Разрушение

Ангелы, миллионы ангелов. Они стоят вокруг него, ласково убирают волосы со спокойного бледного лица, заглядывают своими бездушными белыми глазами в измученную душу. Его простят, его помилуют, его отпоют, и все будет хорошо. Забвение — вечный покой. Счастье, которого не постигнет ни один смертный. Ни один человек не сумеет найти такое блаженство за гранью этого мира, ни один из них не вознесётся так близко к небесам, как он. Осаму раскрывает руки, позволяя ангелам снимать бинты и ласково касаться нежными пальцами его кожи. Раны зажили, шрамов не видно. Он, словно чистый холст, стоит среди белой пустой бесконечной комнаты, окутанный светом и предвкушением вечного наслаждения. Никакой боли, никаких страданий. Все светло и ярко, все такое чистое и невинное. Осаму выводят в другое помещение. Разбинтованный тут же пересекает черту, минуя проход в большой, невероятно большой сад. Доносится едва слышное пение птиц. Высокие деревья укрывают тенью своих крон его обнаженное тело. Осаму был совершенно без бинтов, без одежды, освобождённый от оков стеснения и страха. Будто ещё не вкусивший горя, печали. Будто бы ему ещё не ведомо это мертвое яблоко, будто он ещё далеко, далеко до первых столетий самого человечества. Грудь больше не сдавливало чувство тревоги, на сердце было легко, а душе хотелось взлететь. Невесомость, наслаждение лёгкостью каждого своего движения. Непостижимое простому человеческому уму. Вокруг него царит наслаждение, каждая деталь и каждый цветок в этом саду пронизан умиротворением и счастьем. Осаму вскидывает голову и щурится от яркости солнца. Звезда такая огромная белая и находится так близко, что можно потрогать руками. Совсем не боясь обжечься, Осаму может касаться ярких теплых лучей, подставляя Солнцу обнаженное тело. Сейчас ему все казалось чем-то вполне реальным, таким желанным, и его сердце искренне переполнялось чувством благородства и доброты от нахождения в этом саду. Избавление от тяжести, ветер заплетает тёмные вьющиеся волосы, тепло разливается по рукам. Истома, длящаяся бесконечно. Это то, что он искал. Это то, что искало все оставшееся в нем от настоящего, полноценного человека. Человека без боли, без привязанности и зависимости. Человека без потерь, утрат и горя за своей спиной. Он боится моргать, боится делать хоть какое-то движение, чтобы не спугнуть постигшую его божью милость. Отделение от прежней рутины, привычек и страданий, освобождает тело от самых тяжёлых оков. Кандалы разлетаются в дребезги, заставляя своим грохотом разлететься всех журавлей. Осаму замечает, что на огромном дереве в середине сада что-то шуршит, то и дело мечась из стороны в сторону. Два ворона со всей силы хлопают крыльями, задевая белых птиц. Голуби отчаянно пытаются вырываться из хватки врага, но острый клюв упорно продолжает стучать по маленькой голове и шее. Чёрные заклевывают белых, перья летят в разные стороны, воздух наполняется громким карканьем, запахом крови, пока тела двух голубей лежат друг на друге, не подавая признаков жизни. Вокруг резко начинает сгущаться мрак, темнота и холод. Тело дрожит от перепада температур, снова ощущая себя в привычном состоянии и страдая от тяжести. На вороний зов слетается все больше пернатых, и небо заполняется целой стаей убийц. Поднимается сильный ветер, ветки раскачиваются из стороны в сторону, без устали скрипят стволы деревьев, песок летит в глаза и в нос. Осаму задыхается от сильного порыва и стихийной бури, ему нечем дышать, и куда бы он не повернулся, со всех сторон его обдувает ветер. Холодный воздух вызывает мурашки и заставляет тело коченеть. Тёплый поток же, наоборот, обжигает кожу с неистовой силой. Паника, грудь снова сдавливает цепь, а на шею будто навязали удавку. Осаму ничего не может сказать, кроме как долго и сдавленно кричать, позволяя песку и пыли заполнять рот. Глаза ничего не видят из-за стелющейся пустыни и песчаной бури. Несмотря на ураган, в ушах лишь звон и стук пульса. Страшно до жути, до дрожи в коленях. Ощущение постоянного неотвратимого взора двух больших фиолетовых глаз на его маленькую ничтожную фигуру. Паника захлёстывает парня, забирая Осаму в свою пучину и подводное царство страха, потерянности и опустошенности. Бесконечный стук в голове смешивается с барабанной дробью какого-то похоронного марша. Слёзы текут рекой; заветная мечта так эфемерно ускользала из его рук, будто утекающий песок через плотно сомкнутые пальцы. Чувство обиды и злости берет верх, перемешиваясь с отчаянием и потерей последней надежды. Тот самый момент, когда при пробуждении нарастает тревога и страх. Страх перед реальностью, перед ее жестокостью, суровостью и законами. Осаму просыпается. Голова раскалывается от боли и усталости. Ещё бы, он ни черта не выспался. Последние дни он только и делал, что присматривал за Одой, потому и перебрался к нему в квартиру на какое-то время. Боль пронзает все тело, с ног до головы сковывая Осаму иглами. Грудь сдавливает плотно привязанный камень. Хочется провалиться, исчезнуть, безболезненно раствориться. Спрятаться под одеяло с головой и никогда, никогда больше из него не вылезать. Осаму отдал бы все что угодно, лишь бы этот сон длился вечно. Желание вновь ощутить эту ласку от чего-то святого и непостижимого брало верх над привычными земными реалиями. Никаких тревог, никаких людей и никакого запаха дезинфектора. Лишь тишина и покой, пускай даже вечная темнота. Такая эвтюния не испугает обретшую покой душу. А сейчас ему нужно вставать на холодный пол, проверять шум в соседней комнате и свыкаться с этим сдавливающим чувством в груди снова. Лишь первые минуты пробуждения кажутся сладостью, но это иллюзия, все остальное — ад. Девять кругов, которые сваливаются на плечи Осаму вместе с ответственностью за жизнь людей. И ему так противно все: он сам, люди, пациенты, дом, больница, его работа, окружающий мир, мать, коллеги… Все до единого отторгают, раздражают. Злость вскипает внутри, потому что Осаму не удаётся одного — убежать. Как бы он не старался и не жмурил глаза, в сон ему не провалиться. Он стискивает зубы, едва сдерживаясь, чтобы не завыть от обиды. Хочется угробить себя наконец, чтобы избавиться от ежедневной тягомотины. Там, во сне — он был по-настоящему счастлив. Хочется разорвать эту историю эволюции человечества, порвать на куски мир, сломать и четвёртую и пятую стену, чтобы эта задумка никогда больше не имела возможности воплотиться. Он чувствует, как ему тесно здесь, как ему не хватает глотка чего-то свежего. Ему не хватает того, что может сделать его счастливым здесь, на яву. Тело бьется, рвёт и мечет в поисках этого покоя и умиротворения. Осаму готов содрать с себя кожу, лишь бы хоть на минуту избавиться от груза на своих плечах. Ему не хватает этой невесомости, счастья, наслаждения, растворения. Момента, когда все окружающее тебя стирается в порошок, смешивается в яркое пятно. Момента, когда даже твоё «я» перестаёт существовать. Ты ничего не чувствуешь, кроме наслаждения и упоения, и даже в этот момент, ты не до конца понимаешь, что именно сейчас тебе хорошо. И если в этом мире нет того, кто мог бы дать это душевное равновесие, быть может, найдётся то, что сможет обеспечить его другим путём?

Ты знаешь, где искать

Нет Скрывая раздражение, он прикладывает неимоверное количество сил. Лишь бы не сорваться на Оде, которому и без того наверняка хреново. Авария, которая случилась на днях, повлекла за собой череду всевозможных событий. Лобовое столкновение легкового автомобиля A4 и внедорожной Admiral китайского производства произошло неподалёку от больницы. Один двигался с превышением допустимого скоростного режима и потерял управление. В результате выехал на встречную полосу и на всей скорости протаранил китайский Zhong Xing. До приезда скорой помощи на месте происшествия от полученных травм скончалось несколько человек. Только одного пострадавшего госпитализировали в тяжёлом состоянии, потому что Оде удалось отделаться лишь ожогами третьей степени от антифриза. Возгорание бензина произошло до того, как Сакуноске успел отойти на нужное расстояние, и теперь Осаму обязан был следить, как протекает лечение. Обычно ожоги не тяжелые и не обширные, кроме тех, что происходят в результате возгорания салона вокруг пострадавшего. В любом случае ожог дает сильную боль и дополнительную травматизацию. — Ему повезло, доктор. Если бы машина взорвалась совсем рядом, тогда ожог мог быть несовместим с жизнью. Осаму ничего не слышал и не хотел слушать. Карие глаза уставились на перебинтованное тело, а внутренний голос нашептывал чувство вины. Гора ответственности росла на его плечах с огромной скоростью, хотелось бросить все к чертям. Осаму не мог даже сделать вдох. Все казалось ему таким пустым, бесполезным. Он сам казался себе куда ничтожнее, чем представлял обычно. Его желание порвать все документы, переданные от нотариуса о наследии, росло с каждой минутой. Ненависть к этим коридорам и операционным, к этим людям, к этому миру, к этой популярности и наигранной обаятельности. Осаму хочет сорвать маску улыбки и послать всех куда подальше, лишь бы больше не лицезреть, как страдают его близкие, не смотреть на гноящиеся раны, не слушать благодарности Богу, а не ему. Достало пытаться сделать что-то лучше и в результате получать вдвойне худший результат. Теперь хирург старался передавать операции другим коллегам, сам появлялся в больнице редко, и то, только ради того, чтобы удостовериться в порядке ли Федор. Федор… Черт бы побрал этого Фёдора. Осаму вынужден посещать столь ненавистное гиблое место лишь по причине своей обязанности как врача — наблюдать за пациентом. Достоевский говорил мало, но его реплики порой доводили до такого состояния, что хотелось швырнуть в чужую голову кирпич, чтобы потом эта же тяжесть свалилась ему сверху и окончила земные муки. — Ты меня бросил на попечение своим работникам, — наигранно обиженно протянул Достоевский, — Мы так не договаривались. — Не хватало мне с тобой ещё договоры подписывать, — злобно откликнулся Осаму, проверяющий медицинскую карту больного. — Ох, видимо, то сердечное чувство, которое ты испытываешь при упоминании и виде меня, не является договором? — Достоевский знал, на что давить, и знал об этой больной, до ужаса больной привязанности доктора к нему, — Мне кажется, мы могли бы подтвердить такой договор официально. Даже подпись не требуется, смекаешь? Карие глаза испуганно уставились на фигуру Фёдора — Осаму застали врасплох. Другой парень же сидел в своей койке, слегка опустив голову, и из-под фиолетовой челки, спадающей на лицо, смотрели два сверкающих глаза. Сейчас, из-за царившего полумрака и света уличных фонарей, этот взгляд будто действительно горел. Пурпурно-кровавое свечение отразилось в них, когда на лице Осаму показалась такая редкая, но такая желанная эмоция. Видеть то, что не положено видеть никому из работников и участников этой больничной истории — большая честь для Достоевского. Федор любит выводить Осаму на эмоции, всегда любил. Быть может, от скуки. Быть может, он так выражает свою любовь к нему. Причина крылась где-то в глубине его души, и Федор знал наверняка, что именно он испытывает к доктору. Однако признать окончательно он не желал, потому что в этом, быть может, нет необходимости, быть может, это только усугубит его состояние. Если душевное состояние Фёдора вообще можно было усугубить хоть как-то по-настоящему. Достоевский непредсказуем, и Осаму это чертовски нравилось и нравится по сей день. Что-то было в его мимике, движениях, мыслях, речи такое, чего не было ни в одном другом человеке. Федор может быть сух и чёрств, может быть нежен и ласков, может быть груб и жесток. Эта многогранность, этот калейдоскоп разных черт и разных вариаций поведения приводили Осаму в восторг. Одно наверняка было известно — Достоевский явно дышит к нему неровно, и наигранность Осаму тоже вызывает в нем экстаз. Каждое слово, каждый взгляд шатена заставляли внутренний механизм работать с новой силой, рассуждать и анализировать каждое действие, придумывать миллионы вариантов развития событий. Постоянный анализ, постоянная игра на выживание действуют на мозг как азарт. Достоевский читает искусное притворство Осаму, и играет либо тем же притворством, либо в корне противоположной эмоцией. Мори знает, как Федор может им управлять, ведь это чуть ли не единственный человек, который и в правду умеет брать верх над его разумом. Достоевский может настраивать парня как угодно. Нажимая на одну кнопку, он делает его расслабленным, нажимает на другую — Осаму подчиняется. Жмёт комбинацию — Осаму будет петь. Нажмёт другую — Осаму будет злиться и кусаться. Они будто позволяли иногда играть друг другом, подставлять свою душу на намеренные наказания или терзания, соревноваться, кто быстрее над кем возьмёт верх. Сегодня, если они захотят, они будут врагами. Завтра — авантюристами-приятелями. Через неделю — Сатаной и Люцифером. А через час — любовниками. Отношения никогда не будут казаться им скучными, потому что оба знают привычки и манеру общения друг друга наизусть, и это парадокс, но именно это позволяет им начинать каждый раз новую партию их любимой игры. Но сейчас Осаму не играл. Он с ужасом смотрел на Достоевского, на друга, от которого он сам отрёкся в детстве, от близкого, который мог его понимать и от того, кто мог убить его. Убить нежно, ласково и любовно, распороть своими длинными ногтями каждую вену, облизывая языком мягкую плоть, высасывая все соки из его тела. Взгляды не отрываются друг от друга уже минуту, а может и все десять. Достоевский смотрит на доктора не моргая, на его лице появляется некое подобие улыбки. Улыбки того, кто знает больше, чем кажется, знает больше, чем видит. Достоевский узнает на чужом лице то, что желал увидеть так давно — осознание, промелькнувшее в тёмных глазах. Осознание этой порочной и вредоносной связи, осознание своей причастности к этому вирусу. Осознание того, что он не способен абстрагироваться или убежать. — Прячься сколько хочешь. Федор впервые встаёт с кровати за времена их последних встреч. Слышен скрип койки, хруст затёкших костей и шлепание ног по холодному кафелю. Темнота сгущается вокруг их силуэтов: доктор с безумным взглядом с медицинской картой в руке, и пациент в больничной одежде с довольной жуткой улыбкой. — Я знаю, что ты хочешь этого. Ты снова хочешь почувствовать меня, и я снова хочу почувствовать тебя. Только одно может даровать тебе спасение в этом мире, и ты можешь называть его по имени. Осаму некоторое время молчит, пока свет из окна подчеркивает острые скулы и красоту лица Фёдора. Выразительные большие глаза смотрят с жаждой, нестерпимым желанием и какой-то одержимостью. Белая ткань кофты спадает чуть ниже, обнажая тонкую кисть бледной перебинтованной от недавнего ранения руки. Достоевский касается плеча доктора, медленно наклоняясь к нему чуть ближе. Теперь они смотрят прямо друг на друга, и от этих взглядов никуда не деться, никуда не спрятаться, никуда не отвернуться. Вот он — шах и мат в чистом его жизненном проявлении. Прямое доминирование, игра с заранее известным концом. Этот особый вид проявления любви и побочный эффект от их всеобщего больного чувства, которое они делят на двоих. Темнота карих глаз отражает кровавый фонтан в глазах Фёдора, словно зеркало, занавешенное черной тканью в квартире покойного. — Федор Достоевский, — едва слышно, срываясь на шёпот и с хрипотцой говорит Осаму. Осаму чувствует надвигающийся шторм. Ураган, от которого никуда не деться. Камикадзе, уничтожающий корабли, который не пощадит никого. Все живое на земле будет уничтожено этим вихрем, и Осаму ничего не остаётся, кроме как позволить этому безумию стихии охватить себя полностью. От кончиков пальцев ног до макушки головы, отдавая себя без остатка этому урагану, позволяя потоку воздуха нести его, куда тому заблагорассудиться. Тонкие пальцы касаются тёмных длинных волос, смахивают с лица нависшую прядь челки, и теперь перед его глазами предстаёт знакомое лицо. Тёмные брови, большие и невероятно глубокие глаза, которые подчеркивает нависшая тень под нижним веком, длинные ресницы, острые углы челюсти и скул, губы…бледно-розовый оттенок, немного покусанные и в запекшихся ранках, но все равно по-своему нежные, обрамлённые изящным изгибом сверху и подчеркнутые родинкой у подбородка. Знакомый запах окутывает его, будто усыпляющий газ. Осаму пьянеет, пьянеет от одного вида, от одного осознания, которое постигло его теперь уже на все сто, если не двести процентов. — Я иду на верную гибель, Фёдор. Врач так давно не обращался к нему по имени. — И я иду вместе с тобой, Осаму. Никогда не оставляй меня, иначе мы погибнем быстрее, чем человечество постигнет судный день. Ветер воет сильнее, снаружи начинается буря. — Мы будем играть по-честному? — Излюбленная нами стратегия — играть так, как видим лишь мы с тобой, и никто другой. Только ты, я и наши правила. Доктор смиренно улыбается и кивает, позволяя Достоевскому приблизить своё лицо настолько, насколько это вообще возможно. Горячее дыхание обжигает щеку, пока хлопья первого снега бьются об стекло, и падают навзничь. Руки хирурга обхватывают лебединую шею, пальцы плотно смыкаются в замок, глаза горят кровавым пламенем последней надежды на спасение. Если это способ познать рай и ад во всех их проявлениях, пускай. Пускай это безумие, но когда безумие — единственный выход — остаётся только одно. — Око за око. — Пусть мир ослепнет. Игра началась.