Разрушение

Гладкость чужой кожи поражает, когда пальцы касаются ямочек на щеках и проводят кривую от скул к подбородку. Федор выдыхает в чужие мягкие губы, нежно притрагиваясь к ним, растворяясь в этом горячем поцелуе. Внутри что-то приятно щекочет, бабочки резко вспархивают в верх. Пакетики от недавно принятого вещества лежат на прикроватной тумбочке рядом с наполовину пустой пачкой презервативов и нескольких использованных бутыльков лубриканта. Достоевский спускается к шее хирурга, соединяя родинки языком. Взгляд затуманен, где-то внутри нарастает вовсю полыхающее пламя. Возбуждение приятно отдаёт тёплом внутри, покалывает кончики пальцев, отключая голову окончательно. Осаму ничего не видит, кроме поблёскивающих лилово-кровавых глаз. Взгляд Достоевского собрал в себе все закаты и рассветы, все кровавые войны этого человечества. Худые руки обхватывают шею, холодные искусанные губы оставляют горящие на теле синяки. Осаму плавно обхватывает руками талию Фёдора, вкушая каждое прикосновение. Он растворяется в этом упоении, в этом кисло-сладком привкусе одурманивающих веществ. Экстази нарушает координацию, заставляет что-то в нем закипать с новой силой. Хочется касаться тела Фёдора, вновь дышать этим знакомым до боли ароматом. Хочется схватить его и со всех сил сжать в руках, вцепиться в волосы, прокусить кожу и никогда не выпускать. Остатки «молли» размазаны по поверхности чайного столика перед кроватью. Несколько опустошенных пустых бокалов со льдом и ярко-коричневой жидкостью на дне. Ароматы недавно испитого виски переливаются в воздухе, смешиваясь с запахом парфюма, пота и тел. Окно лучше не открывать, иначе ситуация может повториться и во второй раз. Достоевский учёл все, перед тем, как привести Осаму сюда. Его дом — место, отделяющееся от всего преступного и осквернённого мира. Сюда хотелось возвращаться, потому что стены, пол и потолки обители насквозь пропитались сладостью опьянения. Выписка из больницы не затянулась на долго. Федор быстро шёл на поправку, но Осаму, после данного соглашения, все ещё сомневался. Так всегда бывает, когда важные решения принимаются на ночь глядя. Ведь ночь — отделяет человеческий разум от дневных предрассудков, такая уж у неё особенность. Тьма спровоцировала тревожное чувство в груди, стоящее поперек горла с наступлением рассвета. На утро, Осаму в полной мере переосмысляет и осознаёт все, что произошло ночью. Проходя мимо палаты Фёдора, он сталкивается с этим дурманящим, чересчур пленительным и опьяняющим взглядом. Ухмылка на бледном лице отпечатывается в памяти и преследует его всюду. Разговаривая с больным атеросклерозом, заполняя медицинскую карту, он все также видит перед собой эти кровавые глаза. Достоевский будто всегда рядом с ним, даже когда он засыпает, образ парня не покидает его. Федор будто стремительно срастается с его душой, снова, как это было раньше, как это было давно… Достоевский глядит в окно, так и не притронувшись к еде. Холодный рис с рыбой никак не лезли в горло, и он предпочёл даже не ковырять поданную тарелку. Осаму упорно заставлял съесть его хотя бы четверть блюда. — Если ты не притронешься к еде, я запру тебя здесь ещё на две недели. — Шатен недовольно глядит на склонившуюся фигуру больного. Достоевского бесполезно уговаривать. — Ты меня и слушать не станешь. — Кто знает. — На распев говорит Федор, приподнимая взгляд на врача и невольно подмечая, что белый халат идёт Осаму гораздо больше. — Разве в обязанности доктора не входит уход за пациентом? — Я тебе не медсестра. — Сухо процедил хирург. — Я спасаю, рассекаю и зашиваю людей, могу засыпать этот рис тебе через разрез желудка. — Значит, ты согласился, по сути, накормить меня? — Федор ухмыляется, обнажая белые клыки. Чертова ухмылка. — Я не давал согласие. — Лишь для приличия сопротивляется доктор. Но Осаму кажется эта идея довольно забавной, и он пододвигается ближе, садясь на край больничной койки. — Хочешь, попробуем? Федор молча кивает. Боже, чем они вообще занимаются. Осаму сидит спиной к двери, и если кто-то зайдёт в палату, наверняка не поверит своим глазам. Ещё бы: кардиохирург, главврач больницы, и по совместительству ее владелец кормит главного поставщика наркотических веществ в стране, кормит отравителя сотни людей, убийцу и прочее прочее. Сколько ярлыков повешено на этого парня с длинными черно-лиловыми волосами и таким одурманивающим взглядом. Откуда людям знать, что Достоевский не может спать нормально без дозировки морфия или других седативных веществ. Никому не ведаемо, что Федор расставляет еловые ветки в каждой комнате, из чувства тоски по родине и любви к лесу. Если взглянуть на этого беспощадного и озлобленного манипулятора, владельца нескольких торговых точек на чёрном рынке и поставщика тонн амфетамина чуть с другой стороны, возможно, придётся ужаснуться своим предрассудкам. Человечество и его натура всегда будут находится в конфликте, и обе стороны не горят желанием его завершать. Федор не любит людей, не доверяет этому миру и мир не спешит доверять ему. В глазах общества он навсегда останется преступником. В глазах Фёдора общество всегда будет прогнившим насквозь. С чего бы людям осуждать его, когда их поступки и мотивы насквозь пропитаны их эгоизмом, задетым самолюбием, тщеславием и пошлостью. Зачем стараться мыслить шире, зачем пытаться увидеть дальше своего носа, когда можно уткнуться в свои идеалы и принципы, которые в масштабе не имеют никакой ценности. Рука доктора, наполовину покрытая бинтами, подносится к лицу больного. Пальцы аккуратно отодвигают тёмные пряди, пока глаза рассматривают знакомые красивые черты. Достоевский слишком повзрослел, похудел и изменился за эти годы. Под глазами легли синяки, через тонкую кожу просвечивались вены. На щеках остались небольшие шрамы от язв и акне, возникающих на фоне частого употребления. Федор все также кусает губы до крови, и розоватая кожа покрыта свежими красноватыми полосами. Палочки с рисом подносятся ко рту и Федор поспешно открывает его, позволяя Осаму положить небольшую порцию на язык. — Холодный. — Какой ты прихотливый. Да, действительно изменилось многое. Достоевский больше не тот маленький мальчик в длинных рубашках, собирающий на себе подозрительные взгляды в классе. Осаму больше не тот парень, запутавшийся в себе и не видящий выхода. Однако, быть может, так кажется им только на первый взгляд? Точнее, нет, все на самом деле по-прежнему. Депрессию легко скрывать за маской улыбчивого кардиохирурга, а смысл жизни, навязанный семейными устоями и желанием компенсировать свои недостатки и аморальнейший образ жизни срастается с душой. Кардиохирургия становится единственным источником сил и стремления куда-то двигаться. Без медицины и бесконечной работы, Осаму может вечно плыть по течению, так и не находить то, что ему по душе. Ему вечно тоскливо, холодно и одиноко. Холодно даже там, где собственный дом. А холодное отношение людей — пугает, до жути. Осаму хочется спрятаться от всего мира, лишь бы ещё раз не почувствовать эту линию безразличия и наплевательского отношения, покрывающегося льдом ненависти. Такой тихой, гадкой, тянущей. Осаму надоело ощущать на себе тяжёлый взгляд отца во время ужина, ему больше не хочется снова выходить на улицу, видеться с Фёдором. Их дружба не может состояться, ведь она разрушает его. Достоевский навсегда останется в памяти родителей Осаму как то, что может уничтожить этого маленького самонадеянного ребёнка. Растоптать все мечты и желания в клочья, убить, раздавить и выбросить все амбиции и стремления. Однако Осаму понимал, что дело было не только в Фёдоре, но и в нем самом. Быть может, был виноват не дезоморфин, не пистолет, не Достоевский. Или он просто не хотел обременять и обвинять других. Осаму ощущал себя пусто, как-то одиноко, тоскливо и до встречи с этим парнем с кровавыми глазами. В сердце разрушалась, растворялась каждая клеточка тьмы и отчаяния, стоило ему в окно заметить худую фигуру и длинные волосы. Осаму тут же готов был прыгать со второго этажа, лишь бы поприветствовать…друга. Одному небу известно, что эти двое подразумевали под своими взаимоотношениями. Их связывало нечто большее, чем просто любовь к шахматам и экстази. Что-то большее, чем совместные пролёживания на крыше и подсчёт звёзд. Бесконечных, холодных, но таких манящих звёзд. Достоевский видит в Осаму то, что никогда нельзя потерять. Шатен — это само воплощение всех мечт, желаний и стремлений. Он — словно серафим, посланный ему Богом для спасения измученной души на эту проклятую землю, созданную по ошибке самим Люцифером. Для спасения такой заблудшей, потерянной и никому не нужной души. Федор хватает Осаму за запястье, когда половина тарелки опустошается. Больше не хочется, больше нельзя, потому что Достоевский заглядывается на пару выразительных карих глаз. Это какое-то странное увлечение чужими глазами, но они оба знали, что это присуще только им. Осаму, возможно, понимает, почему Федор остановил его. Взгляды встречаются. Сотни миллионов звёзд проносятся где-то между их лицами, что заметно стали ближе друг к другу. Осаму пахнет амброксаном и бергамотом, чем-то древесным, но парфюм не перебивает естественный запах тела. Достоевский плавно вдыхает этот аромат, ощущая каждую нотку и вкус. По телу пробегают мурашки, внутри разливается тепло. Дыхание учащается, пульс подскакивает, глаза бегают от глаз к губам. Электрический импульс неразрывной, прочной связи, способной разорвать всю окружающую материю. Так тихо, будто весь остальной мир растворяется. Вокруг больше нет никого, кроме них. Все смешалось, все осталось где-то за пределом их общего единого сознания, пока они построили свой внутренний мир. Осаму чувствует горячее дыхание на своих губах, но все также в упор глядит на Достоевского. Кровавый рассвет застилает затмение карего взора, отбрасывая тень, но придавая восходу солнца свой особый колорит. Кончик носа касается чужой щеки, Достоевский слегка наклоняет голову в ответ. Губы совсем близко, чувствуется каждый импульс дрожи и шевеление. Мир переворачивается несколько раз вокруг своей оси и застывает. Шум и гам кремирован, человечество и эволюция никогда не существовали. Они ампутированы от мира, отрезаны от любого средства связи. Ведь им больше ничего не нужно, кроме присутствия друг друга. Это восполнение и связь необходимы, важны, как кислород новорождённому. Мягкость чужих губ прерывается звуком шагов по коридору. Судя по стремительной походке, остаётся пара секунд, прежде чем кто-то откроет дверь. Осаму уверен, что шаги направляются именно в эту палату. Доктор быстро смачивает пальцы слюной, хватает горсть риса и размазывает небольшую часть по щеке. Федор ничего не говорит, осознавая риск всей ситуации. Эти обстоятельства вынуждают притворяться, но он готов, лишь бы ощущать Осаму рядом. Руки Достоевского тянутся к краю тарелки, незаметно опрокидывая оставшуюся половину на себя. Осталось вылить стакан на себя, чтобы создать правдоподобную неожиданность. Палата открывается, срывая с окна резкий поток ветра сметающий все на пути. Некоторые цветочные горшки попадали на пол, рассыпаясь по кафелю комнаты. Йосано испуганно вздрогнула, видя разлитый стакан на теле больного и тут же прикрывая за собой дверь. Девушка вошла в палату, аккуратно складывая какие-то маленькие бумажки на прикроватную тумбочку. — Здесь все необходимые для реабилитации аптечные рецепты. — Взгляд Акико недоверчиво взглянул на Достоевского. — Думаю, несмотря на все обстоятельства, вам так просто не выдадут все необходимое. — Благодарю, Йосано-сан. — Осаму попытался мило улыбнуться, создавая иллюзию беспокойства о потерянных и травмированных глиняных горшках. — Бедный мой антуриум, где ж тебя выращивать теперь… В самом же деле, ему было жалко не сколько цветы или зря растраченную еду, сколько себя и свои чувства, свои эмоции и повадки. Снова на него нахлынула волна жалости к себе, потому что Достоевский вновь заставил что-то в нем крутиться сильнее, что-то непонятное но то, что держало Осаму на плаву. Ему казалось, что он давно потерял это чувство, где-то глубоко спрятал, но не выбросил. И факт того, что оно где-то до сих пор лежит в его сердце, не тревожил, пока горячее дыхание не обожгло губы. Пока он не дал ему соглашение. Если шатен мог себе вообразить что-то в виде настоящего и эффективного лекарства, так это никакие не антидепрессанты, никакой не велаксин или ламикал. О нет, никакие медикаменты здесь не могли идти на равных с ним. Федор довольно уставился на склонившуюся над рассыпанной землей фигуру, все рассматривал как руки собирают разбитые осколки цветочных горшков. Достоевский испытывал приятное и тёплое ощущение чужого присутствия, так необходимого ему. Снова он рядом с Осаму, как когда-то давно может смотреть на него, любоваться каждой чертой лица и целовать нежные губы. Снова он ощущает, как внутри что-то заполняется. Приятное чувство затягивания рваной раны, так неприятно кровоточащей столь долгое время. В нем снова все целое. Он снова полноценен. Федор уверен — Осаму никуда не уйдёт. Даже в силу своих возможностей, хирург все равно останется рядом с этим жестоким отравителем. Осаму знает наизусть каждую фразу и слово Фёдора. Федор знает всевозможные пути излечения доктора. Теперь они меняются местами, и на операционном столе будет лежать уже не наркобарон, а его спаситель и хранитель. Теперь очередь Достоевского браться за лекарства, которые действительно эффективнее любой терапии. Практически мгновенное расслабление, уход в мир, где не существует границ и рамок приличия. Мир, где существуют только двое. Это тот мир, который так мечтает построить Федор. Это тот мир, который спасёт Осаму от всех душевных терзаний, дарует ему желанный покой. Достоевский как проводник туда, куда закрыт путь остальным обычным людям. Федор хватает шатена за руку, увлекая его в объятия пуховых одеял, холодной простыни и подушек. Мягкость ткани скользит по коже, утреннее мягкое солнце ласкает обнаженное тело. Федор переплетает пальцы, нависает сверху, жадно кусая чужие губы и плавно переходит на шею. Бинты лежат где-то в стороне, бумажка о выписке тоже. Осаму чувствует резкую боль в шее, шероховатость мокрого длинного языка, холод знакомых рук. Перед глазами все смазано, мутно, он видит лишь смазанный кровавый рассвет, так ослепительно сияющий в утреннем свете. Шторы задёргиваются плотнее. Федор вытаскивает из карманов два новых пакетика. — Что это? — Заторможенно, немного отрывисто процедил Осаму. Его тело лежит где-то между белоснежной тканью, что так подчеркивает изящные изгибы бёдер и обнажает икры ног. — Диэтиламид лизергиновой кислоты, — Федор кидает два пакетика на стол перед кроватью, стараясь скрыть предвкушение вызывавшее дрожь в теле. — ЛСД может вызвать отрешённость от мира, но я использую его по другой причине. — Какой? — Осаму вяло переваливается с боку на бок, лениво потягиваясь. Плевал он, что завтра важный рабочий день, он слишком измотан. Хочется просто касаться тела Фёдора, сейчас, это единственное, чего он по-настоящему желает. Яркие цветные квадратики, размером чуть меньше с ноготь мизинца высыпаются на ладонь. Федор оттягивает подбородок Осаму, заставляя того высунуть язык. Пластинка кладётся в рот, растворяясь почти моментально. Все вязкое, размытое, слишком вычурное и яркое. Координация пропадает, все проваливается исчезает. Осаму больше не чувствует тяжести, боли, страха пустоты. Доза счастья плавает где-то в крови, возможно, разрушает его мозг и нервную систему, но если честно, ему наплевать. Острое и навязчивое желание почувствовать облегчение наконец-то сбывается. Осаму утопает в этих ощущениях взлёта и падений, будто его тело подбрасывают в верх. Вокруг яркие вспышки, он слышит голос Фёдора, многочисленно и бесконечно повторявшийся в голове. Где-то сзади раздаётся звук из отрывка одного слова, спереди головы он ощущает давление других, непонятных ему выражений. Простынь как-то странно поблескивает, картинка перед глазами уплывает, двоится, многократно повторяясь вновь и вновь. Осаму словно плавится от чужих рук, не чувствует боли от резких толчков внутрь и шлепков. Член плавно проскальзывает вперёд-назад, пока пальцы Достоевского вцепляются в бедра, с силой насаживая. Федор готов изливаться внутрь Осаму миллионы, раз, лишь бы снова ощущать его тело в своих руках. Узел возбуждения внутри лишь туже стягивается, заставляя Достоевского перевернуть тело Осаму на спину, ласкать руками шею, соски, целовать выступающие рёбра, линии пресса и щекотать пах. Едва слышные, тихие стоны ласкают слух, пока губы смыкаются на розовой плоти головки, смачивая слюной и вырисовывая круг языком. Достоевский надавливает рукой на грудь шатена, плавно опускаясь на стояк. Немного больно, внутри разрастается чувство жжения и только теперь он жалеет, что смазка кончилась. Это очень затрудняет весь процесс, но он садится до конца, останавливаясь, чтобы привыкнуть. Осаму ощущает, пускай и искаженно, но такое приятное тепло внизу. Достоевский узкий, такой хрупкий, но до мурашек красивый и манящий. Руки сами тянутся к тонкой талии, а бедра непроизвольно подаются вперёд. Первый толчок, шипение, пауза. Достоевский вцепляется длинными ногтями в плечи оппонента, давая понять, что лучше будет делать все самостоятельно. Он опирается на руки, выгибает спину и приподнимается вверх. Боль затихает, и он плавно двигается вверх вниз, сдавливая член и заставляя Осаму закатывать глаза. Руки доктора опускаются с талии на бёдра, то слегка приподнимая тело Фёдора, то опуская вниз. Достоевский наклоняется вниз, почти даёт головке выскользнуть наружу, но вновь насаживается. На этот раз до конца, ощущая, как на головке выступает смазка. Он трется членом о чужое тело, целует Осаму в губы, немного покусывая и проводя языком по шрамам. Его целуют нежно, едва шевеля губами, но вкусно, сладко и опьяняюще. Достоевский целует напористо, страстно, жадно вкушая каждую секунду поцелуя. Будто Осаму вот-вот ускользнёт от него, будто еще секунда, и все окажется просто сном. Достоевский не позволит ему уйти. Никогда. Осаму, впрочем, и не собирается. Ему не страшно, не тревожно, не печально, и главное — не пусто. Пустота просто не может существовать рядом с тем, кто заполняет ее таким способом. Амфетамин глушит его тревогу и усталость, растираясь по слизистым и оставаясь дорожками около носа. Кайф наступает почти мгновенно, сокрушая все плохие эмоции и ощущения. Эффективность повышается, Осаму работает даже в ночное время, но все равно возвращается не к себе домой. Достоевский живет довольно далеко, дорога от больницы занимает не мало времени, но этих сорока минут более чем хватает для того, чтобы отбросить все пережитые операции, наркозы, анализы крови и справки о выписках. Осаму складывает халат и сумку куда-то в багажник, лишь бы больше не вспоминать о том, какая ответственность лежит на его плечах. С одной стороны, его все ещё мучают рассуждения. Голова каждый раз кипит от количества мыслей о пережитых событиях. Осаму вечный заложник своего бесконечного анализирования всего вокруг. Однако это качество одно из тех, что помогает ему держаться на плаву. Доктор не должен промышлять чем-то вроде занюхивания дорожек кокаина или раскуривать дурь через бонг. С другой стороны, он ведь никому не мешает, верно? Ему ничего не стоит высыпать белое вещество себе на пальцы и втереть под глаза вечером, просто чтобы хорошо заснуть. Под веществами такими как морфий ему легче и лучше спится. Кошмары перестали его мучить, утрата отца уже не так гложет его сердце, но окружающая обстановка переодически напоминает о нем. Часть дома, находящаяся полностью под распоряжением Осаму, когда-то принадлежала покойному отцу и насквозь пропитана этими воспоминаниями об Огае. Однако, они перемешиваются порой и с тем, что способствовало лишь травматизму и горечи в детские годы. Осаму не раз вспоминает, как лёжа в кровати захлёбывался в слезах, после очередного проявления холода. Его желание как-то подобраться поближе к отцу, поговорить, попросить прощения тут же исчезало под гнетом рокового и холодного деспотичного взора. У Огая такие же кроваво-грозные глаза; убийственные и даже немного мрачные. Ему больно от этого взгляда, от этого напора разочарования и привкуса давящего чувства вины. Осаму занимается в комок от обиды. Но на кого он злиться? На самого себя, на Достоевского, на дезоморфин, на свои предрассудки и безутешность? Шатен замывается в простынь и свешивает ноги с кровати. Нос заложило, а голова раскалывается от количества пролитых им слез. Осаму старается вдохнуть поглубже, успокоиться, но ничего не выходит. Тот, кто когда-то был другом, поддержкой и защитой, теперь переквалифицировался в какого-то чужого и холодного человека. Озаки все еще способствовала какому-то утешению и внутреннему успокоению, но не играла особой роли. Отец был главным для него, хотя Осаму умел ценить заботу и любовь матери. Ему колет где-то у правого желудочка, будто развивается гипертрофия. Ещё немного, и его хватит инфаркт. Месяца идут, наступает зима. Осаму чувствует опустошение от бесконечных мук совести и невозможности искупить вину. Рождество не дарит ощущение счастья и ожидания чуда, но подаёт надежду, что конфликт все же уладиться. Однако, он все ещё виноват. Привязанность к кое-кому не отпускает и никогда, быть может, не отпустит. Осаму рискует всем, но продолжает в тайне видеться с Фёдором, заводит его в дом, но лишь по тому, что это своего рода лекарство. Будто Достоевский одним своим появлением отрубает все провода и связи с чем-то душещипательным и неприятным. Он принимает эту дозировку успокоительного, счастья в огромном количестве, стараясь брать от присутствия и их дружбы все, что возможно. Федор — лекарство от здоровья. И, даже спустя десяток лет, Осаму все ещё покалывает в груди перед тем, как он подъедет к этому дому. Что-то застывает, покидает его тело на неопределённый срок, стоит двери открыться и фигуре в длинной белой футболке показаться на пороге. Осаму забывает все, произошедшее за день, потому что разум затмевают чужие губы, холодные пальцы и покусывания в шею. Он никогда не сможет перестать приходить сюда, пока Федор способствует его успокоению. Осаму возвращается вновь и вновь, чтобы отвести душу, излечить искалеченный разум, завершить день достойно и феерично. Достоевский живет ради этого долгожданного звонка в дверь, зная, что Осаму никогда не оставит и не бросит его. Осаму — не такой, как другие люди. Он — особое исключение из правил. Они оба — сплошные исключения, ремарки, выделяемые слова, противоречия, опечатки, поставленные специально кляксы на бумаге. И никто не виноват в том, что они полны неправильных доводов, аморальных поступков и желаний. Так получилось. Так распорядилась жизнь, и такому дуэту суждено было воссоединится даже после расставания на много, очень много лет. Осаму неимоверно скучал по прикосновениям, по ощущениям тепла чужого тела, по бесконечным и глубоким диалогам. Достоевский воплощение всего сияния разума, спектра искусственных и многогранных домыслов, смесь синтетики и химических реакций. Достоевский пахнет как буря эмоций, и в то же время так холоден и кажется безразличным к окружающему миру. Будто вся действительность выливается для него как серость, скука и муторность. Достоевский воспринимает весь мир и земной шар немного по-другому, как-то с другой стороны, глядя не снизу, не сверху, а будто издалека на весь облик человечества. — Почему ты отделяешься от всех своих соучастников? — Немного заспанно спрашивает Осаму, слегка отходя от эффекта наркотиков. Ночь такая же бурная, как и все предыдущие. — Я думал, ты неразрывен с теми, кто дает тебе деньги. — А я нуждаюсь, по-твоему, в деньгах? — Флегматично отвечает вопрос на вопрос Федор. — Разве нас сближает не наше безразличие к финансам? — Не только оно, но все же есть в этом какая-то другая причина, так ведь? — Осаму задумался. — Я думал, нас сближает куда больше, чем схожесть восприятия этого мира, больше, чем глубина суждений или амфетамин. — Разве, я стал бы отрицать твои доводы? — Федор стоит у окна, в чужой белой рубашке и как-то задумчиво-безразлично ловит первые лучи солнца. — Не стал бы, и ты сам прекрасно знаешь почему именно. — Как минимум потому, что тебе всегда интересно меня слушать. — Осаму вскакивает с постели, обхватывая тонкую фигуру Федора со спины. — Разве я не имею права спросить впервые за годы нашей долгой разлуки, почему судьба все равно нас связывает, несмотря на жизненные испытания и различие в наших…деятельностях? Федор мнется, ломается с ответом. Мысли лезут в голову, довольно сумбурные, слишком контрастные. Сформулировать фразу куда сложнее, чем пережить все то, что заставляет Достоевского возвращаться на этот адский круг порочной связи. — Разве я тебе не рассказывал? — Достоевский осторожно, с опаской поворачивает голову, боясь уловить на себе такой пытливый карий взгляд. — Я ссылался на нашу случайную встречу в школе, на то, что никто не хотел дружить с тобой. — Осаму зарывается носом в чужие волосы, вдыхая аромат. — Я был выше всеобщих стереотипов о русских людях. Тем более, уж извини за прямоту, но мы им всем явно не по зубам. Федор молча кивает, усмехаясь про себя. Разумеется, Осаму вообще мало кому по зубам. По крайней мере, его настоящая личность уж точно. Кто знает, что бы с ним произошло, если бы Достоевский так и не явился в его жизнь. — Ты ошибаешься. — Уверенно говорит Федор. Внутри все еще царит непонятное, необъяснимое чувство тревоги и беспокойства. Может быть выдумать эту историю? Скрыть правду, как скрывал всю жизнь. Зарыться в себя, закрыть дверь в душу на десятки стальных замков и никогда не высовывать голову наружу. Но, стоит понимать, что Осаму навряд ли кому-то станет трепать о подобном. Такие истории пишут в книгах, демонстрируют в кино, чтобы вызвать жалость к персонажу. Однако Федору было плевать на жалость и сочувствие, что он в должной мере так и не получил. — Я знал тебя задолго до нашей первой встречи. Знал твой образ, твой взгляд, твою походку и голос. — Достоевский слышит, как у Осаму перехватывает дыхание, а руки убираются с талии, скрытой под рубашкой. Осаму отходит на пару шагов назад, проглатывая подступающий ком в горле. Лицо бледнеет, щеки и лоб неприятно покалывает. Волна вопросов захватывает его, прижимает к одному месту, не давая сдвинуться. Что-то давит на него, что-то обжигающее и раскаленное. Словно пытаясь рассмотреть Федора с другой стороны, он озадаченно наклоняет голову. Фигура Достоевского стоит смирно, не меняя свое положение. Даже взгляд направлен все также спокойно и уверенно в упор на Осаму. Что-то резко ударяется о землю, как гром среди ясного неба. Осаму никогда до конца не знал Федора.