Разрушение

Нежность прикосновений будит Фёдора. Тяжёлые веки поднимаются, глаза видят ещё не четко, все как в тумане. Голова как всегда раскалывается после долгого сна. Должно быть, он в очередной раз лег слишком поздно. Наверняка он снова до ночи сидел за книгой и сам не заметил, как провалился в сон. Чтение и в правду убаюкивает. Особенно пьесы. Особенно, если это что-то с полки русской классики. Разумеется, русская драматургия и проза имела свой неповторимый и изысканный окрас. Однако, зарубежные произведения влекли мальчика куда больше. Гофман, Шиллер, Данте. В руки часто попадались плоды творения Виктора Гюго. «Последний день приговоренного к смерти» — интересовал Достоевского куда больше судьбы того же Александра Андреевича, отвергнутого старым поколением. «Глупец, не понимающий, с кем ведёт дискуссию» — неоднократно проносилось в голове у читающего мальчика после очередной вылазки в библиотеку. Тёплая рука гладит волосы и нежный ласковый голос говорит ему о том, что пора вставать. Пахнет выпечкой, чем-то родным, тёплым и греющим сердце ребёнка. Соскакивая с односпальной кровати на холодный пол, едва не утащив за собой одеяло, он не спеша идёт в сторону кухни, разглядывая фотографии в рамках на стене. Черно-белые снимки сочетаются с белизной краски. Немые лица смотрят куда-то в пустоту, но мило улыбаются. «Должно быть, они очень счастливы?» Достоевский рассматривает каждую слишком внимательно для его возраста, но его так цепляют эти детали, которых никто не замечает. Береты, зонты, галстуки, часы, задний план фотографии. Казалось, с отметкой каждой детали, фото приобретает иной смысл. Вот на той, что по центру, стоят отец и мать, а сзади бежит незнакомец, упорно смотрит на часы. «Должно быть, он спешит» Рука сама тянется к деревянной рамке. Хочется потрогать на ощупь, хочется взять в руки и повертеть, дабы рассмотреть со всех сторон. Да, пускай он это делает уже десятый раз, но это увлекает и завораживает, а значит, он не перестанет. Навряд ли ему когда-нибудь надоест так вдаваться во все детали и подробности. Рамка выскакивает из рук, бьется в дребезги об деревянный пол, слышен шум и хруст стекла. Мать выбегает в коридор в попытках как можно быстрее собрать осколки стекла, но не ругается и не кричит, а лишь опасно косится в сторону спальни. Федор знает, чего она боится, но никогда не произнесёт интересующие его вопросы по поводу этой фобии вслух. Внимательность ему играет на руку, потому что он видит плохо зашнурованные ботинки отца в коридоре, видит пыль на верхних полках с книгами русской классики, видит в каком шахматном порядке расставлены фарфоровые статуэтки в старом шкафу из красного дерева. Федор любит смотреть на лес из окна, воображать себе, сколько всего интересного там водится и как там необычайно тихо. Настолько тихо, что можно услышать стук сердца. Родители запрещают туда бегать, даже днём. Возможно, мать ещё бы лояльно отнеслась к такому пробудившемуся авантюризму и любознательности. Однако если о побеге узнает отец, ему лучше вообще никогда больше не попадаться родителю на глаза. И все же Достоевскому хочется прикоснуться к стволам этих высоких деревьев, которые уже годами стоят на одном месте, которые пережили множество стихийных бедствий и суровых зим, но все равно стоят гордо и прямо. Возможно, он бы тоже хотел так стойко выдерживать все наказания, подзатыльники и голодовки, как ели терпят дожди и сибирские заморозки. Возможно, он бы хотел стать сильнее, но ему не позволяло здоровье и…ещё кое-кто. Он сумел полюбить жару и лето, потому что мать все время уезжала куда-то с отцом на отдых с друзьями, оставляя мальчика одного, и долгожданный покой наконец-то появлялся в его жизни, пускай даже и на короткий миг. Достоевский знал, что это время — самое драгоценное что у него есть, и что рано или поздно его отнимут, вырвут с корнем и выбросят, как его детские рисунки, дневник, черновики сочинений и коротких стихов. Отец рассуждал просто, сухо и гордо, что парень, мол, не должен тратить время на «бесполезную писанину», а лучше бы потратил своё время на более полезные, «мужские» вещи. В те моменты, когда Фёдор оставался один, пустота и тишина смешивались со звоном в ушах, но совсем не давили на рассудок. Наоборот, дарили Достоевскому покой и такую желаемую свободу. Летний зной, звуки пения птиц, скрежет старой качели во дворе. Федор перебегает с одной каменной плитки на другую, а затем скидывает обувь и встаёт ногами на землю. Трава приятно щекочет стопы, обдавая теплом. Солнце ещё не печёт так сильно, пахнет свежестью, туман ложится на лесной пейзаж, окутывая еловые ветки белой дымкой. Федор смотрит наверх, стараясь захватить взглядом как можно больше голубого чистого неба. Необъятное, до жути, до мурашек по коже. Что-то неведомое и незнакомое. Что-то, что нельзя потрогать руками или вдохнуть носом. Мальчик тянется ладошкой к голубому обманчивому покрытию, хочет схватить облака и солнце, хочет поймать каждую птицу и частичку этого мира. Все, лишь бы удержать эту красоту ещё на немного, прежде чем приедут родители, прежде чем закончится этот рай и небо упадёт всей своей тяжестью на его голову. Достоевский знает наверняка, когда и за что он снова будет заперт в комнате за игнорирование просьб отца. Он — словно Люцифер, заточенный в клетку. Только нет верных слуг, что его освободят. Здесь нет Рафаэля и Азазеля, главного желтоглазого знаменосца ада. Он не поднимет восстание против Бога, он ничего не может сделать. Снова у него отобрали то, что было так дорого. Обидно, до жути обидно. Обидно так, что хочется содрать с себя кожу и громко кричать. Кричать так, чтобы повыбивать все стекла, чтобы все бокалы были разбиты в дребезги, а перепонки отца наконец-то лопнули от такого звука. Всем сердцем желал он, чтоб эта боль глухоты была соразмерна той, что чувствует мальчик каждый раз, когда отец притрагивается к рюмке, поднимает руку на него и на ни в чем невинную мать. Следы от бляхи ремня на спине неприятно ноют, спать больно, провернуться на другой бок тоже невозможно. Пощечины, момент ужаса, когда тебя хватает за воротник родной отец, а рубашка удушающе впивается в горло. Как сердце сжимается каждый раз, когда тебе дают большой рукой по голове, когда тебя швыряют на пол за неповиновение. Больно, страшно, хочется исчезнуть. Стыд накатывает непреодолимой волной, в спину вонзаются тысячи острых игл. Федор чувствует, как тело пробивает дрожь, как сердце быстро стучит, а грудь сдавливает камнем. В попытках спрятаться от кошмара наяву, он смотрит на лес, воображая, сколько всего там водится, и как он хочет там побывать. Как много там красивого и неизведанного, как хорошо было бы, останься он там совсем один, среди елей, пруда и диких птиц. Мать ласково расчесывает волосы, аккуратно заправляя тёмные пряди за ухо. Достоевский не любит прикосновения, но, пожалуй, от матери он готов стерпеть что угодно. Причина одна, и она проста. Все потому, что это единственный человек, не собирающийся причинять ему боль. Человек, никогда не кричащий и не ругающийся. Человек, не знающий слова «гнев» или «злость». Мать — очень безвольная под влиянием отца, но добрая и жертвенная женщина. Для Достоевского она — тот, кого можно обозначить как: «Дороже всего на свете». Достоевский любил ее ласковый голос, но почти не помнил ее лица. В памяти остались лишь нежные руки с обручальным кольцом, явно будучи на размер меньше. Отчетливо помнил он и запах выпечки, аромат женских духов и ее сопрано. То, что заставляло пульс нормализоваться, а сердце согреться после многочисленных наказаний и упрёков. Достоевский четко помнит, какие книги начинала читать ему мать, а за какие дальше принимался он сам. Как быстро он запоминал содержание страниц и мог пересказать произведение наизусть, как он сам догадывался, чем закончится книга. Матери приходилось порой придумывать самой сказку, с далеко не очевидным развитием событий, но Достоевскому очень нравилось слушать ее выдуманные истории, где герой не был слабым или слишком сильным. В ее рассказах герой был обычный человек, со всеми пороками и достоинствами, который поступал по совести и по зову сердца, никогда не стремился обмануть кого-то или обидеть, и сам не обижался. Достоевскому казалось такое чем-то непостижимым, потому что за все детство, все что он вынес для себя — лишь ненависть. Ненависть к отцу, к ровесникам, ко всему миру. Ненависть к пьяным крикам, воплям и слезам. Отвратная тюремная лирика под гитару, один и тот же мотив песни. На кухне всегда царит бардак, холод и запах спиртного. Все мелодии одинаковы, сливаются в один звук и противно стучат в голове каждый вечер, пока пьяный низкий голос надрывисто что-то распевает. Федор уходит в комнату всегда, когда на столе появляется бутылка с каким-то коричневато-ржавым содержимым. Шотландский виски, лёд и газировка. Ненавистный сердцу запах, вызывающий моментальный рвотный позыв. Постоянное чувство тревоги, оцепенение от одного вида происходящего, противное склизкое ощущение ненависти. Эта гадость повсюду: в груди, в горле. Ощущение, будто внутри него раскурили сигарету, прислоняя ее тлеющий кончик к плоти. Регулярные посиделки с друзьями и коллегами по работе приводят отца к ещё большему желанию опрокидывать рюмку спиртного. Перед сном, перед работой, после обеда, после дневного сна. Трезв он или нет — все равно, ведь внимания Фёдору уделяется лишь самая малость. Жалкая горстка колких фраз, побоев бляхой ремня по спине и осыпающаяся гречка с коленок. Малейшее непослушание, недостаточно хорошая реакция, недостаточно улыбки или грусти на его лице. Всегда всего мало, всегда заслуженные наказания. Боль, страх, тихая злость и море обид. Достоевский не смеет плакать при отце, потому что «Мой сын бы никогда не заплакал» или потому что: «Опять ты себе что-то придумал и расстроился» или потому что: «Давай, зареви ещё громче, чтобы все слышали и видели!» Ко всему прибавляется ещё сотня других столь же неприятных вещей, сказанных отцом. Слабое здоровье и не шибко выраженная эмоциональность ребёнка так сильно раздражали родителя, что в присутствии других он делал вид, будто сына и вовсе не существует. Стоило Достоевскому встать рядом с отцом, тот сразу отходил в сторону, нередко случайно попадая острым локтем прямиком в лоб мальчику. Федор не жалуется, потому что для отца его по просту нет. Он — никто, и звать его — никак. Простое правило, запоминается с первого раза на каждой прогулке, совместном походе куда-либо или если, не дай боже, в гости зашли коллеги по работе. Подчинённые отца видели мальчика, такого худого и бледного, уставшего и с огромными мешками под глазами, которые не проходили даже после долго сна. Федор смотрел на их разговоры издалека, видел, в чем кто одет, кто куда смотрит, а кто чаще всего перешептывается. Достоевский замечал дорогие часы, уложенные волосы и идеально выглаженные воротники. Эти мужчины выглядели сильными и крепкими, получали похвалу за работу и выслушивали сроки выдачи премии. Федор никогда не услышит похвалы, никогда не получит желаемое признание. Для отца мальчик всегда останется лишь козлом отпущения. Своего рода живая боксерская груша — идеальная мишень для насмешек. Федор был создан для выливания обид на жизнь и самого себя, для ругательств, для побоев. Отчаяние в конечном итоге захлестнуло его с головой, отобрав все желания и надежды получить то самое «признание», оставляя за собой жгучую дыру в груди. Пустота, перерастающая в желание что-то доказать. Достоевский тихо уходит в комнату, сглатывая подступающий к горлу ком. Нос и щеки багровеют, пока тёмные глаза мокнут от едва сдерживаемых слез. Заползает на маленькую кровать, накрываясь одеялом. Глаза закрываются, чтобы не дать волю слезам. Перед взором всплывает темнота, затем яркие вспышки, краски, воспоминания. Рисунок выстраивается сам собой: природа, лес, он, тёплые белые варежки, сшитые матерью для холодных январских дней. Достоевский бегает между высоких елей, ловит снежники ртом и лежит в сугробе. Вокруг никого, кроме могучих деревьев, возвышающихся к небу. Лишь сосны, снег и он. Федор кажется себе таким маленьким, но защищённым этой странной неведомой силой и успокоением лесного воздуха и ветвей под снежными шапками. Тепло, ветер стих. Снегопад кружится медленно, завораживая и затягивая, будто узор ледяного калейдоскопа. В белизне неба видно лишь пустоту и падающие кристаллизованные крупицы. Новая картина: трава щекочет ноги, качель раскачивается, пока он ловит последние летние деньки и греется в ласкающих щеки лучах вечернего августовского солнца. Или вот еще: он сбегает к берегу речки, скидывает футболку и остаётся в одних белых шортах. Вода холодная, вокруг летают стрекозы, пахнет полевыми цветами. Вокруг тихо, слышен лишь шум воды листьев. Федор уходит под воду с головой, покрывается мурашками от воображаемого холода. Под водой ещё тише, ещё спокойнее. Лишь когда поток переворачивает мелкие камни, слышен глухой стук. Ему здесь уютно, почти как у себя дома, где нет пьяного отца и поникшей фигуры матери, в окружении пьяных незнакомых людей. Вечера летят незаметно, когда один похож на другой. Одна и та же картина за столом, одинаковые крики и ежедневные драки отца с матерью лишь способствуют прогрессу эскапизма. Прочитанные книги вырастают в огромную гору около кровати, обеспечивая разум ещё большим богатством для дальнейших грёз. Достоевский смотрит в зеркало и больше не видит уставший взгляд и впалые щеки. Он видит себя в другой одежде, в окружении друзей и знакомых. Он — центр внимания, раздаёт всем улыбки на право и налево, смеётся и шутит. Но вот, один из воображаемых друзей спрашивает о том, почему он не хочет возвращаться домой. Достоевский рисует в голове вечерний пейзаж у набережной, где он и ещё несколько детей стоят, смотрят на закат и едят мороженое. «У меня ещё есть дела, правда» — Фёдор улыбается себе в зеркало, неловко заправляя прядь за ухо и улыбаясь. Да, у него чертовски красивая улыбка. Наверняка, спроси кто-либо в реальной жизни, он бы так и отреагировал. Точно, так и нужно. Достоевский будто заранее репетирует всю свою дальнейшую жизнь, зная как и с каким лицом на что реагировать. Опираясь на книжных персонажей, он подбирает наилучшую модель поведения. Мистер Грей — точно не его типаж, слишком вычурный и выставляющий своё самолюбие на показ. Фриц — миротворец, чересчур романтичен и тоскует по любви, выстаивая приют грёз. Да, в этом они похожи. Только вот у Фёдора настоящий приют грёз — его разум, его воображение. Эскапизм — преступление, сошедшее мальчику с рук. Наказание… Знаете, Бог с этим наказанием. Школа место чересчур шумное, непонятное и скучное. Каждый раз, заканчивая задание раньше всех, ему ничего не оставалось, как смотреть в окно. Ближе к зиме пейзаж становился интереснее, потому что на фоне чёрного неба возвышались заснеженные ели. Снег поблескивал в бликах уличных фонарей, искрясь и переливаясь. Достоевскому не холодно когда он идёт один из школы, когда рано утром плетётся в неё же, не выспавшись, уставший до смерти, но любующийся снегом и ловящий каждое мгновение тишины, лишь изредка нарушаемой хрустом снега. Школьные коридоры пусты, время около четырёх дня. Несмотря на часы, можно подумать, будто уже поздняя ночь. Достоевский болтает ногами, сидя на подоконнике в темном коридоре. Вокруг ни души, и это единственные часы, когда он наслаждается жизнью в полную меру. Здесь можно забыть о проблемах, о семье, уйти в библиотеку и спокойно засесть за очередную книгу. Снова в его голове выстроится новый мир, будет застилать ему глаза своей дурманящей пеленой. Федор только и рад, лишь бы больше не сталкиваться суровостью, побоями и запахом спиртного. Звонок резко разрывает грёзы, оставляя лишь пыль и руины от построенного в голове образа бала, канделябров и звуков виолончели. Достоевский неохотно берет трубку — звонок с телефона отца. На проводе идёт странное шушанье, затем тяжелый вздох и суровый знакомый голос, произносящий имя сына. — Сердечный приступ. Этого было достаточно, чтобы схватить куртку и рвануться из последних сил домой. В руках у Достоевского была ускользающая надежда. Вновь что-то дрожит внутри, с грохотом летит вниз. Дверь распахивается, хлопает настолько громко, насколько возможно. Плевать сейчас на стены, на фотографии, на комнату, на книги. Единственное, что держало мальчика в этом мире безуспешно улетело куда-то в другой мир, куда-то, где ему не место. Пока его реальность рушиться по частям, он бежит что есть мочи. Достоевский поскальзывается на замёрзших тропинках, больно ударяясь копчиком и расшибая коленки. Больно, но не физически. Больно так сильно, что ни холод, ни снег, ни один внешний фактор не заглушит эту внутреннюю боль. Сердце ребёнка изнывает, тревожиться. Достоевский сидит на льду, уставившись на расцарапанные асфальтом и красные от холода руки. Из горла вырывается такое редкое, тихое подобие крика. Сначала он сиплый, едва различимый. Потом перерастает во что-то большее, что-то сильное, что-то по-настоящему чувственное. Что-то… живое. Будто бы все предыдущие попытки выразить эмоции были такими жалкими, по сравнению с этим криком. Детский голос разносится вдоль улиц, летит сквозь деревья, стремительно уносясь в небо. Мальчик отчаянно хватается за ручку двери спальни, вспоминая про себя все возможные молитвы, вознося своё единственное, искреннее желание к небу. Достоевский все ещё надеется, что отец ошибся, что это все — сплошная, гадкая ложь. Федор поворачивает ручку, слегка надавливает на дверь. Чувствует, как легко она поддаётся. Будто уже безнадёжно говорит ему: «Входи, зачем ты оттягиваешь неизбежное». Какой-то внутренний голос шепчет, будто все то, чего он боится — сбылось, и бежать ему бесполезно. Больше нет смысла прятаться от реальности, больше не имеет значения ни одна попытка побега. Может быть все-таки закрыть дверь и уйти обратно в школу? Действительно, навряд ли отец его остановит. Даже если и попытается что с того? Но все же нет, ему в любом случае придётся открыть эту чёртову дверь. Черно-красную, деревянную и до жути скрипучую дверь спальни. Его трясёт, слегка подташнивает от волнения. Разум пытается зацепиться за последние остатки здравого смысла, пытается воссоздать подобие рассудка. Мозг цепляется за абсолютно бессмысленную чушь, проносящуюся в его голове. Кажется, сейчас где-то двадцатое число декабря. Скоро праздник, наверно нужно подумать о подарке для…для кого? Для себя? Разве отец с матерью когда-то купят ему подарок к новому году? Мать…точно, дверь. Снова все упирается в это слово, в это первое и самое важное слово, которое может произнести ребёнок. Достоевскому снова страшно. Страх увиденного, своей реакции, своих чувств, поведения. Федор знает, что лежит за дверью, и знает, какая реакция должна быть у отца и какая у него. Пускай он и не хочет сейчас вообще ничего выражать по этому поводу, но пускай хотя бы сейчас ему не достанется по шее за отсутствие печали на лице. Выдавливать эмоции — принцип выживания. Даже если у тебя их нет, поверь, это необходимо так же, как дышать. Пустота от которой он так стремительно бежал по заснеженному городу вновь окружает его. Чернота сочится из всех щелей, проемов и открытых окон. Бездыханная фигура мерно лежит на кровати, пока отец сидит склонившись над ней, придерживая за руку. Молчание повисло в воздухе. Достоевский чувствует, что сейчас, как раз та самая ситуация, когда не нужно ничего произносить в слух, и его отпускает. Ему холодно, ему неуютно, ему одиноко. В горле встаёт ком, пока глаза широко раскрываются, стоит ему приблизиться к матери. Лишь сейчас, подойдя ближе, он окончательно осознал, что больше никогда не увидит цвета ее глаз и улыбки. Никогда больше она не почитает книгу перед сном, не успокоит и не согреет израненного и напуганного его. Кто теперь будет печь его любимые блинчики с яблоками по воскресеньям? Кто будет расчёсывать ему волосы? Хочется снова почувствовать запах ее духов, обнять ее так крепко, как только можно. Но ее лицо бледнее обычного, глаза закрыты, и больше не откроются никогда. Сейчас, его больше никто не согреет. Ему не у кого просить о помощи, о поддержке и понимании. Все, на что он рассчитывает — это на себя. Единственный человек, который мог бы о нем позаботится, покинул его. Вновь жизнь отобрала у него последнюю надежду на спасение, последнюю надежду обрести то самое счастье и ощутить любовь. Ему пусто, черно. Слезы подступают к глазам с новой силой, но Достоевский крепко сжимает кулаки, стискивает зубы и пытается уйти от настигающей истерики. Он должен быть сильным. Если не он, то кто? — Мы уезжаем. — Голос отца. Тихий, сухой и чёрствый голос громом разрывает тишину. Достоевский слезно смотрит на него. В голове столько вопросов, столько непонимания. Но отец лишь коротко кивает, прекрасно понимая, чего именно сейчас больше всего хочет услышать Фёдор. — Токио. «Почему все это происходит?»