые — самостоятельная, без вмешательства сверху. Ну то есть как. Была самостоятельной до недавнего времени. Они так долго работали, не спали ночами, пытаясь свести одну зацепку к другой, выстроить единую последовательность, найти дополнительные улики, чтобы что? Взять и опустить руки сразу же, как только дядюшке в голову прихоть ударила? Ну да, ладно-ладно. Оружие корейского военного образца — это очень сильное заявление. Но все-таки. Хённим не должен был за это отвечать своей головой. Даже при таких обстоятельствах. Они делали все, что могли, что было в их силах… — Все будет в порядке, — Намджун как будто чувствует. — Правда, Гукки, оставь это, ладно? Если мы сейчас начнем что-то делать, то мы не поможем себе, а только усугубим положение. Да, Чонгук понимает. И Намджун — выглядит слишком уж устало. Так, как будто действительно готов сдаться — хотя сам когда-то его учил бороться до конца и стоять на своей правде. Но совсем скоро оказалось, что выше правды в их мире находилось еще кое-что. Это был приказ.

×

Обещанная неделя очень быстро превратилась в четыре дня — на той стороне торопились. Тут даже гадать не приходилось почему — Юнги знал, что в таких ситуациях их видели больше проблемой в будущей операции, нежели теми, кто это дело вел с самого начала. Ублюдское отношение бесило, но ничего не поделаешь: начальство есть начальство, а контракт есть контракт. И служить им еще как минимум два года — но Шихёк, естественно, продавит, чтобы продлили. Потому что выход из этой индустрии один — ногами вперед и с собственноручно подписанным смертельным приговором запазухой. У нас все добровольно, вы не подумайте, да-да. Как только они вернулись, Намджун с головой погрузился в работу с отчётностью и документацией, к которой даже не подпустил Хосока. Просто сказал, что единственное, что от них требуется — это запаковать вещи к пяти утра пятницы, в остальном — полная свобода действий, отдыхайте, только не доставляйте проблем. И скрылся в кабинете, наглухо закрыв за собой дверь. Они даже не успели возразить. С одной стороны — окей, можно понять, положение не самое лучшее, нужно полностью довериться Намджуну. С другой стороны — они все еще монофаза, которая всегда работала вместе. Даже в дерьмовых ситуациях сидели допоздна, сшивая и вылизывая идеальную легенду, чтобы не так сильно влетело. Докапывались в итоге до истины, приносили на стол закрытое дело — на радость дядюшке. В этот раз все выходило по-другому. Хосок попытался успокоить — мол, отчетности там немного, как Намджун освободится, то обязательно прояснит. Но прошел день, два, три — о, вот и четверг. Намджун так и не закончил. И на глаза не попадался. Сначала Юнги спал. На это ушел весь первый день. Потому что сна всегда не хватало. Лучше сейчас, чем потом. Потом может и не быть. Но спать быстро надоело, пришлось встать. И вот тогда-то оказалось, что в голове слишком много мыслей, половина из которых относилась к тем аспектам, о которых думать было нельзя. В их привычном бесконечном круговороте событий времени на себя никогда не оставалось. А тут — бах! — безделие порождает пустоту, пустота — одиночество, а в одиночестве либо спиваться, либо сходить с ума. Чтобы не случилось ни того, ни другого, Юнги вместе с Хосоком пристроились в волонтерский центр — Сокджин-хён, мигом нырнувший к пациентам после их возвращения, такой помощи был только рад. Чонгук отлеживался с ногой и шел на поправку. Получалось, что они крутятся рядом и вроде как при делах даже. Сокджин-хён регулярно спрашивал о том, как там Намджун, умело пряча беспокойство в уголках уставших глаз — они с Хосоком одинаково разводили руками. Знали бы они сами. Не знали, но очень хотелось. Оставалось надеяться, что под конец хоть что-то прояснится. С каких пор они вообще жили надеждой? Бля, как же Юнги ненавидел неизвестность. Тем более, когда она исходила от Намджуна — изнутри выстроенной системы, которая должна была служить долгой, крепкой опорой. Но — почему-то казалось, что все трещит по швам. Возможно потому, что Чимин маячил перед глазами слишком часто. При чем тут Чимин? А все просто: он-то ведь тоже относился к тем самым аспектам, о которых нельзя думать, но это ладно, пофиг. Чимин — наименьший раздражитель из возможных. Так думал Юнги в далекий понедельник. Вечером четверга его терпение лопнуло: игры абсурда продолжались, тянулись долгими нудными часами, а виток безумия разросся до того, что Чимин его существование не просто игнорировал, но и вообще — решил делать вид, что он его не знает. То есть, совсем. Юнги почувствовал себя прокаженным. И здорово задумался, чем он внезапно заслужил такое отношение к себе. Пробежался по последним событиям: перед взрывом теплостанции Чимин его мутузит половником, целует, плачет, прощается. После — находится едва живым, признается, что должен был доставить чемоданчик посредникам «ТуПак», и дальше вроде бы нормально. Но потом — все снова не так. Чонгук решает обменяться парой ласковых, черт бы его побрал! Они моют посуду в неловком молчании, Чимин отпирается и не хочет ехать в Дакку, робеет, бледнеет и едва ли не дергается от каждого прикосновения. И ничего не происходит. И все у него в порядке. А у них? Ха-ха. Не то чтобы вообще теперь существовало понятие «мы». Они уезжают через девять часов. Волонтерская команда возвращается только через неделю. Через неделю — встретятся ли они снова вообще? Намджун ничего не говорил. Юнги подозревал, что рапорт там уже давно составлен, потому что ну, как бы, четверг. Никогда больше одного дня на всю эту бумажную бюрократию не уходило, Хосок черновые варианты по ходу дела составлял отлично. Простая математика — на что Намджун потратил остальные три дня и не сообщил? Вот он, замкнутый круг сумасшествия. О-ху-ен-но. Благо, Юнги специализировался на деструкции, а у Сокджин-хёна наконец-то выдалась свободная минутка, чтобы провести им всем обещанный медосмотр, которым он угрожал еще на ночь с воскресенья на понедельник, когда в Мертвом городе ночевали. Надо же, как все вовремя-то! Если не в последний момент, то когда ж еще? С Чонгуком — все хорошо, рана заживает быстро. Он уже без проблем ходит, но пока что всего пару часов в день. С Хосоком тоже все нормально — давление в норме, до пенсии далеко. Судя по анализам, им всем, к сожалению, на покой пока нельзя. А так хотелось. — Э-э-э, а вы не… — Чимин запинается и нервно постукивает по дверному косяку — Юнги, все еще отходящий от забора крови, в комнате остался один; Хосок ушел уже привычно помогать Тэхёну и Джину с медкартами. — Намджун где? Хён ищет Намджуна. Юнги переводит взгляд с пластыря на предплечьи — Чимин смотрит в пол. Голова немного кружится, когда он встает, но в целом окей. Окей — относительно всего остального. — Надо же, — говорит он, не сводя глаз с Чимина, и делает два шага вперед. — Я вдруг для тебя существую. Чимин отступает — к противоположной стене коридора. — Где Намджун, — упрямо повторяет он и ведет плечом. — Хён его ищет. Юнги хмыкает. — Мой ответ ровно такой же, каким был вчера, позавчера и даже сегодня полчаса назад — не имею ни малейшего понятия. — Его нужно найти, — невнятно бурчит Чимин себе под нос. — Осмотр… Расстояние сокращается до половины шага — отступать дальше некуда. Юнги щурится. — Что ты там бормочешь? Все замкнутые круги нужно было ломать с малого, незначительного. В замкнутом круге Юнги — ничего малого и незначительного не наблюдалось. Но Чимин хотя бы находился в зоне досягаемости. Очень далеко, словно они стояли по разные стороны широкой реки без моста, но все же — не потерян, виден отчетливо. Бегающий в панике взгляд. Чуть подрагивающие руки. Плотно сжатые в тонкую нить губы. Бледные впалые щеки. Он здесь. Юнги протягивает вперед ладонь. Кончиками пальцев дотрагивается до подбородка и приподнимает чужую голову. — Смотри на меня. Чимин и смотрит — бежать-то некуда. В его глазах Юнги видит неподдельный страх, но страх этот обращен не на него, а на что-то другое. В этот раз Чимин не просит о помощи. В этот — чтобы там ни было — он смело держит в себе. Юнги понимает. А еще — ему нужно кое-что проверить. Он наклоняется чуть вперед, сталкиваясь лоб в лоб. Чимин рвано дышит, вот-вот захлебнется. Юнги хватает его за воротник — и с удивлением нащупывает что-то круглое, маленькое и твердое. Они слишком близко. Чимин подается вперед, закрывая глаза. Он сдается. Юнги не может сдержать довольной улыбки — ведь прав был же, что не разонравился. Но внутри беспокойно. Пальцы зацепляют круглешок и прячут его в сжатом кулаке. Юнги от поцелуя отворачивается, Чимин попадает ему в щеку. — Давай ты сначала разберешься в себе, ладно? Я не хочу, чтобы… — Я понимаю, — обрывает Чимин. — Еще немного, хорошо? Юнги кивает. Он не знает, позволит ли ему ждать время — но они, кажется, теперь жили надеждой? И обещаниями. Юнги привык свои — исполнять. Когда Чимин уходит, так ничего и не заметив, он раскрывает ладонь. Внутри и правда — все трещит по швам. Потому что кто-то точно пудрит ему мозги. Иначе никак не объяснить тот факт, почему на Чимине оказался жучок. Жучок, который они использовали для прослушек в монофазе.

×

— Ага, попался! — Джин ликующе хватает Намджуна за рукав форменной рубашки. — Я тебя обыскался уже. Намджун тихо смеется, отщелкивая окурок в урну. Звучит, как и всегда — расслабленно и непринужденно. Но Джин чувствует, что его плечи и шея — напряжены до предела. Мышцы затвердели камнем, а от легкого нажатия Намджун недовольно шипит. — Эй, ты чего? — он собирается идти, неохотно пытаясь выскользнуть из кольца плотно сжатых рук. — Мне нужно работать. — Ничего не знаю, мы идем на обещанное свидание, — Джин мягко прикусывает за ухо. — Ты ведь скоро улетаешь. Намджун честно пытается возразить, но — бесполезно. — Раздевайся, — говорит Джин, когда они оказываются в волонтерском центре, а Намджуна сажают на кушетку. Тот вопросительно вскидывает бровь. — Прям здесь? Не знал, что ты любитель таких свиданий на рабочем месте. Джин театрально хватается за сердце, а затем отвешивает Намджуну щелбан в лоб. — Как ты мог такое подумать? Извращенец! Намджун смеется — снова. Но Джин — нет, он на полном серьезе подкатывается на стуле почти вплотную, сталкиваясь коленями — становится ужасно тесно. Его ладони тянутся к шее, медленно проглаживают по воротнику, спускаются вниз, к пуговицам. — Ты не шутишь?.. — осторожно уточняет Намджун. — Когда я вообще шутил? — Всегда? — Опустим это, — и Джин опускает. Руки. Чтобы выдернуть края заправленной рубашки из-под брюк. Намджун наклоняется ближе, чтобы его поцеловать. — Ну уж нет, с пациентами я интрижек не завожу, — Джин накрывает чужие губы ладонью, взгляд цепляется за две серебряные цепочки. Каждая — с армейским жетоном. Интересно. Раньше Намджун их не носил. И почему — целых два? — Что ты… Делаешь, — Намджун не успевает возразить, когда с него снимают и их, откладывая на тумбочку. Джин решительно толкает его в грудь, укладывая на кушетку. — Как что? Собираюсь слушать твое сердце. — О господи, — Намджун выдыхает. — А я-то уже подумал… — Я заметил, — теперь Джин не выдерживает — смеется сам. Выходит немного с надломом, потому что он, на самом деле, переживает. Намджун пропадал невесть где, они пересеклись только перед самым отбоем — вчера. Тогда-то Джин и вспомнил, что хотел провести медосмотры — во всей этой будничной кутерьме мысли терялись, исчезая практически бесследно. А еще — Намджун улетал обратно в Сеул. Через восемь с половиной часов. И никто из них не знал, что будет дальше. Но об этом, конечно же, лучше не думать. Потому что ни к чему толковому не придешь. Джин наносит гель поверх чужого шрама. Сквозь перчатки он ощущается странно. Сейчас вообще — все ощущается как-то странно. Как будто бы не по-настоящему. Эта подавленность, неизвестность, недосказанность — все оборвалось так же быстро, как и началось. Намджун и его команда уезжали. И они вроде как договорили, но нет? Или да? Джин выдыхает, с сожалением отмечая, что не имеет под рукой подходящей аппаратуры — для детального обследования сердца, по-хорошему, нужно бы- — Ты в порядке? Намджун, как всегда, бьет этим вопросом в самые хрупкие и уязвимые места. Как будто бы знает. Хотя, если так подумать, то почему бы ему и не знать-то? Как показала практика, они во многом сходились. Но Джин не переставал этому удивляться. — Скажи, ты все равно над этим работаешь? Намджун замирает. Его лицо меняется — он весь становится неприступным, закрытым. — Я не могу тебе ничего сказать, — отвечает он, посматривая в потолок. — Ты ведь знаешь, что… — Любая разглашенная информация автоматически подвергнет нас опасности, да, — Джин горько усмехается и прикусывает губу, всматриваясь в маленький черно-белый экранчик. — Просто будь аккуратен, ладно? А то… Ох бля. Его руку резко ведет в сторону — поспешно отдергивает ладонь. Жжет. Жжет так, как будто обжегся. О господи. Нет, он подозревал, но правда не думал, что… — Джин-а, ты чего? — Намджун поспешно садится, заглядывая в лицо напротив. — Джин? Что не так? Джин догадывается, что ужасно бледен — профессиональной выдержки на такое ему не хватает. Эмоции, видите ли, подводят — к такому в мединстуте инструкций никто не давал. Пиздец. Это пиздец. — Все так, — он мотает головой, пытаясь прийти в себя. — Все слишком так. Намджун смотрит в недоумении. Он не понимает. Ну конечно он не понимает! Ведь он не знает, он совсем не знает! Ничего не знает о себе. Джин делает глубокий выдох. Спокойно. Все хорошо. Главное — преподать эту новость правильно, а то потом придется успокаивать не его, а Намджуна. И возможно — спасать от реального инфаркта. — Ты мне доверяешь? Намджун выглядит действительно обеспокоенным. — Конечно. — Ты когда-нибудь видел свою медкарту? — Нет, — Намджун качает головой. — Я обычно обследуюсь раз в полгода у врача, которого ко мне приставили после пересадки, и он просто говорит, в порядке ли там все. Не то чтобы я сильно интересовался. Иногда Джин поражался этой беззаботной безучастности касательно собственного здоровья. Как вообще можно было так безразлично относиться к себе? Но зато это все объясняло. Весь этот ебейший сюр. — Ясненько, — он не может сдержать нервного смешка. — То, что я тебе сейчас скажу, оно попадает под врачебную тайну, если что, так что ты не волнуйся, что об этом кто-то узнает или еще что-то такое, окей? Намджун хмурится. — Ты меня пугаешь. Джин-то пугает? Джин? Пугает? Вот его, например, пугает Намджун. То есть не Намджун, но Намджун. — Джуни, с твоим сердцем все в порядке. Абсолютно. Оно идеальное. — Ну и… Отлично? Нет, он все еще не понимает. И это стало бы здоровским анекдотом, если бы Джин не понимал катострофический масштаб вскрывшейся правды. — Это твое сердце. Вероятность —девяносто девять процентов, я еще давно засомневался, подумал, хм, странно, у него нет следа от СВК, это типа такая трубка, которую втыкают, чтобы искусственно кровообращение поддерживать до пересадки, когда сердце отказывает, да и ты, прости меня, слишком долго прожил с такими нагрузками, а ведь я кардиохирург, это моя специальность, и все это так странно, но не могут же тебе врать?! Прости, что сообщаю тебе только сейчас, прос- Намджун останавливает его решительным хлопком по плечу. Он выглядит таким спокойным, как будто бы ему только что сообщили, что завтра пойдет дождь. Джин знал, что все по-разному реагируют на стресс. Он знал, что Намджуна учили — не реагировать вообще. Но почему такое ощущение, что удивлен здесь только он? — Джин-а, все в порядке, — он мягко поглаживает его по щеке. — Ты в порядке. Я в порядке. Не нервничай. Я ведь не умираю, правда? — С ума сошел? — Джин в ужасе отшатывается. — Ты абсолютно здоров! Я не прикалываюсь, это не шутка какая-то, блин! Тебя обманывали столько лет, а это, вообще-то, преступление, и… В дверь громко стучат. Джин от неожиданности аж подпрыгивает на месте. Намджун все еще держит его за плечо. — Простите, мы, э, не мешаем? — в проеме показывается голова Хосока. За ним переминается с ноги на ногу Тэхён. Джин вздыхает. Был ли в его жизни момент более неподходящий, чем этот? — Вы очень вовремя, — саркастично выплевывает он. — Заходите. Хосок бросает тревожный взгляд на Намджуна. Намджун одобряюще кивает. — Я не уверен, стоит ли мне говорить при Джин-хёне… — он нерешительно прижимает планшет к груди. Намджун сжимает переносицу. — Ну? — Хён, ты только не сильно удивляйся, ладно? — Тэхён осторожно пробирается бочком, чтобы встать поближе к Джину. — Куда мне уж еще сегодня, — он отмахивается. Новость более ошеломляющую, чем Намджуново поддельное сердце, которое не поддельное, они вряд ли смогли бы принести. Оказалось — смогли. Жизнь — та еще сука, обожающая сюрпризы. Потому что: — Я пока работал с медбазой, то у меня на бэке наша прога была запущена, ну как обычно, — быстро поясняет Хосок. — И типа мне прилетело сканирование систем, а там — стопроцентное совпадение со списком пропавших в Сеуле. Все до единого, — он шумно сглатывает. — Они приписаны Джин-хёну. Типа буквально за день до исчезновения осмотр проводили. Что автоматически делает… — Меня подозреваемым, — Джин не верит своим ушам. Нет, этого не может быть. Не. Может. Быть. Внутри надламывается с хрустом. В ушах стоит гул. Хосок показывает имена, говорит что-то еще, но картинка перед глазами дрожит и расплывается. Джин внезапно чувствует, что у него нет сил — ни оправдаться, ни возразить, ни сказать хотя бы слова против. — Мне нужно на улицу, — с трудом выдавливает из себя он. — Подышать воздухом. Одному. А дальше — бесконечный лабиринт коридоров. За ним, кажется, бежал Тэхён. И в голове крутится одна единственная мысль: это — расплата за все то мнимое добро, которому он так отчаянно и преданно служил. Потому что от подставы не защищен никто. Даже те, кто спасает чужие жизни ценой своей собственной.

×

— Тэ значится отвественным медбратом, — Хосок выжидающе смотрит на Намджуна. — Он сказал, что не видел в лицо этих людей никогда в своей жизни. Типа понятно, что всех не запомнишь, через неотложку проходят десятки ежедневно, но все-таки… Лицо Намджуна не отображает ни единой эмоции. Хосоку становится не по себе. — Ты все посмотрел? Ничего не нарыл? — В этом-то и проблема, что не прикопаешься. Все проставлено задним числом, во внутренний код так сразу не залезешь, сам понимаешь — государственная система, файервол и сейфгарды с миллиардом защитки, а нас пока заморозили, чтобы действовать легально. Намджун слушает вполуха — параллельно одевается, застегивая на себе рубашку. Сохраняет спокойствие — Хосок подозревает, что оно только мнимое, но он все равно об него разбивается. — Еще что-нибудь? — Тэ сказал, что доступ к изменению баз только у самых верхов, типа там совет директоров. Больница принадлежит «ТуПак» — так что в том, что это относится к нашему делу, сомнений не остается. — Понятно, — Намджун подцепляет на палец жетоны и встает с кушетки. — Спасибо, что сообщил. Хосок морщится — от сухих формальностей коробит. Намджун вообще в последнюю неделю такой отрешенный, как будто бы то, чем он занимается, к ним вообще никак не относится. От этого неприятно. И тревожно — да, постоянно. Оно грызет, пилит по мозгам, не давая передышки. Даже в попытках отвлечься все равно всплывает. И как! И когда! В последний момент, когда они уже одной ногой фактически в Сеуле. Намджун в четыре утра передаст документацию, официально складывая полномочия. А сейчас оно будто бы дразнит. Напоминает, что они упустили шанс — и что ситуация в разы хуже, чем можно было представить. — И что? Ты ничего не скажешь? — Хосок — да, не выдерживает. Дело не в доверии ведь. Просто нервы — не резиновые. А стоять на краю бездействия и неизвестности так долго — это, пожалуй, даже для них слишком. — Это не пойдет в официальный рапорт. Хосок уже чувствует, как в горле скребется подступающая истерика. Чудесно. — Отрадно, блять, знать. Намджун смотрит на него долгим, нечитаемым взглядом. А потом спрашивает неожиданно: — Ты помнишь о нашей договоренности? Ну все, пиздец. Финиш. Приехали. Хосок-то помнит прекрасно, даже если очень хотел бы забыть. Но, серьезно, сейчас? Насколько там все, черт побери, скверно? — Я ни за что и никогда не буду… — Будешь, — непреклонно настаивает Намджун. — Если со мной что-нибудь случится… Ну уж нет. Бла-бла-бла, Хосок ничего не слышит — затыкает себе уши. Намджун должен был сказать, что все будет хорошо. С ним — в особенности. А не припоминать обещания, данные в далеком прошлом. — Я не хочу об этом говорить, — Хосок почти срывается на крик. Он и правда — не хочет. Потому что тогда… Тогда придется попрощаться.

×

— Я честно пытался это оправдать, — Юнги со всей силы швыряет на стол Намджуну папку — инвентаризация. — Клянусь нахуй! На часах — одиннадцать вечера. Вылет через шесть часов. Намджун молча поднимает взгляд. Хосок вбегает в кабинет следом — его лицо транслирует извиняющееся сожаление. — Ты нам задолжал объяснение, не думаешь? Нет, Юнги по-нормальному сначала пытался подумать — рационально. Не рубить сгоряча, не делать поспешных выводов. Он не псих неуравновешенный какой-нибудь там. Но блядь. В их инвентаре отсутствовало несколько позиций, об исчезновении которых Хосок оказался не в курсе. Хосок. Не в курсе. Примечательным было то, что все гаджеты были связаны со слежением. Даже патрон со встроенным радаром пропал. А это значило одно — Намджун тогда, в Мертвом городе, все-таки успел. Просто решил не сообщать — ну да, сущая херня, пустяковая мелочь. Жучки — минус три штуки. Они все на Чимине? Или еще на ком-то? — Я так не думаю, — ожидаемо отвечает Намджун после затянувшейся паузы. Юнги сжимает ладони в кулаки и делает глубокий вдох через нос. — Я тут узнал от Чонгука о его охеренной теории, представляешь? — он шипит сквозь зубы. — Потом, вау, мне так везет, что я натыкаюсь на Чимина, у которого на воротнике прицеплена одна занимательная вещица, — Юнги показательно крутит маячком у Намджуна перед носом. — Вишенкой на торте я случайно встречаю Тэ и полуживого Джин-хёна, узнаю о медкартах, а Хосок, оказывается, знает! И тоже, сука, не в себе. Тем временем ты! Да, ты, Намджун, наш охуительный командир, занимаешься хер пойми чем, хер пойми где и отказываешься, блять, объяснять, что за хуйня происходит. Маячки пропали. Они все на Чимине? Или что теперь, нам их, может, на себе поискать, раз мы в каждом подозреваем крысу? Намджун прикрывает глаза и трет исхудавшую щеку. Юнги бы посочувствовал, да некогда — внутри так подпекает, что неплохо бы по этой самой щеке врезать. Но он держится. Пока что. — Я не могу вам ничего рассказать, пока у меня нет твердой доказательной базы, — голос Намджуна безжалостен и резок. Юнги проебался — раз он настолько хуевый друг. Потому что дело не в ебучих уликах. А в том, что они больше, чем просто коллеги. Так он думал. Так говорил Намджун. Раньше. — Знаешь, у тебя просто ебейшие двойные стандарты, — он шарахается от подступившего сзади Хосока. — Джин-хёна, значит, мы в официальном рапорте не указываем, но зато в личную жизнь Чимина полезем, когда я просил, сука, об обратном. Намджун смотрит исподлобья. Юнги чувствует на себе этот взгляд — он призывает успокоиться, хочет усмирить. Задавить. Заткнуть. — Твоя просьба здесь не при чем. И все. Это все, чего он заслуживает. Здорово, Намджун, низкий тебе поклон. — То есть, ты втянул в игру гражданского, но нам ничего об этом не сказал? Намджун медленно поднимается с места. — Это был не я. Да ладно! Очень смешно, обосраться просто. — И не я, и не Хосок. И уж точно, блять, не Гук. Давайте поиграем в следопытов, кто же это мог быть, м? — Юнги со всей силы пинает стол. Ножка задушено трещит. В Юнги тоже — трещит по швам, рвется. Перемалывается, ломается. После того, как Намджун застрелил того аджосси, все стало меняться. Вообще-то, оно менялось еще очень давно, потому что Юнги был тем, кто Намджуна оставил. Он винил в этом себя — Намджун делал для них все возможное. Для него — еще как. Намджун был искренним, честным, но очень далеким. Сквозь года стена между ними выросла непробиваемо толстой. Моментами казалось, что оно не так — но это просто мимолетная иллюзия проскальзывала, усыпляя бдительность. Но что — все эти обещания, все эти мы рядом — тоже пыль? Они никогда не признавали вслух, что семья. Но это всегда подразумевалось. Так Юнги думал. Так говорил Намджун. До недавнего, блять, времени. — Я и не отрицал, что жучок поставил не я, — Намджун уверенно делает шаг вперед. — Но у меня есть некоторые основания, чтобы так поступать. Юнги вскидывается. Хосок прилипает сзади, обнимая за плечи. Скользко. Липко. Мерзко. Его трясет. — Конкретики нихуя. Ты просишь нас слепо доверять тебе, пока сам… — Раньше у вас не было с этим проблем. — Ах ты… — Юнги! Хоби, оказывается, сильный. Он, оказывается, может не только остановить, но и дотащить его до дверей. Когда он успел стать таким сильным? Охуеть просто. Чего ещё не знал Юнги? — Пошли отсюда, — Хосок держит его сзади крепко за воротник. Ткань неприятно впивается в шею. — Джун, я отчитаюсь. — Увидимся в самолете, уебок, — всё равно выплевывает Юнги. — Неудивительно, что наши отцы срались как… Лицо Намджуна сереет. В его потухших глазах, Юнги, к своему огромному удовольствию, замечает оголенную и ничем не прикрытую боль. — Завались, придурок, — Хосок, не церемонясь, хватает за горло и захлопывает пяткой ботинка за ними дверь. — Слышишь? Хватит уже. — Давай выпьем, — хрипит Юнги. А что им теперь, собственно, терять? До отлета остается почти шесть часов.