Sweet Seventeen

Когда Итэру шестнадцать, он попадает в переплет. Когда Итэру шестнадцать, Люмин заявляет, что он точно в кого-то влюблен. Они ведь близнецы. Они должны замечать друг за другом такие вещи. Она говорит: «Твой взгляд изменился, братик». Твой парфюм. Походка. То, как ты заплетаешь волосы. Люмин бросает ему в лицо тысячу и одну деталь, подтверждающую все ее догадки, но Итэр смеется в ответ. Это звучит глупо. Это звучит практически смешно. Он пожимает плечами, говоря, что ей стоит смотреть меньше корейских дорам. — Китайских, — поправляет она, беря с туалетного столика его массажную щетку для волос. — Корейские — не мое. Люмин покусывает губы, смотрит на него слишком пристально, будто то, о чем она говорит, действительно важно. — Ты точно влюблен. Ты пахнешь любовью. — Это новый шампунь. Возьми, если хочешь. — Не собираешься говорить — не надо. — Люмин встает за его спиной, пробегается пальцами по его волосам, небрежно затянутым в пучок на затылке. — Давай помогу. Она вытаскивает шпильки, не дожидаясь разрешения, не обращая внимания на то, что Итэр, вообще-то, занят. Он сидит за компьютерным столом, покрытым десятками листов А4, и перечитывает свой реферат в сотый раз. У него большие сомнения насчет подпункта два-точка-два, но найти ошибку никак не получается. Его внимание рассеивается, фокус теряется и ничего не выходит. — Нет, — произносит Итэр, проглядывая схемы. — Ничего подобного не произошло. — Хорошо. — Вовсе я не влюбился. — Как скажешь. — Уж я бы такое точно заметил. — Ну разумеется. Не вертись, а то все разлохматишь. Если Люмин говорит о Карен, то тут любви нет и в помине. Да, они встречаются пару недель и, честно говоря, неплохо проводят вместе время, гуляя в сквере или зависая на ночных сеансах в кинотеатрах. Неожиданно у них оказался схожий вкус в фильмах и нежная привязанность к ужастикам девяностых, так что все было довольно неплохо. Итэру нравились прогулки с ее собакой, Карен любила закачивать себе его плейлисты. Но любовь? Через две недели Карен сменит Фред, вроде бы так его зовут, и Итэр никакой грусти по этому поводу не испытывал. Карен, кажется, тоже. Итэр знает, что они останутся друзьями, будут так же временами ходить в кино, пить дурацкие разводные соки и осуждать количество современных безыдейных фильмов. Ничего не изменится. Итэр перебирает в уме варианты, и по всем у него выходит, что Люмин ошибается. А потом мелькает мысль о Сяо, и Итэр на секунду подвисает. Нет, конечно, между ними ничего нет и быть не может, даже думать о подобном нелепо. Просто если вы были в шаге от гибели, но сумели спастись, это, как бы сказать, вполне может вас сблизить. Итэр знает, что обязан Сяо жизнью, и чувствует по этому поводу самую банальную благодарность. Любой бы чувствовал. Не ворвись он тогда в класс, кто знает, чем бы все кончилось? А так — полгода работы психотерапевтов, и вуаля, Итэр как новенький. Его не мучают кошмары, ему не нужно пить горстями психотропы, и вообще, он живет полной жизнью. А мог бы лежать на кладбище. Они с Сяо тот поцелуй никогда не обсуждали. Итэр придумал себе десятки объяснений, списал все на шок, критическую ситуацию, попытку заставить его молчать. Сяо не возражал. Их обоих все устраивало. Да, может быть, они стали говорить чуть чаще, и их разговор больше похож на диалог, чем на скупой монолог Итэра. Да, теперь каждый школьный обед они проводят вместе, на крыше. Иногда Сяо берет для него вишневую газировку, а Итэр перевязывает ему разбитые руки. Честно говоря, в его рюкзаке давно и прочно поселилась аптечка, а порезы и ушибы он научился обрабатывать на раз-два. Он не спрашивает, откуда у Сяо синяки, не спрашивает, с кем тот дерется. Итэр знает, что Сяо терпеть не может разговоры по душам и разговоры в принципе, а еще — школьный медкабинет и врачей. Он никогда не просит помощи, но если Итэр садится рядом, не возражает, не мешает и покорно слушает, какой он идиот. Если честно, он знает о Сяо не так уж много, и все, что он знает, можно уместить в краткий список сухих, ничего не значащих фактов: — Никогда не ест в школьной столовой. — Не любит жару и лето. — Не терпит, когда к его вещам прикасаются. Все это — мелочи, о них любой скажет, кого ни спроси. Какой угодно ученик старшей школы подтвердит и от себя добавит, что Сяо не из тех, о ком стоит вынюхивать, не тот, кого стоит выводить из себя, и что он действительно опасен. Самые отпетые хулиганы его боятся. Самые строгие учителя без надобности не трогают. О Сяо ходит уйма слухов, но правды не знает никто. Почти. И ладно, возможно, Итэру известно чуть больше других, но это чистая случайность. Разве он виноват, что почти каждый школьный проект они готовят вдвоем? Так ведь решают учителя, участие Итэра или Сяо тут нулевое. Просто так получилось. Всего лишь стечение обстоятельств. И то, что Сяо простудился, получив медотвод, и то, что Итэру, как старосте, поручили занести ему конспекты. В конце концов, все это он уже делал и сделал бы для любого другого ученика. Кто мог знать, что мистер Ли предложит ему остаться на чашечку чая? Кто мог знать, что мистер Ли лично проведет его наверх, в комнату Сяо, с просьбой чуток подождать? Итэр не возражал. Итэру было любопытно. Он разглядывал полупустую спальню — ни плакатов, ни коллекционных фигурок, ни игровой приставки или телевизора — и думал о какой-то чепухе, предположив, что Сяо спустился на кухню или вышел в туалет. Чего он точно не ждал, так это того, что Сяо выйдет из ванной комнаты полностью обнаженный. Не то чтобы Итэр не видел голых парней и не то чтобы это вызывало в нем какие-то особые чувства — после тренировок мужские душевые были битком, — но к Сяо Итэр был совсем не готов. Он никак не мог прекратить пялиться. На змеящиеся по плечам татуировки. На широкие плечи и грудь. На бледно-розовые ареолы сосков. А потом его взгляд соскользнул вдоль ребер и ниже. Итэр смутно помнит, как всучил ему стопку собственных записей, кажется, забыв сказать «привет», и вылетел из дома не попрощавшись. Конечно, потом он делал вид, что ничего не видел и не заметил. Будто в голове не засели узкие бедра, рельефный живот и прозрачные капли воды на белой коже. Итэр заталкивал эти мысли как можно глубже, вытеснял всеми возможными способами и отказывался признавать, что не получалось. Но любовь? Нет. Конечно же нет. Любопытство, интерес — в это еще можно поверить. Он не сразу замечает, что Люмин сцепляет ладони в замок на его груди и что волосы лежат на спине тяжелой, хитро сплетенной косой. Он не помнит, когда Люмин успела с ними закончить. — Может, — говорит она тихо, — пора прекратить? — Ты о чем? — Обо всем. О твоих бесконечных свиданиях, о толпе девушек у нашего дома. Не считаешь, что это перебор? Сколько их было за прошлый год? — Двенадцать, как и всегда. — И как тому, кто всерьез тебя любит, к тебе подступиться, если ты меняешь людей каждый месяц? — Ты меня любишь. А больше мне никто и не нужен. Люмин кладет подбородок ему на макушку и тяжко вздыхает. — Итэр дурак. — Что поделать, раз уж все мозги достались тебе. Она фыркает. Обнимает крепче. — Я хочу, чтобы ты был счастлив, братик. Чтобы любил ты и по-настоящему любили тебя. Просто подумай об этом, ладно? — Ладно. — Обещаешь? — Обещаю. Он не говорит ей о том, что думает об этом гораздо чаще, чем нужно. Что это не поддается контролю. Что каждый раз, стоит ему закрыть глаза, Итэр видит не то, что стоило бы, и не то, на что имеет право. Не нужно Люмин знать о том, как стягивает низ живота сладкой истомой, и как Итэр просыпается посреди ночи, чувствуя себя разбитым и опустошенным. Сны изнуряют его. Мысли раздражают. Люмин не стоит все это слышать. Потому что если Итэр хоть в чем-то уверен, так это в одной-единственной вещи. Никогда и ни при каких обстоятельствах Сяо он нравиться не может.

***

Если бы Итэра спросили, как он решился сделать то, что сделал, он бы, наверное, не нашел, что ответить. Точнее, нашел бы, но вряд ли его доводы показались бы убедительными хоть кому-то, кроме него самого. Когда Венти говорит, что у его знакомых намечается крутая вечеринка, Итэр думает, что это отличный способ развлечься. Сбросить опостылевшее напряжение и хотя бы на сутки забыть о том, что терзает его несколько лет и в последние дни — особенно часто. Итэру шестнадцать. Итэр ни разу в жизни не пил крепкий алкоголь, не курил травку, не занимался сексом. Ему кажется, что шестнадцать — отличное время, чтобы начать. В конце концов, он подросток, переживший тяжелое эмоциональное потрясение. Вчера Фред бросил его, сказав, что встречаться с Итэром — это все равно, что дрочить на картинку в порножурнале. Удовольствие — лишь у тебя в голове. Это было неожиданно. И еще — странно. Привычный мир пошатнулся, сломав что-то стабильное, сломав то, к чему Итэр привык и в чем всегда был уверен. Когда Фред толкнул его на кровать и положил руку ему на член, Итэр почувствовал отвращение и неприязнь. Что-то такое, должно быть, отразилось у него на лице, потому что Фред отдернул ладонь, молча оделся и ушел. Они расстались по смс, на десять дней раньше срока, и явно не друзьями. Чувства Итэра по этому поводу были… смешанные. Он испытывал разочарование, непонимание, и что-то похожее на облегчение. Итэр не знал, откуда оно взялось и почему ощущалось так ярко. Он вообще в последнее время все меньше себя понимал. А вечеринка — это проверенный отличный способ отвлечься. И Итэру плевать, что никого из тех ребят он не знает, что все они старше. Итэр хочет забыться. Чтобы то, что сжигает его изнутри, наконец потухло, размазавшись мокрым пеплом. Его разуму нужна перезагрузка, но психолог Итэра отдыхает на Бали, а онлайн-тренинги не действуют. Все брошюрки по психологии, которыми забиты полки его книжного шкафа, бесполезны. Ничто не доставляет ему радости. Поэтому Итэр в отчаянье. Он устал. Он понятия не имеет, как себе помочь. Он просит всем своим видом «спасите меня». «Утешьте меня». «Утащите меня из этого кошмара». Психолог Итэра, миссис Роуди, — дипломированный специалист, доктор психологических наук. Это приятная женщина возрастом немного за сорок, у которой внешность и взгляд такие, что сразу располагают к себе. Миссис Роуди хочется довериться, хочется рассказать обо всех своих проблемах, выложить все как на духу. И вот миссис Роуди говорила ему о том, что человеку нужен человек. Что порой лучшее лекарство от всех бед — это общество. — «Ощути себя частью толпы», — говорила она. — «Позволь своим бедам в ней раствориться». Именно это Итэр и делает. Когда приходит в дом, полный незнакомых людей, и когда хватает одноразовый стакан с налетом белой пены. Пиво на вкус дешевое, горькое, слегка отдает кислятиной, поэтому Итэр пьет быстро. Один, второй — пока мир не начинает плыть и голова не отключается. Его вдруг охватывает беспричинное, тупое веселье. Все кажется забавным, ярким и смешным. Никто не спрашивает Итэра, как его зовут, сколько ему лет, в какой школе он учится. Всем плевать на его личность, на богатый внутренний мир, и Итэр принимает правила игры. Он позволяет кому-то утянуть себя в танец, позволяет рукам — чужим и горячим — шарить по спине и бокам. Здесь можно не думать о том, что болит. Алкоголь анестезирует его. Жаркие объятия излечивают, а мокрые поцелуи действуют лучше любого анальгетика. Он уже не вспомнит, кто предложил поехать в местечко потише. В памяти остались лишь смутные урывки: приторно-сладкий коктейль, резкий запах синтетической клубники, острые колени под ягодицами и горячий бессвязный шепот, обжигающий шею. Никаких лиц, только прокуренный салон машины и заливистый визг шин на крутых поворотах. В голове у Итэра ни единой мысли. Он смотрит на встречный свет дальних фар и не чувствует ни-че-го. Ни страха, ни паники, ничего из того, что испытывал, зажатый в тесноте. Итэр улыбается, глядя в окна пустого незнакомого дома. Он не знает этой улицы. Эти магазины, эта дорога, эти светофоры — ему незнакомы тоже. Наверное, он мог бы оказаться в другом городе и не заметить. Может, даже в другой стране. Но вывески написаны на английском, так что это воодушевляет. Итэр спокоен, когда сидит на продавленном диване, слушая заунывные гитарные рифы выкрученного на максимум рока, он спокоен, когда один из парней предлагает ему ром и колу. Спокойствие покидает его, когда Итэр чувствует жар. Не такой, как от лихорадки, и не такой, какой бывает, когда скручивает живот перед важным экзаменом. Он не похож ни на что из того, что Итэр когда-либо испытывал. У него кружится голова, двоится в глазах и немеют кончики пальцев. Ему хочется пить. И спать. Мелькает мысль, что нужно вернуться домой, но она слишком вязкая, слишком медленная, не побуждает к действиям. Когда Итэр пытается встать, его тело кренится вбок. Он прислоняется плечом к стене, его колени дрожат, как у девяностолетнего старика. Итэр понимает, что не в себе. Что лучше бы ему уйти, и как можно скорей. Он тянется к карману джинсов, но не может найти мобильник. Вспоминает, что оставил его в куртке. Вспоминает, что не имеет ни малейшего понятия о том, где оставил саму куртку. Итэр говорит вслух, ни к кому конкретно не обращаясь: «Эй, можно мне такси?». Он смутно надеется, что кто-нибудь да услышит. Поможет. Итэр — наивный дурачок, оптимист до мозга костей. Жизнь подкинула лимон — сделай из нее лимонад — вот его девиз. И кто-то откликается. Кладет ладонь на плечо. Но ведет совсем не к двери. — Тебе. — говорят ему, — нужно чуток отдохнуть. — Потом, — говорят ему, — я отвезу тебя домой. Не кипишуй. Не переживай. Все будет в ажуре. Итэр отвечает: — Окей. Он не может сопротивляться. Боже, он не может даже стоять. Итэр все равно верит, что все обойдется. Что он просто поспит и вернется домой. Что если какая-нибудь херня произойдет — это будет не с ним. С него уже хватит. Правда. Ему хватило полугодовой промывки мозгов. Ему хватило панических атак в замкнутом пространстве. Можно, пожалуйста, хватит? Наверное, глубоко-глубоко в душе Итэр знает, что будет дальше. Понимает, чем все закончится, только не может осознать, как его угораздило так вляпаться. Он смотрит на кровать — большую, двуспальную, — на детские фото в рамках, на маленький ночник, на вышитые вручную салфетки, лежащие на тумбочках. Наволочка пахнет кондиционером и женскими духами. Еще — лавандовым шампунем. Это не просто случайная койка. Это — чья-то супружеская кровать. Итэра бросают на нее, как тряпичную куклу. Его тело расслабленно до состояния желе, перед глазами пульсируют бордовые круги. Ему жарко. Ему хочется раздеться. Хочется бежать без оглядки, но он не может шевельнуть даже пальцами ног. Его вдавливают в матрас головокружение и слабость. Тяжелая рука накрывает его лицо. Заставляет открыть рот. Итэр чувствует на языке что-то горькое, шипучее — ладонь гладит его по горлу, как животное, заставляя сглотнуть. — Вот так. Вот так, хорошо. Ему разрешают выпить немного воды. — Ты красивый, — говорит чей-то голос. Низкий, с хрипотцой, но выражения не разобрать, — Очень. — Мне бы домой, — отвечает Итэр. — Это было бы чудесно. Он не уверен, что получается внятно. Ворочать языком тяжело, горло печет, и веки будто налиты свинцом. Вряд ли его слышат. Вряд ли, даже если слышат, слушают. Голос повторяет: «Красивый», и толстые, липкие пальцы, резко пахнущие потом и солью, трогают его подбородок, обводят скулы. Человек сидит на краю кровати, он — грузный силуэт на фоне тьмы. Этот силует кладет руку ему на шею и чуть сжимает. Придушивает его, так, что перед глазами чернеет. Сквозь эту липкую, вязкую черноту Итэр разбирает характерный звук разрываемой полиэтиленовой пленки. Ее комкают в руке и швыряют прочь — ладонь убирают, кислород наконец поступает в мозг, и Итэр замечает упаковку презервативов. — Не надо, — говорит он. — Пожалуйста, — просит он. — Пожалуйста, господи-боже, не надо. Не делайте это. Силуэт треплет его по щеке. — Уверяю, нам стоит только начать. Тебе понравится. Ты будешь мечтать о том, чтобы я не прекращал двигаться. Он расстегивает рубашку. Слышно, как разъезжается молния на брюках. Больше всего Итэр мечтает, чтобы в этот момент в дом ударил метеорит. Чтобы бахнуло землетрясение. Чтобы дверь распахнулась и ворвался городской сумасшедший с яростным желанием убивать и огнестрелом, зажатым в руке. Впервые за всю свою жизнь он думает о том, что неплохо бы было умереть, только бы не видеть, не знать, не чувствовать, что будет дальше. Не то чтобы Итэр верил во все эти бредни «просто пожелай, и вселенная тебя непременно услышит». Тяжело чего-то желать, когда тело весом в сто килограмм пыхтит на тебе, пытаясь раздеть. Тяжело о чем-то думать и составлять логические цепочки, когда от какой-то проглоченной дряни ты чувствуешь себя как течная сука. Итэр больше ничего не говорит и ни о чем не просит. Его накрывает апатия. Накрывает осознание: «все бесполезно». Он закрывает глаза, заранее смиряясь со всем происходящим. Но что-то или кто-то Итэра все же слышит. Что-то или кто-то откликается на его мольбы. Чужой вес исчезает: бухое тело сдергивают с него, валя на пол. Чей-то ужасно знакомый голос спрашивает Итэра в порядке ли он. Итэр улыбается, говоря «Ага. В норме. Домой бы». Это его последнее осознанное действие. После нервная система ловит перегруз, и Итэр отключается.

***

Первое, что он слышит, когда открывает глаза, это: — Итэр, ты идиот. Тихое. Сдавленное. Навзрыд. Первое, что он чувствует, когда пытается шевельнуть рукой: сжавшую ее ладонь. Теплую, мягкую, со стальными ободками тонких колец. Ее прикосновение вселяет в него спокойствие. Уверенность. Делает очень хорошо на фоне всеобщего «плохо». Итэр поворачивается, чтобы увидеть лицо говорящей. Заплаканные глаза, припухшие веки, мокрые от слез ресницы. Люмин пахнет горечью и отчаянием. Пахнет радостью и облегчением. Домом. Безопасностью. Всем тем родным и близким, что у Итэра когда-либо было. Если бы он был в адекватном состоянии, то мог бы увидеть во всем этом красивый символизм. Что именно сейчас, именно она рядом с ним. Люмин в каком-то смысле ближе ему, чем мать. Он чувствовал ее еще до того, как пришел в этот мир. Они связаны — были, есть и будут всегда. Но Итэр не в себе, и тонкие материи ему недоступны. У него чудовищно болит голова, глотку печет, язык разъедает чем-то похожим на желчь. С мыслями у него сейчас непорядок, но он находит в себе силы улыбнуться. Пересохшие губы неприятно тянет, но он все равно улыбается ей. — Эй, сестренка, не плачь. Он чуть пожимает ее пальцы своими. Это максимум его двигательной активности на сегодня. — Дурак. Люмин шмыгает носом. Вытирает заплаканные глаза тыльной стороной кисти. — Пить хочешь? Он кивает, и она подносит к его лицу стакан с прохладной водой. В него воткнута трубочка, как для тех, кто пережил операцию или долго лежал в коме. Но с Итэром, кажется, ничего из этого не происходило. Он неплохо чувствует свое тело. И ничего постороннего в нем, в духе стянувших кожу швов. Вода идеальной температуры, идеального вкуса, и Итэр полагает, что никогда не пил ничего вкуснее. Он говорит: — Долго я пробыл в оффлайне? Люмин ставит стакан на тумбочку у включенного ночника. Он — единственный источник света в затененной ночью комнате. — Почти сутки. Люмин моргает. Смотрит так, словно впервые его видит. — Венти, — произносит она с отсутствующим видом, — поднял на уши полгорода, чтобы тебя найти. Он позвонил мне. Надеялся, что ты вернулся домой, но какой-то парень вспомнил, как ты садился в машину к тем отморозкам. Нам повезло, что у хозяина дома установлены камеры наружного видеонаблюдения. Они засекли номер. Люмин сбрасывает свои домашние тапочки в виде крольчат, поднимает край одеяла и забирается к нему. Обнимает, не прекращая говорить: — Эти два часа были худшими в моей жизни. Я думала, что сойду с ума. Знаешь, что бывает с теми, кто так пропадает? Их не находят. А если находят — то по частям. Или живыми, но в таком состоянии, что лучше бы умерли. Тебя могли изувечить. Заразить СПИДом. Ты мог подхватить гепатит. И Бог знает, какой дрянью они собирались тебя накачать. Если бы Сяо не успел… Он перебивает, не дослушав: — Сяо? При чем тут Сяо? — Ты не помнишь? Он вытащил тебя из того ужасного места и привез сюда. Вызвал копов. Они там все прошерстили, нашли кучу запрещенных веществ. Полиция предполагает, ты — не первая жертва, но, похоже, самая везучая. У ублюдков была своя схема. Скорее всего, многие из тех, кому повезло меньше, просто молчат. Или мертвы. То, что ты несовершеннолетний, здорово подпортило им жизнь. Они сядут. Каждый. Надолго. — Он… В порядке? Взгляд Люмин становится странным. Такой тяжело описать. — В порядке. По большей части. — По большей части? Люмин убирает за ухо прядь волос. Потом делает то же самое для Итэра. — Повредил руку, когда выбивал из того, кто тебя увел, все дерьмо. Перелом костяшек или что-то вроде. Говорит, все быстро заживет. Из ребят он был к тебе ближе всех и единственный трезвый. Угнал у отца машину, чтобы успеть. Вся наша семья теперь перед ним в неоплатном долгу. Мама уже пригласила его на ужин. Она разрешила ему называть ее Эстер. Предполагаю, что Рождество мы отпразднуем вместе. И я не знаю, как ты будешь благодарить его за все это. — Скажу «спасибо»? — Ты не видел его лица. Он занес тебя в дом на руках. Я думаю, случись с тобой что-то действительно серьезное, Сяо бы убил тех парней. — Он не такой. — Ты плохо его знаешь. Он ушел три часа назад и только потому, что я пообещала не отходить от тебя ни на шаг. Сомневаюсь, что Сяо хватит «спасибо». Сомневаюсь, что ты не захочешь дать ему больше. — Тебе правда стоит смотреть меньше дорам. — Идиот. — Знаю. Прости. Люмин молчит. Прижимается к его груди — совсем как в детстве — и запускает пальцы в его волосы. Люмин все делает лучше. Даже эту ужасную ночь. Даже чувство невыносимой слабости. Усталость накатывает на него, заставляет смежить веки, уткнуться щекой в измятую, мокрую от пота подушку. — Побудешь со мной? — Конечно. Ему почти не слышно, как Люмин говорит: — Я люблю тебя, братик. Очень.