Разрушение

Холод обжигает кожу, пока длинные ногти плавно проводят по внутренней стороне бедра. Одежда валяется в совершенно другом углу комнаты, пахнет ночью, за окном иногда раздаётся гул проезжающих мимо машин. Город живет своей жизнью, пока наркотическое опьянение накрывает Осаму с головой. Достоевский оставляет кроваво-красные следы от укусов. После каждого расцветающего на бледной коже синяка, по форме очень похожего на соцветие ликориса, Фёдор проводит подушечками холодных пальцев по кровавым подтекам. Шатен изгибается, словно кобра, пойманная в капкан. Тонкие пальцы обхватывают талию, теперь Федор нависает сверху. Степень опьянения куда ниже, чем у Осаму, но от этого никак не хуже. Все замедляется, и чтобы приподнять руку, требуется куда больше усилий. С каждой минутой эйфория накатывает новой волной. Голова опускается на оголенную грудь друга, пока взор затуманивается, а приятное тёплое покалывание разливается по всему телу. Глаза Достоевского полу-прикрыты, оставляя свету лишь небольшую часть темной кровавой радужки. Осаму смотрит на верх, ощущая, как нестерпимая боль отступает, словно морской отлив. Прежние терзания куда-то пропали, впервые за долгое время ощущается легкость. Хочется взлететь, расправить давным-давно оборванные крылья и замедлиться в этом искусственном полёте. Нежные перья ласкают кончиками кожу лица, что-то мягкое и недосягаемое касается его бёдер, а затем ложится на грудь. Воодушевление, недостижимая, яркая дозировка счастья и спокойствия. То, что можно ощутить лишь где-то вне привычного мира. Простые люди не могут испытывать такое облегчение в обычных условиях. Что-то неосязаемое, бархатное и светлое касается маленькой кровоточащей от укола ранки. Свет приятно греет грудь, проникая в самое сердце Осаму. Его боль растворяется в блеске, словно что-то святое, нежное и чистое поцеловало его душу. Нежная рука проводит кончиками пальцев от шеи до щеки. Все так расслабленно и легко, так медленно и приятно, что хочется раствориться в этом чувстве возвышения. Осаму тонет в этих ангельских, неземных прикосновениях, пока чужие пальцы касаются разгоряченных приоткрытых губ. — Мне… — Медлительность, — Никогда… — Удовольствие, — не было так… — Хорошо? Пурпурно-мятный взрыв происходит внутри каждого, и с каждым поцелуем этот яд просачивается глубже, охватывая тело возбуждающим покалыванием. Пальцы Фёдора проникают внутрь рта, преднамеренно смачиваясь слюной. Язык Осаму двигается медленно, стараясь затронуть каждый изгиб фаланги. Слюна стекает на подбородок, пока мокрые пальцы касаются сосков, ласково играясь и сжимая их. Влажный кончик указательного пальца касается мягкой нежно-розовой поверхности чувствительной кожи, заставляя голову Осаму откинуться назад, а тело прогнуться под волной удовольствия. Ощущение эйфории смешивается с приятным, медленно разливающимся возбуждением внутри. Становится совсем тихо, из накрывает абсолютная тишина. Неслышно ни шума машин за окном, ни порывов ветра, ни собственных мыслей. Долгожданная пустота в голове, внутренний покой. Нет ни чувства голода, ни желания вставать, ни тревоги, ни чувства долга. Он чувствует, как тело теряет вес. Чувствует, как все размазано и красиво предстаёт перед ним. Воображение играет с ним, так ненавязчиво рисует образы, смешанные сюжеты и воспоминания. Здесь он больше не видит кошмаров, придавшись какому-то забвению. Никаких чувств, кроме возвышения и невесомости. Ничего лишнего, лишь образы в голове и его собственный рай. Воображаемый мир так сладок, так идеально подходит под все запросы и желания, что не хочется его покидать. Что-то мелькает перед глазами, что-то улетучивается. Осаму может отследить при желании нарисованный воображением сюжет, но совсем не хочет, потому что расслабление и отключка от внешнего мира сильнее всяких побуждений. Его сковало, он не может и пальцем пошевелить, он не может согнуть даже мизинец, потому что ему слишком хорошо. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Мысли не вяжутся друг с другом, и теперь ему совсем не хочется, чтобы это хоть когда-то обрело свой конец. Точнее, он даже не может предположить, что такому может хоть когда-то настать конец, потому что мозг все еще не работает, а мысли не направляются в нужное русло. Осаму где-то далеко. Вне этого мира. Различие цветов не хочет активироваться, для Осаму все перемешивается в одну большую радужную пургу, которую даже рассматривать элементарно лень. Непостижимые чувства оказались постижимыми, и если смерть выглядит так — Осаму готов умирать еще хоть сотню раз, чтобы снова возродиться. Возродиться ради того, чтобы снова умереть. Эффект у дезоморфина недолгий, но по хорошему сценарию, все закончится просто сном. Лишь звезды свидетели этой сладостной эйфории, мира иллюзий и опьянения телами друг друга, искусственными фантазиями. Достоевский непривычно ощущает такое спокойствие, а мозг, все время находящийся в процессе анализа, теперь функционирует совершенно иначе. Его будто укачало, будто шестерёнки в его системе замедлились, и теперь единственное, что он может — дышать. Медленно, размеренно дышать, даже не ощущая скольжение воздуха через ноздри. Сладость, вкус радости и трухлявых иллюзий. Наркотическое опьянение и мучительная абстиненция, вынуждающая искать новую дозу любыми способами наступает спустя некоторое время. Осаму неожиданно для себя обнаруживает спящего друга на своей груди, стараясь столкнуть его всеми силами, но сил чертовски мало даже для веса Достоевского. Сползая с дивана, он натыкается на ткань рубашки. Совершенно не разбираясь в том, почему они оба оказались без одежды, Осаму натягивает на себя белый хлопок. Теперь ему совершенно не тепло, и все человеческие чувства возвращаются. Адская головная боль и навязчивое желание содрать с себя кожу. Рука тянется к голове, пальцы вновь дёргают за волосы, разрывая волосяную луковицу на куски. Холодный пол неприятно обжигает ноги, проникая в каждую вену своим жгучим оцепенением, а попытка подняться приводит к удару об дверной косяк. — Все из-за тебя, — Осаму отпихивает рукой спящего обнаженного, до ужаса исхудалого и бледного Фёдора. Рёбра вот-вот разорвут кожу, позвоночник выпирает, а впалые щеки в подчеркивают острые скулы. Федор приоткрывает один глаз, тут же больно царапая ногтями вытянутое в его сторону запястье. Острые ногти рвут кожу, оставляя глубокую вмятину и выпуская наружу кровь, до жути отравленную, намешанную с препаратами с кодеином. Его охватывает ненависть. — Что ты туда намешал? — Осаму, стараясь сохранять трезвость ума из последних сил, с размаху даёт пощёчину другу. Красный след расправляется на бледном лице, вводя Достоевского в ступор, пока холодные, бесчувственные тёмные глаза жаждут очередной дозировки счастья. На дезоморфин подсаживаются примерно со второго-третьего употребления, обрекая своё тело на скорую гибель. — Кажется йод, фосфор, серную кислоту, растворители…что-то ещё… — шипит Федор, стараясь облокотиться на локти и приподнимая злобный взгляд наверх, — Чего ты ожидал, когда собирался вкалывать дешёвую замену героину в кровь? Осаму молчал, закусив губу. Злость и негодование сыпались на него, как гром среди ясного неба. К тому же, его все ещё мутило. Желание переломать все эти хрупкие кости Достоевского росло с каждой минутой, и приходилось прилагать невероятные усилия, чтобы сдерживаться. Кулаки сжались сами собой, ногти больно оцарапали кожу ладони. На месте, где был поставлен укол, кожа начала приобретать неестественный оттенок. Как назло, в самый пик гнева к горлу подступил ком тошноты. Резко развернувшись, не выписываясь в повороты и путаясь в собственных ногах, шатен долетает до ванны, склоняясь около крана. Рвота и странный запах содержимого заставляют все внутренние органы и тело сжаться в комок, пока мозг все ещё не до конца улавливает происходящее. Осаму даже не осознавал, насколько сильно у него атрофировался рвотный рефлекс во время пребывания в отключке. Горло неприятно саднило, до жути хотелось пить. Еле-как включив кран, Осаму подставил лицо под струю холодной воды. Сознание в миг прояснилось, и щеки тут же неприятно обдало холодом. Казалось, что это единственный способ хоть как-то облегчить страдания. — Тебе легче? — знакомый голос раздаётся позади, и фигура Достоевского склоняется над обессиленным Осаму, — А…если так? — акцентный говор все еще слегка тормознутый, но куда трезвее, чем речь Осаму. Звук поворота крана, на лицо начинает литься кипяток. Крик наполняет ванну, и парень больно ударяется головой об кран, в попытке одернуться от горячей воды. Тонкая рука больно натягивает волосы, намеренно удерживая лицо под струей воды. Достоевский знал — такое не оставит ожогов, но эффект даст, да еще и какой. Свободная рука хватается за тонкое запястье русского, со всей силы сдавливая, будто намереваясь сдавить до хруста. Сил чертовски не хватает, и как назло, сейчас даже физическая слабость Фёдора ему не на руку. Осаму отворачивает голову в другую сторону, но обжигающая боль приходится ему на шею и ухо. Ощущения далеко не из приятных, и шатен лишь сильнее шипит и старается вырваться. Нога бьет в колено друга, и тот невольно отступает, давая парню свободу. Шатен старается встать на ноги, пока его все ещё мутит, и соображать получается не очень хорошо. Однако теперь, злость настолько переполняет его, что все утраченные силы возвращаются. С абсолютно спокойным лицом и привычным натуральным холодом Дазай хватает Фёдора за волосы, наматывая их на кулак, а свободной рукой давит на плечи, опуская парня вниз. Голова Фёдора находится на уровне его бёдер, и лиловые глаза сталкиваются с расстёгнутой ширинкой в скорую натянутых чёрных брюк а затем испуганно смотрят наверх. — У тебя все ещё есть возможность отдать мне шприц. Достоевский усмехается, и тонкие бледные руки чуть приспускают тёмную ткань вниз, вместе с чёрными боксерами. Плавно скользя языком по коже, Фёдор поднимает полный насмешки и злобы взгляд. Ледяные пальцы скользят по бёдрам, оставляя царапины и сжимая нежную кожу. Покусанные губы сжимаются почти у самого основания, а глаза держат зрительный контакт. Длинный язык ласкает кончик головки, растирает смазку, плавно проходится по каждому изгибу. У Осаму перехватывает дыхание. Кончик обводит розовую плоть, меняя темп и степень давления. Щеки втягиваются, создавая вакуум. Осаму прикрывает рот рукой и держится за край ванной, пока тело пробивает дрожь, а ноги начинают подкашиваться. Парень подаётся бёдрами вперёд, толкаясь в рот Достоевского, тут же слыша характерный звук плеска слюны в горле. Челюсти начинает сводить, а по подбородку стекает смазка вперемешку со слюной. Федор без устали и упрямо смотрит в карие глаза, даже с особой ноткой наглости, которую от Осаму не удаётся скрыть. Пальцы смыкаются в кольцо, делая плавные движения вверх-вниз. Спину пронзает электрический импульс, горячий узел скручивается внизу живота от одного взгляда в холодные, ледяные глаза. Достоевский ловко смачивает губы языком, плавно надавливая пальцами на кожу. Стоит ему отстраниться буквально на пару секунд, как два пальца тут же растирают слюну по всей длине, а язык пошло и слишком завораживающе облизывает губы. Обнаженные ключицы притягивают к себе взгляд, пока темно-пурпурные волосы спадают на хрупкие плечи. Достоевский поочерёдно с особой нежностью в движениях меняет руки. Пальцы Осаму тянутся к волосам, чтобы вновь намотать их на кулак, но злобный взгляд Федора тут же даёт понять и без слов, что Достоевский сомкнёт челюсти, если хоть один палец сейчас коснётся его головы. В данный момент вся власть надлежит ему, и Осаму может лишь подаваться бёдрами вперёд-назад, пока чужой рот ласкает его. Осаму протяжно, но довольно тихо разбавляет тишину тяжёлым и немного рваным вдохом. Губы Достоевского целуют каждый изгиб, каждую выступающую вену на разгоряченном и влажном органе. Неприятная горечь разливается по горлу, оставляет лёгкое чувство жжения на небе и языке, но Достоевский сглатывает, стараясь сделать это как можно быстрее. Рванувшись к крану над раковиной, Достоевский тут же открыл рот под напором холодной воды с желанием прополоскать рот. В этот же миг послышался дребезг стекла, и осколок зеркала со звоном прилетает в раковину. Стекло спадает на волосы и щеки. — Не пей, козлёночком станешь, — Осаму заносит острый выбитый осколок стекла над горлом Достоевского, прикасаясь лишь кончиком к белоснежной коже шеи,— Я вскрою тебе горло, если ты не отдашь мне шприц. — Какая…благодарность за мои старания, — наигранно вздыхает Фёдор и медленно, под угрозой осколка бредёт в комнату. Руки дотягиваются до ящика, и Достоевский ощущает, как чужие пальцы и острое стекло все же касаются его тела. Будь он в другом положении, он бы давно расцарапал обезумевшему от ломки Осаму лицо. Сделав вид, что копошится, он резко повернул голову в сторону открытой двери. Он решает притвориться, что удивлен чьему-то прихожу. Придав взгляду искреннее удивление, он покачнулся. Это сработало, потому что шатен невольно повернул голову туда же, куда и Достоевский. Рука бесшумно выхватывает малогабаритный самозарядный пистолет скрытого ношения, раннее принадлежащий отцу. П96-М заполненый 9×19 мм патронами упирается дулом в висок Осаму. Последнего тут же пробивает холодный пот, и парень ругает себя за потерю бдительности и беспочвенную наивность. — Я провожу тебя на выход из дома, а ты в свою очередь, не будешь убирать осколок от моей шеи. Идёт? — голос был угрожающим, но тихим. Никаких криков, скандалов. Самые страшные переговоры — это спокойная интонация, и Достоевский знал это, и знал, что на человека с ломкой такое может повлиять. У Осаму просто нет выхода. — Согласен, — на лице парня выцвела наигранная улыбка, — Только после тебя! Фигура шатена резко развернулась, выскальзывая из лап угрозы направленного на него пистолета 1990-х годов. Достоевский направил глок на отдалившийся силуэт, но его руку неприятно обожгло что-то острое. Глаза успели заметить на полу кроваво-красные капли, перепачканное предплечье, а осколок зеркала теперь благополучно валялся на полу у распахнутого окна. Осаму в один миг вскочил на низкий подоконник, свесил ноги, усмехнулся, и с грохотом полетел вниз.