Разрушение

Посттравматическая амнезия. Яркие вспышки больничных коридоров, помутнение сознания, полная потеря пространства и ощущения времени. Осаму кажется, что ещё немного, и он растворится в этой потерянности и опустошенности. Нет никакого желания вспоминать, да что там, даже пытаться вспомнить, что именно произошло. Почему я здесь? Где Федор? Что вообще происходит? Бедро сводит в неприятной судороге. Рука немного побаливает на месте сгиба. С каждой минутой добавляется страшная головная боль и странная каменная тяжесть в области ключицы. Осаму аккуратно поворачивает голову и видит с краю знакомую большую руку. Шатен поднимает взгляд, но тут же дёргается от подступающей волны головной боли, слегка опускает веки, но успевает заметить обеспокоенный взгляд отца. Мори идет рядом быстрым шагом. Глаза закрываются, измотанность накатывает вместе с болью, заставляя Осаму позабыть обо всем. Раненого слишком долго везут, должно быть, в другой корпус больницы. Интересно, его положат в детское или взрослое отделение? Как долго он там будет лежать? — Обезвоживание тканей, истощение, развитие авитаминоза, — женский голос раздался в мутной пелене, застилающей взор, — Человек не может нормально соображать, у него возникают трудности с мыслительными процессами, исчезает логика, пропадает ответственность за совершенные действия. — Думаешь, это все же дезоморфин? — Огай говорит с одышкой, явно слишком торопясь куда-то. Господи, боже, блять. Достоевский безумен, а потому изначально поддерживать его исключительно экспериментальные мотивы было ошибкой. Что скажет отец? Что скажет мать? Как это скажется на репутации его семьи? — Я уверяю вас, Мори-сан, — голос звучал встревожено, но достаточно твёрдо и убедительно, — необходимо проведение полной детоксикации организма. Довольно часто для облегчения применяется метод погружения пациента в седативное состояние в течение нескольких дней. Не хотите побеспокоиться о небольшом сотрясении мозга и переломе ключицы? — Думаешь, сюда подойдёт медикаментозная кома? — Доктор словно игнорирует вопрос. Огай явно сомневался в необходимости подобного метода, — Седация должна проводиться под искусственной вентиляцией лёгких, у нас мало аппаратов. — Разве вам жалко? — С лёгкой ноткой иронии прозвучал женский голос. В ответ последовала тишина. Мори всеми силами показывал, что не переживает за сына. Все ради правил, во имя этики, дабы не нарушать субординации, не разводить лишнюю панику. Однако внутри у Огая бушевал тайфун, настоящее цунами, закрученное торнадо тревоги. Сердце билось быстро, в такт характерному стуку каблуков в коридоре, перемещения каталки из одного корпуса в другой, шумных разговоров других врачей и больных. Многие запреметили главу издалека и попытались даже поприветствовать Мори, но, стоило посторонним увидеть того, кто лежал с неестественно повернутой рукой и опущенной вниз правой частью плеча, они тут же ретировались, делая вид, будто что-то забыли, отвлеклись, говорили по телефону. Оголенное бедро с неестественным пятном посередине накрыто синеватой тканью. Томный шёпот проносился по коридорам, которые имели честь лицезреть Йосано-сан и владельца клиники, стремительно бегущих в сторону операционной. Мори с опаской рассматривал покрасневшие глаза, на кожном покрове появляются участки и шелушения, внешне схожие с крокодиловой кожей. Устоявшийся вокруг Осаму запах химии только усиливал тревогу. — Ингибиторы протонной помпы, блокаторы рецепторов гистамина и транквилизаторы. При выраженной тошноте или рвоте — Церукал, — девушка тщательно что-то перебирала вслух, видимо просто для напоминания, пока закрывались двери очередного коридора. Осаму лежит неподвижно, пока ему делают вводный наркоз, интубируют и устанавливают назогастральный зонд. — Продолжаем под более глубоким наркозом с ИВЛ, — Йосано заправляет выбившиеся тёмные пряди под шапку, наблюдая, как растерянный, напуганный медперсонал ходит из стороны в сторону, — шевелитесь! Чтобы нейтрализовать наркотик, вводят внутривенно Налоксон через зонд. Он конкурентно блокирует опиоидные рецепторы, что немедленно вызывает абстиненцию. Но больной этого не ощущает, так как Осаму находится под общим наркозом. Наркоз позволяет предупредить непредвиденные вегетативные реакции: судороги, аспирация рвотных масс, гипертонический криз, хотя пациента все равно рекомендуется фиксировать к кровати. Налоксон поступает в постоянно возрастающем темпе от 0,4 мг в минуту до достижения суммарной дозы двести пятьдесят мкг. Параллельно осуществляют ингаляции шестидесяти процентной закиси азота и вводят аденозинтрифосфат. Использование возрастающих доз фармацевтических средств, которые блокируют опиоидные рецепторы, позволяет предотвратить токсическое повреждение тканей. — Октероид, блокаторы желудочной секреции и средства для купирования остаточного абстинентного синдрома, — на компьютере под диктовку Йосано печатается нужное количество препаратов после детоксикации организма.

***

Сложив ноги на ногу, Осаму устало посмотрел на Сакуноске. Разговор шёл хорошо, ровно до момента упоминания ситуации в средней школе. Осаму знал, как Ода относится к подобным вещам. В голубых глазах читалась вспыхнувшая с новой силой тревога. Несмотря на то, что хирургу было уже не пять лет, Ода ничего не мог поделать со своим отношением к этому человеку. У Сакуноске нет родных детей. Да, и этот факт объяснял довольно многое в его поведении по отношению к новоиспеченному врачу. Должно быть, смерть друга оставила не менее тяжелый след на Одасаку, и потому, боясь потерять ещё и Осаму, мужчина каждый раз неприятно фыркал при разговорах о прошлом парня. Да, он прекрасно понимал, почему Осаму поддался этим уловкам Достоевского. Не сказать, что у юноши в те годы был выбор, потому что свою болезнь он решил скрывать. Да так искусно, что даже родители навряд ли бы когда догадались, не случись одна ситуация. Возможно, будь он другого характера, он бы прибегнул к другому решению проблемы. Гораздо проще же было в тот момент убежать, спрятать голову в песок, залезть с головой под одеяло и никогда не вылезать больше из своего царства тьмы, где порядок или бардак мог наводить лишь Осаму. Бесцельное существование казалось ему огромной тяжестью на плечах, ибо он больше ничего не искал, не видел, и не хотел ничего и никого слушать и слышать. Дыра в сердце разрасталась с каждым днем, кошмары начали брать верх. Страх и медленное нарастающее опустошение преследуют каждую секунду, каждый час, и никто никогда не догадается. Потому что никто не должен знать, ибо Осаму ощущает, как сильно может его проблема обременять других, таких же проблемных людей, со своей тяжелой историей и участью. Он вообще не имеет права жаловаться. Грузить Мори своими душевными терзаниями ему было просто неудобно, ибо отец сделал для него все, а такая выходка будет расценена странно. Шатен чувствовал себя капризным ребенком, которому подарили все, а внутри он ощущал ровно ничего. Будто он что-то забыл, что-то потерял, оставил, упустил, и теперь эту вещь больше никогда не вернуть, не пришить к себе даже самыми стойкими толстыми нитками. Это что-то было утеряно навсегда и Осаму ничего не остается, кроме как смотреть в упор в эту пустоту. Осаму долгое время следил за жизнью других и за поведением сверстников. Чуя был не самым прекрасным соседом по комнате, но шатен мог поклясться, что человечнее и душевнее Накахары он еще не встречал. Ацуши-кун, отчасти, тоже само воплощение добра и чести, однако Чуя представал перед ним как яркий пример того, каким вообще может быть человек. Громкий, ворчливый, вспыльчивый или же нежный, чувственный и по-своему заботливый. Осаму наслаждался его реакцией на унизительные и колкие фразочки. Как Накахара аж подпрыгивает от негодования, грозясь вспороть ему горло. Но пустота не заполнялась. Любая утеха или досуг в глубине души не цепляли его, и Осаму не понимал, почему его ничего и никто не может подцепить, завлечь за собой в эту пучину заинтересованности и фиксации на чем-то. Ему не хватало зацикленности, увлечения, влечения… Из раза в раз, заходя в состояние, когда внутри все сжигается от опустошения и апатии, голова кишела мыслями. Кровавые пятна на простыни перестали отстирываться, потому что чувствительность к внутренним переживаниям начала снижаться. Интереса ради, но стоило проверить, как скоро потеряется восприимчивость к физической боли. Лезвие проникает под кожу параллельно тому как иглы и булавки торчат из проткнутых подушечек пальцев. Вязкая боль наполняет его тело. Он все ещё жив, он все ещё может чувствовать. Кровь стекает по локтю, белая футболка окрашивается в красно-коричневый оттенок. Челюсти стиснуты, боль усиливается, нарастая огромной волной. Глаза закатываются, когда синяя струйка вен под кожей рассекается острым кончиком маленького скальпеля. Мягкие ткани охотно поддаются холоду стали. Да, он чувствует. Чувствует боль во всей ее красе: как она распускается острыми шипами розы внутри него, как вытекает из него с тромбоцитами и плазмой, как она течет по разорванным венам, как она убивает его. — Упс, не рассчитал, — с наигранной досадой выпаливал Осаму, чувствуя, как теряет сознание.

***

— Как он? — будто в трансе, словно боясь услышать ответ, предвещающий худший расклад событий интересуется Мори, — Что насчет перелома? — Нарушение правильного положения ключицы и сдвиг осколков. Обычно смещение сопровождается асимметрией плеч. Фиксация выполняется спицами, которые проводят через фрагменты ключицы. Концы спиц выводят за пределы кости и скрепляют. В отломленной части делается отверстие глубиной около шести сантиметров, а затем делается отверстие в противоположном канале. Происходит фиксация отломленных частей, устанавливается спица, стержень или пластина. Мягкие ткани ушиваются, накладываются хирургические швы. — Выписку осуществляют после снятия швов на восьмые сутки, так что потерпи немного, — медсестра ретируется из палаты, оставляя Осаму одного. Со своими мыслями, израненной рукой и напичканного препаратами. Плечо опущено, наблюдается его смещение кнутри и кпереди. У Осаму в голове — лишь голос врача, пока разум пытается проясниться. Голова ужасно раскалывается, а ноющая боль в области плеча нарастает с каждой секундой. Хочется стереть себя из данных этого ужасного мира, который теперь кажется Осаму таким далеким, чем-то нереальным, недоступным. — Я запрещаю вам общаться. — Мори сидит около койки, даже не переведя взгляд кровавых глаз на сына, — Это не обсуждается, считай это приказом. Ты и так понял, что наделал глупостей, а все, что остаётся мне, пресечь все твои остальные глупости. Холод бил ключом в его низком голосе, который был чересчур спокоен и тих. Штиль, отлив перед цунами. Нарастает буря, накапливает в себя всю пыль и грязь, вот-вот грозясь обрушиться. Осаму ничего не отвечает. Его сердце ничего не отвечает. Молчание, тишина, давящая на слух своим звоном и гнетом. Совесть не грызет его, глубоко внутри его вообще больше ничего не трогает, и он решает в очередной раз, что так и должно быть. Бондаж, скрепляющий перелом неприятно сдавливает тело и не дает даже нормально повернуть корпус. — С возвращением, — в голосе матери слышна едва досягаемая любовь, но больше всего в нем шатен слышит разочарование и страх. Все поменялось, мать и отец никогда не будут прежними, хоть и занятыми, но любящими родителями. Теперь Мори смотрит на него иначе, кровавые глаза взирают с высока, с нотой неприязни и презрения, даже легкого унижения. Осаму хочет зарыться в песок от такого взгляда, потому что это становится невыносимым с каждым днем. Семейный ужин теперь проходит для него в одиночестве, отец все чаще проводит время на работе, мать все чаще уезжает куда-то по делам из дома. Большой особняк, миллионы пустых комнат, таких красивых и таких жутких. Ветер гуляет по всему жилому помещению — Осаму открыл все окна. Ранее утро ласкает оголенное тело своим холодом. Одеяло скинуто на пол, бардак в виде пустых банок, скопившихся кружек из-под кофе и скомканных бумаг растекается по черному ламинату слоем пыли и крошек. «Критика чистого разума» лежит около подушки с погнутой последней прочитанной страницей. Бинты спадают с худощавого тела, обнажая торчащие ребра и впалый живот. Простыни только постираны и пахнут порошком, мятой и чистотой. Бинты не пропитаны кровью, потому что все скальпели запрятаны далеко, в шкаф Мори. Осаму, разумеется, знал, где хранится каждый острый предмет. Но сейчас, в четыре утра расхаживая по дому абсолютно нагим, он не задумывался о том, как бы по скорее… Холодный воздух охватывает все вокруг, звезды млеют на июльском небе, восходит долгожданное солнце. Апатия…нет, меланхолия, с привкусом какой-то романтики, вдохновения и одновременно отчаяния. Он, совсем один, заперт в ловушке собственных стен, теряется в лестничных пролетах и мраморе. Взлетая птицей по ступенькам, он закручивается, цепляясь здоровой рукой за лестничный бортик. Жарко, душно, невероятно душно. Тело высовывается в распахнутое окно. Бинты все также болтаются на нем, а обнаженность будоражит, заземляет, дает чувство легкой, такой обманчивой свободы, что хочется застонать. Осаму откидывает голову назад, опираясь рукой на подоконник и позволяя утренней прохладе залезть в свои волосы. Тишину разрывает знакомый игривый смех, и Осаму на автомате резко поворачивает голову, еще не успев осознать, кто именно смеется. Холодный знакомый взгляд будоражит, вызывает ком в горле и странную дрожь. Теперь это не просто кто-то, это что-то запретное, незаконное, из ряда вон выходящее. И как же оно манит… Господи. — Я знал, что ты явишься, — Осаму протягивает здоровую руку в окно, но лицо не выражает никаких эмоций лишь потому, что у Федора оно такое же пустое, как и у него. — Вернее было сказать ждал.