Ненавижу его волосы, затягивающие петлю на моей шее

Пустая однокомнатна квартира, полностью увитая мраком, пропитывает меня спокойствием и позволяет оставаться уравновешенным. Из мебели в этой никчёмной спальне можно увидеть лишь кровать и шкаф, что совсем не волнует и вовсе не тревожит, ведь для меня не имеют никакой ценности все эти приспособления, мнимо заполняющие пустоту внутри самого себя. Сколько бы ерунды человек не притащил к себе в комнату, сердце так и останется с дырой, в ожидании, когда хоть кто-то сможет перекрыть прореху, через которую вытекает вся жизненная энергия, не успевая накапливаться. Не так легко найти нечто, способное подойти по форме дыры, что так неистово кровоточит и требует затычки. Она будет жалобно стонать и причинять боль, лишь бы человек прислушался и сделал хоть что-то, для того чтобы залатать порванное или же склеить разбитое. Кто-то готов жить с этой болью, а для кого-то она невыносимая и принуждает организовывать поиски заплаты. Если честно, я пока не определился к какому типу отношусь. Я плаваю где-то между мчащихся навстречу друг к другу волн, образующих толчею прямо во мне. Так и целятся именно в мою персону, вынуждая выбрать одну из сторон, чтобы я испытывал каждый раз эту пытку на стыке. Лёжа спиной на кровати без подушки под головой, я ловил воспоминания с дня, когда я появился на свет. Почему-то этот эпизод из моей жизни я не могу назвать хорошим, несмотря на то, что иначе я так и остался бы Хаджиме Хинатой, а в худшем случае — был бы мёртв от голода. Хотя я иногда задумываюсь о том, что лучше бы моей экзистенции и вовсе не было. Пока что я не могу гордиться своей жизнью и полноценно ею наслаждаться. Гедонисты осудили бы меня и искренне не понимали бы, зачем я всё ещё живу таким образом, но так как у нас разные взгляды на жизнь, я бы ничего не ответил, хоть и в то же время в глубине души засомневался бы в собственной рутине. В тот самый день, я запасся страданиями, которые всё ещё терзают меня, пробираясь глубоко внутрь и выедая оставшиеся частички чувств. Паразиты беспечно питались, пока их не отравили внезапно появившиеся чувства, так нежно обволакивающие внутренние раны и будто восстанавливая съеденное. Я чувствую себя поглощённым и ослеплённым. Будто я больше не тот Изуру Камукура, каким должен был быть. Будто появился человек, способный переписать меня. Он подобен автору романа, где я главный герой и вся моя судьба в его руках. Я хотел быть лучше, желал переиграть его. Как результат, я лишь стал очередной куклой в его театре, добровольно отыгрывающей свою роль. Даже не так. Вовсе не он организовывал этот театр. Он заставил кого-то сделать постановку под его руководством, а пока все пляшут по его велению, сам седовласый мужчина сидит посередине первого ряда, упиваясь творением. Иногда мне кажется, что я попался, как и все остальные. Меня всё же взял в плен тот клубок ниток, который так сильно хотелось распутать и увидеть всё, что скрыто за этой таинственностью. Меня поглотил интерес к нему, порождая глупые чувства, мешающие мыслить трезво. Это так расточительно и бессмысленно. Я презираю себя за это. Я не хочу ничего чувствовать к людям. Но чёрт, он тот, кто заслужил мои признание и внимание. Он достоин моего учащённого сердцебиения. Достоин восхищения. И я ничего не могу с этим сделать. Меня разрывает от его непредсказуемости. Ещё никому не удавалось так впечатлять меня и путать. Рядом с ним я чувствую себя потерянным. Что больше меня пугает, так это желания, идущие вразрез с моими убеждениями. Они полностью разрывают моё мнение о себе. Я перестаю считать себя чем-то высшим, нежели человечество. Чем-то на подобии Бога. Ощущения, что кто-то нагло выдирает у меня титул и я не могу противостоять этому, хоть и хочу. Я с каждым днём всё больше разочаровываюсь в себе и становлюсь более равнодушным абсолютно ко всему, что происходит вокруг. Меня не волнует мафия, где я консильери. Не волнует то, как ко мне относятся окружающие. Мне всё равно на угрозы Джунко. Для меня не имеет значения, что она хочет и в последнее время я перестал понимать, чего хочу сам. Я ощущаю лишь холод, будоражащий и заставляющий чувствовать себя трупом. Но скоро я от него озябну и тело не будет функционировать из-за отсутствия какого-либо смысла хоть что-нибудь делать. Но всё о чём я подумал — не касается его. Он исключение, так поражающее и заставляющее глыбы льда таять, что пронизывают всего меня. С каждой секундой я всё больше убеждаюсь в том, что он единственное существо, вызывающее мой интерес и глобальное потепление. Это восхищает и разочаровывает одновременно. Это снедает и лечит. Все эти необъяснимые чувства становятся жертвой эклектики. В каком-то смысле, этот салат из всего подряд даже подходит мне, будто для него и так было подготовлено место внутри меня. Будто кто-то его нарочно подготовил. Этот «кто-то» и стал причиной моих изменений. Кажется, что мною манипулируют, когда я об этом ничего не знаю. Будто человек знает меня лучше, чем я самого себя. Это заставляет чувствовать себя таким плюгавым и загнанным в угол. Хотя не могу сказать, что в этом углу мне не нравится. Кажется, будто я совсем не против здесь находиться. Будто уже неважно, быть куклой Эношимы или Комаэды. Будто быть привязанным ниточками к ваге Комаэды будет в разы приятнее, нежели быть лакеем неуравновешенной женщины с глупыми и бессмысленными амбициями. Но я всё равно так просто им не дамся, даже несмотря на то, что я уже постепенно становлюсь узником объекта моего внимания и восхищения. Я понимаю, насколько безвозвратно погряз в нём и почему-то так хочется продолжать кануть в этой зияющей бездне, даже несмотря стыд, ощущая который я вспоминаю, как недавно презирал это чувство, а теперь и сам стал его жертвой. Из-за того, что он отбирает у меня титул божества, хочется норовить его вернуть обратно, где ему и место. Кажется, что станет легче, но это лишь будет эфемерно. Главнее не сам факт возвращения титула, а то, как именно я его верну, а сделать это хочется не самым приличным и разумным методом, что заставляет ощущать себя диким животным, не способным контролировать свои инстинкты. Я буквально противоречу самому себе. Я одержим Комаэдой и хочу, чтобы он был одержим мною. Хочу заполучить всё его внимание и заставить подчиниться. Если Бог встанет передо мной на колени, будет ли это означать, что я стал божеством? Или я лишь обману себя и тем самым создам иллюзию, которая мнимо меня удовлетворит? Что означает «быть Богом»? Кто такой Бог? Если расценивать концепцию божества субъективно, то я могу выстроить свои характеристики для определения Бога. С тех пор, как я покинул гараж, где я в муках выживал, я выстроил образ человека, которого мне теперь удалось увидеть воочию. Значит выходит так, что я сам сделал из него божество? Получается, теперь отнять у него этот титул я могу насилием и пока что меня этот способ прельщает, подмигивая и хитро скалясь. Если бы Бог существовал, было бы проще. Можно было бы полностью отдаться ему, в ожидании чуда и помощи. Хотя о чём это я? Даже если он есть, ему было плевать на меня, когда я умирал с голоду, лёжа в спальне покойных родителей, ему было всё равно, когда против моей воли я оказался в гараже, где я пережил самый трагичный и ужасный период своей жизни, ему не было дела, когда Джунко лапала меня, попутно вынуждая ласкать себя, несмотря на отсутствие возбуждения и желания. Ему плевать на людей. Он созерцает мир, воспринимая его, как кино, во время которого можно расслабиться на мягком кресле, попивая чай. Прямо как Комаэда. Есть Бог или его нет — без разницы. Результат один — никакой пользы от его экзистенции, как и отсутствия. Что более интересно — это люди, кажущиеся совершенством. Их хотя бы можно улицезреть и вдохновиться поступками, которые они совершили. Он возненавидит меня. Почему-то я знаю это, хоть и знакомы мы не так долго. Интуиция? Навязчивые мысли? Не знаю что это, но в любом случае, мне не страшно рискнуть. Кажется, что я совсем не против облажаться. Я выбрал самый извращённый и опасный метод, который почему-то вовсе меня не пугает. Тут два варианта. Либо я слепну от чувств, либо осознанно иду на риск. Когда мы общались, он был спокоен и высокомерен. Казалось, что он чувствовал себя комфортно, будто перед ним был не соперник, а очень близкий друг. Люди ощущают комфорт, когда не подстраиваются под других и способны вести себя интуитивно без ограничений. Может ли это означать, что он жертва лицемерия? Вполне может быть, что в кругу товарищей ему тяжелее, нежели среди врагов. Мужчине проще быть самим собой, когда ему нет дела до собеседника. Он перестаёт стараться угодить. На его лице не было той фальшивой улыбки, когда мы играли в шахматы и параллельно говорили. Не было у него эмоций и ярких реакций на мои рассказы. Не было сочувствия и грусти. Ему всё равно на меня и он это не скрывал. Он смотрел на меня снисходительно, так как считал, что находится по иерархии выше меня, в чём был в каком-то смысле прав, и не норовил спрятать этот факт так, лишь бы я его не снискал. Я анализировал его поведение с Наэги. Он был радушным, улыбчивым, сговорчивым. Но на деле он не такой. Он вовсе не покладистый. Нагито просто умелый манипулятор, который заставляет людей думать так, как он того хочет. Его позитив и великодушие фальшивые. Он просто пытается удержать на себе образ приветливого доброго парнишки, с которым приятно иметь дело. Но он далеко не такой в глубине души. И люди чувствуют это на подсознательном уровне. Седовласый капо ненавидит всех тех, с кем разговаривает. Ненавидит за то, что как только он проявит свой характер — все разбегутся, после этого запасаясь желанием больше с ним не контактировать. Наверное, только поэтому он пришёл. Не знаю, какую причину он называет другим людям, когда те спрашивают. Без понятия, что он сказал боссу и подопечным, которые наверняка были настороже и следили снаружи. Но я лучше кого-либо знаю, что ему нужен был человек, рядом с которым можно было бы не прятаться за осточертевшей маской. Я был ему нужен, в каком-то смысле. Ему не хватало в жизни эрудированного человека с критическим мышлением, которого можно было бы слушать без попыток удовлетворить рассказчика реакцией. Я ничего от него не ждал. Мне лишь хотелось, чтобы он меня услышал. А какую он проявит эмоцию, что почувствует и как поступит — мне не было дела. Я не люблю притворство. Не люблю фамильярность. Не люблю жеманность. Мне нравится, когда человек не норовит строить из себя неизвестно что. Сначала я был разочарован, сидя в зале суда. Мне в тот момент показалась такой мерзкой его улыбка. Слова Комаэды были пустые и скучные. Мне было неинтересно наблюдать за ним. Я тогда подумал, что ошибся и сублимировал его в своей голове. Для меня это было так низко, будто меня обломали и обманули. Я мог сравнить это с предательством. Заставили восхититься, а после разочароваться. Ужасное чувство фрустрации настигало, но я вовремя понял, что ещё не до конца распутал этот клубок ниток. Казалось, что он запутался ещё сильнее. Присаживаясь за стол тесной кухни, я попутно ставил на поверхность шахматную доску. Руки стали вертляво бегать, расставляя фигуры, как на фотографии. Окинув взглядом чёрные и белые квадраты, я попытался вспомнить все наши ходы последней игры, чтобы откатить прогресс назад. Меня всё не покидает последний проигрыш. Я днями вспоминал его низвергающий взгляд и каждый раз от одной всплывающей картинки у меня в голове, по спине пробегали мурашки, заставляя содрогаться. Я фотографировал нашу партию, когда мне уже поставили мат, но вот как мы дошли до него — ещё непонятно. Память пока недостаточно восстановлена, для того чтобы расставить фигуры хотя бы за двадцать ходов до конца. Подбирал комбинации, пока не спохватился. Воспоминания нахлынули, заставляя ходить фигурами в обратном порядке. Дойдя до точки, где я, как мне показалось, мог ошибиться, я стал анализировать все ходы, прокручивая у себя в голове последствия каждого из них. — Нет, не так. И не так. Чёрт. Тяжело выдохнув, прикрывая свои уставшие веки, я силился расслабиться и протрезветь. Агрессия по отношению к своей тупости — затмевала разум. Мне так не нравится выходить из себя. Причём удаётся это только Комаэде. Я уже час пытаюсь понять, как его можно было выиграть. Может посмотреть на партию с его стороны? Мне стоит думать, как он, будто это мои фигуры. Какой бы ход мне помешал воплотить план в реальность? Что вынудило бы отказаться от идеи? Что причинило бы неудобства? Задавая самому себе вопросы и с трудом отвечая на них, я всё делал ходы, а после возвращал фигуры назад, как только приходило осознание очередного провала. Неужели я настолько плох в шахматах? Чёрт. Какой позор. Столько попыток было сделано. Мне далеко до идеала. Я был о себе хорошего мнения, пока этот седой мужчина не попался под руку. Он был той холодной водой, что пробудила меня ото сна. Похоже, я всё то время был узником эффекта Даннинга-Крюгера, что кажется таким унизительным. Седой... Почему я никогда не думал о том, почему он седой? В этот момент я оцепенел, всматриваясь в одну точку. Фокус ушёл от меня, из-за чего я стал больше концентрироваться на своих мыслях. Ему, чёрт возьми, хотя бы тридцать есть? Внутренний голос оглох, заставляя быть в невыносимой тишине. Я прикрыл лицо ладонями, а подушечками пальцев стал протирать глаза. Они так утомились, что стали побаливать и выпрашивать сон. Хозяин у них жадный. Ему так не хочется жертвовать своим временем ради сна, даже осознавая снижение продуктивности. Просто так люди не седеют. Возможно у него нехватка определённых витаминов. Но гадать не буду. Я мог бы проанализировать его и сделать вывод на основе знаний Хаджиме в сфере медицины, но будет правильнее не копаться во всём этом, а спросить напрямую. Не хочу рыться в его здоровьи. Хаджиме никогда не нравилось всё связанное с биологией, а обучение в медицинском и вовсе вызвало ненависть к этой сфере. Его отношение ко всему этому частично передалось и мне. Как-то совсем нет желания мнить о болезнях и об их симптомах. Я сначала удивился тому, что у меня впервые нет желания анализировать и гадать, но вспомнив о прошлом Хинаты — от удивления не осталось и следа. Если уже и делать предположение, то мне кажется, что самой правдоподобной причиной является лекарственная терапия. Правда, в таком случае, это указывает на какую-то серьёзную болезнь, что начинает меня тревожить и заставлять жалеть о том, что я вообще принялся думать об этом. Как бы меня не раздражал факт того, что большая часть меня состоит из Хаджиме — приходится свыкаться с этой мыслью и постепенно лепить из себя свою личность. Я убил в себе несколько его характеристик, так сильно терзавших меня ранее, но на этом явно не всё. Я остался узником его сентиментальности и также его прошлого. То, что он пережил — влияет и на меня тоже, ведь как-никак я помню все эти травматические эпизоды. Память и опыт — это то, что формирует личность. Именно поэтому у нас так много общего. Для того чтобы полностью избавиться от него — мне нужно обрести собственные воспоминания, которые смогут затмить Хинату. Сделав очередные ходы и удивившись тому, что на данный момент стратегия работает, я продолжил с энтузиазмом сдвигать фигуры, с трудом сдерживая довольную улыбку. Я… Хочу улыбаться? Сердце затрепетало и внутри разлилось тепло, заполняющее каждую клеточку тела. Я поставил мат сопернику и с трудом сглотнул слюну. Уголки губ всё так же несдержанно приподнимаются, становясь причиной моего ошеломления. Я действительно улыбаюсь. Нащупывая собственные губы, я норовил убедиться в подлинности своих догадок. Сердцебиение набирает обороты, а руки начинают мелко дрожать, уведомляя об невиданных ранее ощущениях. Мой взгляд судорожно бегает по шахматной доске, будто силясь найти ответы на вопросы. Я ещё никогда не улыбался. Это так приятно. Одним движением руки я смахнул все фигуры с доски, заставляя некоторые из них свалиться на пол и издать звук, разрезавший гробовую тишину и доставший меня из мыслей в реальность. Что это было? После осознания все эмоции и чувства будто сняло рукой в один миг. Я резко встал из-за стола и после незамедлительно накренился, дабы поднять с пола потерянные атрибуты для игры. Я будто моментально упал в ванну со льдом, где разум шустро прояснился. Мне нельзя чувствовать что-либо: это делает меня уязвимым. Я ударил себя, будто физическое воздействие поможет справиться с лишними ненужными чувствами. Я был испуган, когда ощутил нечто новое и неисследованное мною. Я позволил себе расслабиться. Я дал себе возможность что-то почувствовать. Так не должно быть. Нагито неистово влияет на меня. Он переворачивает всё верх дном и это сбивает с толку. Я должен быть рассудительным. Ни в коем случае я не буду опираться на чувства: они вводят в заблуждение и не дают смотреть на ситуации объективно. Бросив всё на столе, как есть, я пошёл готовиться к собранию, которое должно свершиться этим вечером. Хоть у меня и время в избытке, я всё равно уже не в состоянии ждать. Меня снедает сейчас слишком много лишних мыслей. Нужно заняться чем-то обычным, что сможет вернуть баланс и гармонию с собой. В таком виде я не собираюсь идти позориться перед ним. Слишком уж я горд, для того чтобы выставлять на показ свои появившиеся слабости.

***

Выслушивая инструкции Эношими, которые можно обобщить и заменить одной короткой фразой «вообще не вздумай открывать свой рот», я плёлся за ней к её машине. Обратно она отвозить меня не будет, так что я вынужден буду воспользоваться общественным транспортом. Зачем она вообще заехала за мной? Для того чтобы продиктовать все эти никчёмные требования? Будто меня волнует то, что произойдёт сегодня. Она бы расплакалась, если бы знала, насколько мне плевать. Я еду только потому что там будет он. Ещё потому что я консильери и у меня нет выбора, но не суть. Я мог отвертеться, если бы был безапелляционно против, но всё же кое-кто не даёт отказаться от присутствия на этом мероприятии. В её машине каждый раз эклектический запах, состоящий из вони от сигарет, её духов и бензина. Чёрт, когда она уже начнёт ездить на газу? И что самое странное, она ведь не курит, тогда по какой причине я каждый раз чую следы от курящего человека? Кого она возит кроме меня? Мукуро Икусабу? Но я не знаю, курит ли она. — Мукуро Икусаба курит? — монотонно спросил, норовя снискать недостающий пазл, который сможет восстановить картину в моей голове. — Ты же дофига умный у нас. Сам догадайся. — с вызовом посмотрела в лобовое зеркало женщина, силясь отыскать мои пустые глаза. Её голос режет слух и раздражает. Рядом с ней у меня так часто болит голова, что это уже стало обыденным. Ну да, мне же заняться нечем. Буду тратить время на размышления о том, с кем из курящих общается Джунко и почему она их возит у себя в машине. Хотя, если вспомнить тот день, когда меня отвезли в гараж, водитель курил те же сигареты, вонь от которых сейчас стоит в этой машине. Тот человек часто видится с боссом? Хотя какое мне дело до этого? Может он её водитель, а меня Эношима забирает собственной персоной? Предположение кажется довольно глупым, но почему-то это так на неё похоже. Поставив ручник на нейтральную передачу и механично убрав ноги с педалей, женщина заглушила двигатель и повернулась ко мне лицом. Её взгляд показался серьёзным, как никогда раньше. Ещё ни разу я не видел её такой. Сегодня явно аномальный день. Её аура поглотила весь кислород в машине, пользуясь возможностью в виде запертых окон. Кажется, от её взора всё пылает и с помощью своих глаз она способна устроить пожар. Я единственное, что остаётся нетронутым среди огня. Моя огнестойкость выводит её из себя. Когда она чувствует, как не может оказать влияние — она ощущает беспомощность и отчаяние. Но что самое странное, это приносит ей наслаждение. Отчаяние не губит её тягу к жизни и работе. Оно лишь взращивает её удовольствие от происходящего. Это не пытка, а своеобразный аттракцион. Причём каждый раз она получает разные впечатления и это заставляет её считать, что отчаяние приносит разнообразие в её жизнь. Но это иллюзия, в которую она верит и не хочет развидеть. Ей нравится быть обманутой этим чувством безысходности, а также находиться на грани смерти и на грани провала. Ей приятно быть униженной мною, поэтому она бегает за мной, как собачка, что забавно, ведь собачкой она хотела сделать меня. Джунко прислушивается к моим словам, просит советов, общается со мной напрямую, а не через посредников. Эта женщина одержима мною. Вернее, теми чувствами, что она ощущает с моей помощью. А если ещё точнее — отчаянием. Она желает затянуть меня в своё болото и она бесстыдно, не скрывая, норовит это сделать. Вот только, во время попыток она испытывает отчаяние и получается, что она выигрывает во всех случаях. Если всё идёт как надо — я на её стороне. Если наоборот — она тонет в наслаждении. значит ли это, что в обоих случаях я проигрываю? Эношима выстроила ситуацию так, как ей выгодно. Должен признать, она не такая глупая, какой может иногда казаться. Думаю, что за всей этой маской фамильярности, разнузданности и жеманности скрывается гений и умелый манипулятор. Скорее всего так и есть, ведь иначе она не стояла бы во главе приличного количества людей. Её остерегаются. Все боятся сказать ей что-то не то или ослушаться приказа. Всё это её заслуга и я не буду отрицать её мощь. Но всё же, какая она жалкая рядом со мной. В моей ладони поводок, прикреплённый к ошейнику на её шее. Это так забавляет, ведь я каждый раз вспоминаю, как она вынуждала меня гавкать, как называла пёсиком и своей собственностью. Теперь её очередь унижаться передо мной. Я тогда пообещал себе, что отомщу. Похоже, я не разочаровал самого себя. — Молчи, как и всегда. Я не согласен с её убогими и бессмысленными убеждениями. Она живёт ради деструктивного чувства, уничтожающего демолятором всё вокруг неё. Оно её погубит. Для этого понадобится не так много времени. Всего год или два. И я собираюсь быть свидетелем её нелепого падения. Удовольствие убийственное. Если ты в нём погрязнешь — оно тебя затащит в объятья кончины, задушив в зыбучем песке. Не дождавшись от меня ответа, она вышла из машины, стараясь не показывать свою настоящую реакцию на происходящее. Неужели она хотя бы иногда ощущает стыд? Или я единственный, перед кем не стоит проявлять свои слабости? Или она всё же старается властвовать? Для этого ей нужно уважение с моей стороны, которого она так норовит добиться, но все попытки тщетны. Я и так собирался молчать, но после того, как она приказала, я усомнился в своём плане. Хотя плевать я хотел на эту встречу мафий. Скорее всего я пропущу мимо ушей больше половины, а если повезёт, то и вовсе усну. Присаживаясь на стул со спинкой, я посчитал присутствующих, пробежавшись по каждому взглядом. Как оказалось, мы объявились последними. На одном из пришедших взгляд остался на более длинное количество времени, нежели на других, но я вовремя очнулся от накатившей эйфории. Устало прикрыв веки и подержав их в этом состоянии, дождался, когда хоть кто-то начнёт вещать. Я сел ровно и постарался не разговаривать не только ртом, а и телом. Нет, я делаю это вовсе не для Джунко, скорее для себя. Мне нужно научиться молчать физически. Эта сноровка кажется мне полезной и таким образом Нагито не сможет проникнуть ко мне в голову. Я бы сказал, что «люди» не смогут проникнуть ко мне в голову, но основаная масса не способна понять меня и предугадать мои действия. — Добрый день, я Макото Наэги. — он радушно улыбнулся и своими словами выдернул меня из размышлений, после чего прошёлся взглядом по присутствующим. Сам же он стоит, в отличии от других, и норовит правильно подобрать слова, дабы корректно изложить свою мысль и не стать жертвой алекситимии. — Я привёл с собой подручную и одного из капореджиме. — Разве не должен был взять подручную и консильери, как мы? — девушка с тёмными короткими волосами заговорила грубо, но это в целом всё, на что она способна. Её единственное оружие и в то же время слабость — это её слова. Она прямолинейная и уверенная. — С этим... трудности. — брюнет смутился и неловко схватился за загривок. — Хах… — Эношима выдавила смешок, после которого закатила глаза и кинула короткий взгляд на меня. Было несложно догадаться по её лицу, о чём будет её фраза. — Ничего не можешь без Комаэды? — вперив свой взор в самого главного соперника, светловолосая задала вопрос, который, по её прогнозам, должен был задеть босса вражеской мафии. — Наш консильери не участвует в данных мероприятиях. — подменил брюнета капореджиме, чей голос вырвал меня из сонливого состояния. — Почему? Он особенный? — с неким упрёком продолжила Икусаба. — Речь сейчас должна идти не об этом. Мы собрались здесь не для того чтобы перемывать кости нашему консильери. — чопорный голос, заставивший всех замолчать, стал причиной моего устремлённого взгляда в сторону его носителя. — Вас волнует не то, почему он не пришёл, а кто именно пришёл вместо него, потому что я серьёзный соперник, у которого велики шансы разрушить ваши планы. Вместо того чтобы позориться и светить своими слабостями, давайте лучше перейдём к более насущной теме. Какое-то время в кабинете власть обрела тишина. Она всё давила на каждого, пожимая худощавую и венозную руку Нагито. Ей было весело созерцать столь жалкое зрелище. Что ещё более увлекательно, так это результат встречи, которого по итогу не будет. Всё это жалкая иллюзия консенсуса, к которому мы не в состоянии прийти, ведь обе стороны будут стоять на своём. Эта война совершенно бессмысленная, как и данные переговоры. Все присутствующие знают об этом, но два человека горят отчаянием, которое толкает их на столь бессмысленные поступки, делающие этих больных женщин несчастными. Они так погрязли в своём наркотике, что без него начинается убийственная ломка. Они нуждаются в хаосе, страданиях, боли, унижении, потерях. Их не волнует будущее, победа, утешение, уют. Их интересует лишь та бездонная дыра, куда они добровольно прыгают и в которой, как им кажется, они каждый раз стают наблюдателями что-то нового и не познанного другими людьми. Но по итогу они видят лишь то, что хотят видеть. Наркоману проще из раза в раз колоться, нежели признать, что без новой дозы его жизнь ничто. Именно поэтому они несчастны, ведь не смогли отказаться от зависимости. Они живут безумием и не собираются от него отрекаться. Теряя нить глупого монолога Эношимы, мои глаза сами привели меня к интересующему объекту, который сидит напротив, наблюдая за говорящей женщиной. Его внимательный взгляд дал возможность заметить, как он силится уловить каждое слово и не упустить и одной фразы, чтобы, когда настанет его очередь, разрубить чужие слова охотничьим ножом. Его утончённые руки лежат на столе, несильно скреплённые в замочек. Оглядывая его тонкие длинные пальцы, почему-то я не мог отделаться от предположения, какие они скорее всего ушлые. Почему-то я в этом уверен. Они выглядят такими проворными. Но всё же я догадываюсь, откуда у меня такие мысли. Вернее, было бы удивительно, если бы я не делал таких предположений, ведь однажды увидев его в деле, когда он искал улики в моём кабинете, я не могу забыть, насколько тихим и аккуратным он был. Встряхнув головой, я стал смотреть на дубовый стол. Чёрт, мои глаза совсем не послушные. Но почему-то я не против этой тяги к персоне, отбирающей у меня время от времени способность дышать и мыслить трезво. Возможно, я тоже жертва наркотика, постепенно поглощающего меня в свой смерч. Я так и буду кружиться там и не по своей воле плясать под влиянием ветра в виде Комаэды, пока меня весь этот танец не доведёт до могилы. Я и не заметил, как взгляд снова оказался на нём, а если точнее — на его раскрытой ключице. Его худощавое телосложение стало причиной таких глубоких очертаний костей, что так завораживает и отвращает одновременно. Выглядит нездорово и сексуально, страшно и потрясающе. Сколько бы противоречий не было в моей голове каждый раз, когда я думаю о нём, я продолжаю тонуть в той неразберихе, на покупку которой я сам согласился. Взгляд продолжил блуждать, цепляясь за свисающую классическую одежду, пока не дошёл до волнистых седых волос. Их хозяин почему-то не удосужился расчесать свои пушистые пряди. Хотя это и неудивительно, ведь чтобы распутать гнездо на его голове — нужно много усилий. Но я был бы не против поработать над этим клубком светлых ниток, лишь бы в него можно было вплести собственные наглые пальцы и уткнуться носом, жадно поглощая чужой аромат. И чем больше я всматриваюсь, тем масштабнее желания. Мысли обретают всё более извращённый и испорченный оттенок, вынуждающий тяжело выдыхать время от времени и нетерпеливо топать ногой. Я стараюсь не вырисовывать происходящее в моей голове на своём лице, но не знаю, насколько хорошо у меня получается с этим справляться. Я снова отвёл взгляд, а после сглотнул ком в горле, вместе с вязкой слюной. Сколько бы не норовил, не могу прекратить активную деятельность стопы, так старательно отбивающей ритм пяткой. Насколько подозрительно это выглядит и насколько я в данный момент многословен — я даже не хочу знать. Тело выдаёт меня, заставляя чувствовать себя униженным. Я прослушал абсолютно всё, что говорили присутствующие здесь люди, кроме Нагито, конечно, ведь до него очередь не дошла. — Именно поэтому нет смысла в этой войне. Я услышал лишь одну фразу за всё это время. Насколько я безнадёжен рядом с этим мужчиной? И сколько раз мне ещё придётся разочароваться в самом себе? Моя концентрация снизилась из-за его присутствия. Причём к нулю. — Слишком много потерь в никуда. Мы не можем разбрасываться собственными подчинёнными только потому что не в состоянии разобраться в ситуации. Вам нужно отчаяние, а нам надежда. Эти две концепции являются противоположностью друг друга. Из-за конфликта убеждений не должны страдать те, кто не причастен к данному вопросу. Не думаю, что солдатов волнует, что нужно их боссу. Они зарабатывают деньги, выполняя поручения. Вы можете и дальше выставлять себя королевой, которой им «искренне» захочется подчиниться, но не забывайте о том, что причиняя неудобства нам, без последствий от нас уйти не выйдет. Как минимум, от меня. Наэги-сан мягок: он не будет кидаться всем, что у него есть, лишь бы получить желаемое. Если вам так хочется отчаяния, ищите его в аду: там его будет достаточно. — он закрыл свою тетрадь с планом речи, будто ставя точку в конце рассказа, и встал с места, в немом стиле объявляя собрание оконченным, хоть и далеко не в его юрисдикции это делать. Но похоже, никто не противится сегодняшнему исключению. Он покинул кабинет, полный тишины, а после стали собираться на выход и все остальные. Меня каждый раз поражает его умение обратить на себя внимание всей публики. Один его взгляд будоражит, а голос вырывает из мыслей и заставляет внимательно слушать хозяина. Когда он говорит — страшно шевелиться и дышать. Слова влияют на слушателей, будто пробираясь сквозь кожу к сердцу. Рефлексируя обо всём этом, я ожидал, когда все выйдут, чтобы в тишине и без сопровождения других людей спокойно выйти на улицу. Правда, спокойно совершенно не вышло, ведь как только я покинул кабинет, за моё плечо грубо схватилась чья-то ладонь и силой развернула меня, заставляя мои длинные тёмные волосы разлетаться по сторонам, тем самым перекрывая мне обзор. Но даже не используя орган осязания, я уже знаю с кем только что столкнулся, хоть и без понятия какая у него цель. Первые секунды я был ошеломлён от его неожиданных действий, но прийдя в себя и убрав прядь с глаз, чтобы оценить ситуацию не вслепую, я увидел Комаэду, смотрящего на меня всё тем же спокойным взглядом, заставляющим чувствовать себя сентиментальным по сравнению с ним. Его уверенность поглощает моё самолюбие и что более важно — скуку. Несмотря на учащённое сердцебиение и напористую ладонь, всё ещё сильно сжимающую моё плечо, голова стала заполняться размышлениями. Почему он подождал меня и принудительно остановил? Он же мог попросить меня остановиться. Нагито не тот, кто предпочитает вовлекать физическую силу. Лучше всего у него выходит орудовать словами, но по какой-то причине этой прерогативой он сейчас не воспользовался, что странно и несвойственно для него. Чего он добивается этим? Предположим, что это как-то связано с тем, что он уже знает о моих чувствах: было бы неудивительно для такого, как он. Значит, физически коснулся, чтобы увидеть мою реакцию? Хотел сбить с толку? Не знаю, хотел ли, но у него явно вышло, ведь сейчас я перед ним предстал оцепенелым. Я ничего не могу сделать и всё что в моих силах — так это анализировать ситуацию, как и человека, который её спровоцировал. Слышно лишь биение моего сердца и шаги покидающих этот этаж людей. Когда стало тихо, он сократил меж нами расстояние, приближаясь целенаправленно к уху, а после обжог мою шею своим горячим шёпотом. — Ты запал на меня? — сладко и сардонически. От его хрипящего шёпота по телу пошли покалывающие мурашки, а мой рот утратил свою способность издавать хоть какие-либо звуки. Меня бросило в жар от близости и чужого дыхания. В мой организм перестал поступать кислород от переизбытка волнения. Я и вовсе перестал думать, и по этой причине почувствовал себя беспомощным и бесполезным. В настолько унизительную ситуацию меня ещё не ставили, даже Джунко, организовавшая мне пытку. Одним своим присутствием он устраивает бурю и действиями восхищает. Чем выше он в моих глазах, тем неистовее мне хочется его превзойти и тем сильнее хочется подмять его под себя. Сглотнув ком в горле, наконец-то возобновил дыхание. Нужно что-то сказать, но каждый раз, когда я приоткрываю рот — тот сразу же закрывается, не давая возможности промолвить хоть слово. Когда я начал потихоньку приходить в себя, на лице возобновилось отсутствие каких-либо эмоций, ну или я как минимум попытался это сделать. Ещё неизвестно, окончательно ли я потерял контроль над своим телом. Не хотелось бы выдавать свой внутренний беспорядок, показывая ему тем самым свои слабости. — Хах... — отстранившись от моего уха и довольно ощерив зубы, он с презрением взглянул в мои красные глаза. Я чувствую себя нелепо от его низвергающей улыбки. Даже не знаю, нравится ли мне это или я наоборот терпеть это не могу. Но в чём я уверен на все сто процентов, так это в том, что меня это дико возбуждает, ибо этому есть подтверждение в виде реакции моего тела. — Запал. — став серьёзнее, отчеканил одно слово, врезавшееся в мою голову и прилепившееся ко мне на подобии клейма. Раз он напрямую говорит мне об этом, значит планирует как-то воспользоваться этой информацией. Он просто так не стал бы рассказывать врагу о том, что знает, ведь противник должен оставаться в неведении. Значит у этого есть какая-то цель. И либо эта цель деструктивная для меня, либо наоборот притягательная. Из деструктивного может быть разве что шантаж, а из притягательного... Оу. Ситуация становится всё интереснее. Хватка его руки стала слабее, а после та сдвинулась к шее и аккуратно её обвила. Его лицо снова начало приближаться, но на этот раз не к уху, а к губам. Чужие глаза рывками поглядывают на них, попутно притягивая меня за шею. Я медленно смежил веки, а губы невольно приоткрылись. Почему-то тело само диктует мне что делать и как бы я не сопротивлялся — ничего не могу поделать с желанием, вынуждающим поступать опрометчиво и глупо. Я подал себя на тарелочке, без попыток расчехлить свою гордость. Мог развернуться и ретироваться. Мог наплевать на то, что он говорит. Но я выбрал быть лакеем собственных чувств. Я одновременно осуждаю себя, но в то же время понимаю почему так поступаю. Мне нужно в этой треклятой жизни хоть что-то, что сможет принести мне удовольствие. Я не желаю вечность жить в агонии. Я заслуживаю возможности поддаться грёзам. Он моя слабость. Я настолько слабый рядом с ним, что добровольно поддаюсь его провокациям. Почему я ему подыгрываю? Почему даю ему возможность водить меня за нос? Почему так блаженно прикрываю глаза во время приближения его губ к моим? Нежно прильнув, его свободная рука проворно скользнула к моей талии под пиджаком, вынуждая тело среагировать на чужое вмешательство. Я свёл брови к переносице и оттянул его нижнюю губу, прикусывая до боли. Хочется ранить, чтобы отомстить за эти унижения. Не могу выкинуть из головы желание его попереть. Хотелось бы сорвать с него всю ткать и выставить на улицу, как посмешище, прикрепив перед этим ошейник с поводком. Желаю бить его плёткой, тем самым заставляя кричать. Я бы сделал всё возможное, лишь бы он не смотрел на меня сверху вниз. Его ладонь настырно пролезла под не заправленную рубашку, будто в ответ на укус, в результате которого у него пошла кровь, давшая поцелую металический привкус. Холодные пальцы плавно прошлись по коже спины. Вызванные мурашки заставили вздрогнуть под его прикосновениями, ощущая, как к лицу, и не только, приливает кровь. — Ммх... — я прервал поцелуй, когда вздрогнул от мурашек, и простонал ему лицо, что в очередной раз доказало, в какую ущербную ситуацию он меня сейчас ставит. — Мм... — он довольно промычал и улыбнулся, высокомерно смотря в мои глаза. Этот звук был вызван его самодовольством и насмешкой. Ему весело видеть, как человек, равнодушный ко всему миру, сходит с ума от его персоны. Уверен, ему это уж очень сильно льстит. Он неистово заводит меня, также сильно, как и раздражает. При виде его пренебрежительного взгляда, хочется поставить мужчину на колени, после чего приручить, туго затягивая на его шее ошейник. Хочется сделать его своим преданным лакеем, хочется показать ему, где его место и вынудить запомнить раз и навсегда, где оно находится. Хочется вдолбить в стол, где ранее проводилось собрание. Хочется быть грязным, лишь для того чтобы его испачкать. Но как бы все эти мысли не казались извращёнными и властными, я всё так же ощущаю свою ущербность. Я настолько низко нахожусь по сравнению с ним, что прибегаю к насилию и физической доменантности. Это так жалко. Настолько жалко, что я не могу остановить свои дикие желания. И не потому что я физически не могу остановиться, а потому что не хочу останавливаться. Почему-то желаю заглушить чувство ничтожности перед ним. Хочется хотя бы немного побыть тем, кто вздрючит его, даже если всё это обман, вместе с иллюзией. И как бы глупо всё это не было, я всё же готов к осуждению и презрению от будущего себя. Наверное, единственный, кто действительно может меня жестоко наказать, так это я сам. Что означает, что после того, как я с ним сегодня поступлю — я получу полноценный ответный удар от гордости и самоуважения. Это будет платой за моё неумение прибегать к сублимации. Его, нагревшаяся об моё тело, рука дошла до груди и сжала ту в длинных пальцах, заставляя томно выдохнуть прямо в лицо партнёра. Это было последней каплей. — Я хочу вжать тебя в тот твёрдый стол и вытрахать из тебя эту высокомерную улыбку. — тяжело дыша, кое-как изъяснился и схватился за его руку, чтобы потянуть обратно в кабинет. — Я не буду заниматься с тобой сексом. — подразнивающим шёпотом обжог моё ухо, «случайно» прикасаясь к нему губами во время произношения слов. Он издевательски проводит кончиком пальца по моему животу, заставляя его вжиматься от приятных ощущений. — Будешь. — я сказал как можно жёстче и увереннее, несмотря на чужие прикосновения, но, видимо, на него это не работает. Как бы сильно я не норовил залезть повыше — он взлетает. — Ты прав, буду, но только если для меня это выгодно. — вернув ладонь к груди, он покрутил в пальцах сосок, иногда издевательски оттягивая. Его взгляд гуляет по моему лицу, будто изучая и силясь понять, что на самом деле сейчас происходит в моей голове. Хотя, мне кажется, много усилий ему не понадобилось, для того чтобы прочесть этот треклятый беспорядок. — Чего ты хочешь? — чуть ли не скуля задал вопрос, который я даже не собирался озвучивать. Он буквально вылетел изо рта сам, не спрашивая у хозяина его мнение. Глаза напротив такие требовательные. Рот так и раскрывается, ведь заклятие молчания снимает этот пронзительный взгляд. Почему я так легко пошёл на поводу? Мог же просто отыметь и оставить, как есть, но почему я слушаюсь и иду на компромис? Мне этот консенсус явно ничем не поможет. Полагаю, в глубине души мне всё ещё хочется быть порядочным, как и Хаджиме всю свою жизнь. Наверное, я всё так же одной ногой в его тени. Но не думаю, что это качество в нём меня отталкивает. Скорее я считаю, что без нарушений правил человек не может получить желаемого. Полностью подчиняются правилам лишь неудачники, неспособные пойти против течения. Правила созданы для того, чтобы контролировать неуравновешенное стадо. Хаджиме считал, что если будет делать так, как все от него требуют, то сможет компенсировать этим отсутствие таланта. Он надеялся, что сможет исправить ситуацию, отяготившую ещё с момента его рождения. Он старался, вкладывал в работу все свои силы. Как жаль, что одного усердия было недостаточно. — Информацию. — его глаза, кажется, засияли и до меня наконец дошло, для чего он всё это начал. Всё, что седовласому от меня нужно — так это спасение его семьи. Ему совсем нет дела до моей влюблённости и уж тем более он не горит желанием подставлять мне свой зад. С самого начала это было его планом. И он пришёл на ту встречу только для того, чтобы оценить ситуацию, дабы в будущем мною воспользоваться. Вот гад. Почему-то это возбуждает и расстраивает одновременно. Дуализм вызвал странные чувства, что так конфузят и сводят с ума. — Ладно. — понимая, что я не в состоянии сейчас ему отказать — соблаговолил. Мне без разницы, будут ли они что-то знать о Джунко и её планах. Я не буду расстроен, если весь этот мирок Эношимы порушится. Я бы даже сказал, что мне это только на руку. После моей аффирмации, мужчина впился в мои губы, но на этот раз резче, норовя снискать более подходящий темп. До этого он мял мои губы нежно, а сейчас рвано и грубо, будто куда-то очень спешит. По этой причине я насупил брови и мужчина от этого несдержанно улыбнулся в поцелуй, тем самым насмехаясь над моей агрессивной мимикой. Мне это досталось от Хаджиме. Столько воспоминаний, доставшихся от него, и почти в каждом отражении зеркала недовольное нахмуренное лицо. Он часто куксился. Я бы даже сказал, что большую часть своей жизни. Хотя если бы у меня была такая же ничтожная жизнь, я бы и сам весь на взводе ходил. Правда, не могу сказать, что моя история сахар, но в отличие от него, моё лицо не говорит об этом каждому встречному. Его рука, что находится на моей шее, слегка сжалась, напоминая удушье, и уже с напором потянула меня в сторону распахнутой двери. Он шёл задом, предпочитая немного наклоняться назад, дабы вынудить меня идти за ним. И я послушно плёлся, наступая из раза в раз между его ног, из-за чего слегка прикасаясь к чужому паху. Дышать носом стало тяжелее, а то и вовсе невозможно, что неудивительно, поскольку его рука на моей шее затрудняет поглощение кислорода. Я отстранился от губ, попутно закрывая за нами дверь, а пока силился отдышаться, снимал с него пальто, заставляя его отстраниться от моего тела и коснуться задом края дубового стола. С грохотом свалившись на пол, тяжёлый элемент одежды оставил после падения запутанность своего хозяина, который опёрся руками об стол позади. Его замешательство не видно по лицу или по языку тела. Я просто знаю это. Чувствую, как он сомневается. И также я знаю, что он идёт на это не просто так. Должно быть, они действительно в тупике. Неужели Наэги стоит его преданности? Должен заметить, что Комаэда из кожи вон лезет, лишь бы быть полезным. Может у него есть чувства к боссу? Иначе зачем так жертвовать собой? Ради чего? Я уверен в том, что Макото даже не знает про этот подвиг. Никто не знает. Если бы Нагито сказал обо всём тому самому человеку, для которого так неимоверно старается — тот ни за что не разрешил бы отдаться дьяволу, буквально предоставляя самого себя на блюдечке. Комаэда идёт на это, потому что жертва кажется ему резонной. Он считает, что в состоянии потерпеть ради успеха, даже если этот успех не его дело. Но он сделает это своим делом, потому что у него есть чувства. Это не подчинение и не уважение. Это любовь. Любовь, которую я от него не получу, ведь она сейчас в чужих руках. Осознавая, что сделать его полностью своим можно будет только в своих мечтах, я жадно вцепился в его шею зубами, ожидая тихий крик и получая вместо этого блаженный стон. Мазохист? Остановившись из-за мыслительного процесса и ушного кайфа, я заметил его злорадную ухмылку. Почему он так смотрит на меня? — Ты поверил в этот стон? — исходящая от него спесь заполняет весь кабинет, параллельно проникая сквозь поры и добираясь до моих внутренностей. Эта аура пропитывает меня всего целиком. Его низвергающий взгляд попирает и порождает желание размозжить вдребезги его треклятый торец. — Тебе было бы приятнее, если бы мне нравилось? — вопрос, будто риторический, был задан мне на ухо, причём так слащаво и напускно. Он знает, что ответ «нет», именно поэтому ему так весело спрашивать у меня нечто подобное. Он понимает, насколько сильно инсинуация может избить моё самоуважение, по причине того, что эта клевета исходит от объекта обожания. — Можешь не отвечать. Я знаю, как тебе хочется ранить меня. Ты хочешь вытрахать из меня всю мою спесь, но не потому что тебя раздражает надменность, а потому что ты сам веришь в моё превосходство и желаешь доказать обратное. — его сардоническая улыбка стала точкой в его словах и дальше я впервые ощутил какого это, действовать на эмоциях. Договорился. Я как можно резче развернул его спиной ко мне, пока он не успел среагировать и придумать как он может из этой ситуации выкрутиться, а после с силой накренил до характерного звука, обозначающего удар грудной клетки об деревянную мебель. На удивление, сопротивления не последовало и это в очередной раз доказало, что он осознанно на это пошёл и подобное он вполне себе ожидал. Его руки смирно лежат на столе, а кисти расслабленно свисают. Так хочется, чтобы он норовил выбраться, а после понял бы, что бессилен. Приятно чувствовать над ним превосходство, даже если оно не ощущается настоящим. Но вот что действительно по-настоящему, так это то, что он в данный момент весь в моей власти: подобен игрушке, которой я могу смело пользоваться и мне за это ничего не будет. Шлюха. Он продался мне, лишь бы угодить своему боссу и получить желаемое. Это то, чего я так неистово желал. Я хотел раболепия. Желал заставить стонать от боли и плакать от унижения. Я потянул его за шиворот рубашки, что заставило его до боли выгнутся и упереться руками об стол, дабы не упасть, когда я отпущу. Приблизившись к его уху, я горячо выдохнул, тем самым проверяя его реакцию. Не сработало. Тогда где его эрогенная зона? Мне нужно подмять его и не дать ему захотеть уйти. Если он вдруг передумает, то так хотя бы ему сложнее будет мыслить трезво, да и тело хуже станет функционировать. Возбуждение убивает меня. Я чувствую, как не остаётся сил на поиски его слабости. Я и не знал, насколько опасным может быть влечение. Комаэда тот, кто устраивает во мне беспорядок, несмотря на то, какой он приличный и ухоженный. И я отомщу ему за это. — Я заставлю тебя пожалеть о том снисходительном взгляде, с которым ты смотришь на меня. — грубо прошептав ему это на ухо, я ухватился левой рукой за его пушистые волосы и оттянул до предела голову назад, открывая целое поле, где я могу его полноценно наметить. Он кривился, когда я болезненно чуть ли не выдирал его волосы своей крепкой хваткой. Его кожа такая тёплая. Так и чувствую, как под ней циркулирует кровь. Это неимоверно прельщает и вынуждает приливать, уже на этот раз мою, кровь к месту, где с каждой минутой становится всё теснее. Ощущая мелкую дрожь, демонстрирующую партнёру как я постепенно теряю над собой контроль, я продолжал ставить ему засосы. В голове так и держится образ неряшливого Комаэды после совокупления. Хотя даже не знаю, как будет правильнее назвать то, что между нами произойдёт сегодня. Думаю, изнасилование. По крайней мере, такого результата я хотел бы добиться. Он запомнит это на всю свою жизнь. Может даже это будет его травмой и он больше никому не доверит свой зад. И всё из-за меня. Я чувствую власть над его будущим. То что я с ним сделаю — будет его ужаснейшим кошмаром, который он никогда не забудет. — Сегодня ты будешь выкрикивать моё имя. Это было последнее, что я сказал, перед тем как снова нагнуть его до упора. Мои руки потянулись к ремню, где я поборол все препятствия, что мешали мне стянуть его штаны: они теперь спущены до пола вместе с клетчатыми боксерами. Когда я задирал его рубашку, чтобы она открыла обзор на его спину, я услышал от него интересный вопрос. — Ты собираешься меня растягивать? У тебя есть смазка? Ну естественно, мне же заняться нечем. И ношу я с собой лубрикант каждый день. Ничего не сказав, я полез к своему ремню, а партнёр явно стал чувствовать дискомфорт от отсутствия ответа. — Нет, я не согласен. — Поздно. — вынув ремень, я крепко взялся за запястья седовласого и стянул их, только что приобретённой, импровизированной верёвкой за его спиной. Хоть он и норовил не попасться в ловушку, я всё же применил физической силы и справился с заточением. — Я сказал, что отказываюсь! — его голос хоть и силится быть чинным, всё равно я слышу, как он подрагивает. — Остановись. Его слова лишь подливают бензин в огонь. А вот что меня смущает в этом больше всего, так это то, что он сам должен это понимать, тогда почему его рот не закрывается? Но меня не особо-то сейчас волнует, ведь вожделение перекрывает все предупреждения здравого смысла. Подсознательно я понимаю, что здесь что-то не так, но уже не могу остановиться. Вынув из штанов напухший член, я стянул кожу и после несколько раз потанцевал рукой, подготавливая орудие пыток для седовласого. Вернее, я хотел бы, чтобы это было для него пыткой, а чем по итогу оно окажется — я не могу быть уверен. Убедившись в том, что к плоти прилило достаточно крови, я приставил её к колечку мышц, ощущая, как здравый рассудок постепенно покидает меня, если ещё не покинул. — Прошу, не надо… — это был уже последний шанс попросить, но на просьбу отклика не было, как и все прошлые разы. Я стал с трудом проникать, помогая себе большими пальцами, которые сначала раздвигали ягодицы по сторонам, а после, осознав, что это не очень-то помогает — отстранились, но один из них всё же нашёл альтернативу: стал надавливать на член, таким образом проталкивая его внутрь. Ощутив дикую сухость, я плюнул на место происшествия, где уместной оказалась бы смазка, но её сейчас с собой нет. Да и вариант дарить ему свои низвергающие плевки — мне нравится больше. — Расслабься. Ты сдавливаешь. — приказ лишь разозлил его и я это почувствовал по ещё более сильному давлению. — Иди к чёрту. — он дёргается и бьёт меня ногами, но это не особо мне мешает, ведь моё желание намного сильнее его сопротивления. Понимая, что он не собирается идти на встречу, я применил силу, которая помогла протолкнуться дальше и выудить из Комаэды крик, отдавшийся эхом и застрявший в моих мыслях. Я так и прокручиваю этот звук у себя в голове, словно это самое впечатляющее, что я когда-либо слышал в своей жизни. Я бы сделал из этого песню и слушал бы, как нечто шедевральное и мелодичное, хоть и другие люди посчитали бы это жутким, диким и скорее всего жестоким. Его сопротивление и также его страдания — подобны искусству, которое так хочется запечатлеть и желательно никому не показывать. Когда он понял, что все его попытки тщетны — он перестал сильно сжиматься, ведь теперь он понимает, что как раз именно ему хуже от тесноты. Мужчине выгоднее идти навстречу, что теперь мне на руку. Забываясь в новых ощущениях, я стал ощущать, как реальность ускользает от меня, становясь то ли сном, то ли собственной фантазией. Власть туманит разум, заставляет стирать границы и позволять себе всё больше. Вынуждает перестать видеть ту черту, которую пересекать не стоит. Трезвый «Я» — некто иной: совсем не такой, каким я сейчас являюсь. На данный момент, я безрассудный и не контролирующий себя идиот, поглощённый эмоциями. Не то чтобы мне стыдно, скорее непривычно ощущать себя живым, а не бесчувственным, как это обычно бывает. Желание быть резким и грубым — превышает любые другие. Однообразные монотонные толчки мне наскучили, даже несмотря на то, что скорость всё повышается, а пробираться выходит всё глубже и глубже. Три резких толчка, а после неожиданная и пугающая остановка. Расслабился? Ещё три толчка: по максимуму быстрых, по самое основание. Хочется играться с ним, выуживая негативную реакцию. Хочется ощущать его недовольство и гнев. — Камукура, прекрати. — голос хоть и так был хриплым, кажется, что эффект стал более выразительным и его слова звучат всё сексуальнее с каждым разом. А ведь я говорил, что он будет выкрикивать моё имя. Устраивая ему качели, с помощью трёх толчков и затишья на несколько секунд, я чувствовал, как свожу его с ума. Эти садистские измывательства наполняют самодовольством и почему-то так хочется улыбаться. Мне нравится чувствовать, как стеночки расслабляются от остановки, а после снова напрягаются от движения. Нравится, как он каждый раз надеется, что уже конец, а после вновь разочаровывается и ощущает неистовую боль. Мне нравится, как он обрывисто стонет из-за резких толчков, в результате которых я забираюсь так глубоко и быстро, прямо до упора. Нравится, как недовольно он шипит время от времени, мысленно обещая себе, что больше никогда в жизни не согласиться на подобное. Но он ещё соблаговолит. Я заставлю его это сделать. И этот факт очень забавляет меня. Информация, как наркотик. После того как он получит желаемое — жертвы себя оправдают и он придёт ко мне снова. И снова, и снова. Он так и будет бегать за сыром в мышеловку, пока этот сыр не закончится. Продолжая снедать и вырывать из него неразборчивые ненавистные крики, к самому основному выводу я всё же пришёл — он ни за что в жизни не полюбит меня, сколько бы сыра в моём арсенале не было.