Inktober со вкусом Ядер-колы

Довоенные люди решили, что раз пустыня настолько огромная и бесполезная, то будет отличной идеей превратить её в свалку. А где мусор — там и мусорщики. Подле больших полигонов разбивались лагеря, строились хижины. Однако нет ничего более постоянного, чем временное: со временем свалки стали пристанищем для тех, кому пойти некуда. В Неваде подле источника драгоценного мусора селилась самая дешёвая и неприхотливая рабочая сила — грех не воспользоваться. Фрэнк Гибсон жил на самой окраине опасной зоны, рядом с городом Новак, где проходили торговые пути, и полигоном РЕПКОНН, откуда они с женой тащили всё, что не прибито, а иное откручивали. Они чинили вещи, подбирали детали, что-то делали на заказ. Бизнес расширялся, и вскоре у мастерской Гибсонов образовалась новая свалка. Работяги из пустыни тащили всё, что казалось им ценным, а Фрэнк платил едой, водой и лекарствами. Иногда он даже находил у себя во дворе чаны с ракетным топливом, детали шаттлов и скафандры космонавтов, похожие на костюмы химзащиты. Возможно, он зря подумал, что раз они защищали от космической радиации, то и от земной тоже сойдут. Фрэнк понятия не имел, насколько у них тут внизу плохи дела. Годы шли, Гибсоны не молодели. РЕПКОНН они ободрали как липку, на десятилетия торговли вперёд, поэтому сбавили обороты и всё больше сидели дома. Фрэнк разменял четвёртый десяток и вдруг понял, что тяжёлым трудом посадил здоровье: кости точно трещали, спина постоянно болела, а мигрени стали постоянными спутниками. Хирург из Новака согласился, что кости левой стороны туловища немного сместились, но ничего криминального — надо было меньше таскать тяжестей. Жена подняла тревогу, когда нащупала в шее нечто твёрдое, а затем изменения словно обороты набрали. Позвоночник искривился, шея болела невыносимо, и даже кадык будто бы немного сместился. Из-за одышки на пути Новак приходилось делать несколько остановок. Фрэнк тянул с новым обследованием, потому что и так знал диагноз: рак — верный спутник старателей и мусорщиков, контактирующих с радиацией. Да все пустоши от него страдали; он — не исключение. Диагностический центр сохранился только в окрестностях Фрисайда, а так далеко Фрэнк уйти не мог, однако крышки были, жена переживала — пришлось пойти по рукам врачей. К тому же Мед-Х перестал действовать, что говорило о привыкании или — что ещё хуже — зависимости. Хирург мудрить не стал: с каким-то нездоровым интересом предложил вскрыть Фрэнка и глянуть на проблему собственными глазами. Чего, мол, щупать и гадать? У его опухоли оказалась своя кровеносная система. Точно лишний орган, она росла внутри и сосала из тела жизнь. Такие даже до войны оперировать никто не брался, а эта ещё весила фунтов восемь. — Детей не завели, так я вырастил что-то сам на старости лет, — шутил Фрэнк, не догадываясь, как близок к истине. Никто не удивился, что швы гноились — организму просто неоткуда брать силы. Где-то год Фрэнк мучился с перевязками, промываниями и тянущим чувством с левой стороны, где росла опухоль. Смерть подкрадывалась всё ближе во вспышках мигрени, тошноте, тяжести в теле и вечных болях в спине, в шее, внутри — да везде! Утренние процедуры превратились в ритуал. Фрэнк привык к тому, что разрез сочился желтоватой жидкостью, но порой что-то менялось — видимо, даже на производство гноя его дряхлое облучённое тело не годилось. Его штопали как старую рубаху, а ткани не срастались. Однажды он коснулся края раны и бездумно лизнул прозрачные капли — они оказались солёными. Неудивительно, что швы гноились. Хирург уже не лечил, а изучал Фрэнка, писал какие-то оды его опухоли в статьях для Последователей Апокалипсиса и говорил, что этот опыт кому-то поможет — видимо, хотя бы умереть не в муках. Он даже дал добро на вскрытие и исследование после смерти, а жена предложила выставить его замаринованный труп на анатомической выставке. К ожиданию она тоже привыкла, не мучила Фрэнка ещё и своими страданиями. На второй год опухоль начала смещаться из-за недостатка места. Фрэнка конкретно раздуло, и ходить стало тяжело — заваливался на левый бок, — однако от инвалидной коляски он наотрез отказался: остатки гордости ещё не растерял. Частенько Фрэнк просыпался из-за тревожного чувства и ощущения давления. Казалось, эта чёртова хрень просто разорвёт изнутри, а ведь он её вырастил! Разговаривать с ней тоже оказалось плохой идеей. Хирург разразился целой лекцией о страхе смерти, но Фрэнк психом не был — даже с ежедневной болью он сумел сохранить ясность разума. Порой тянуло вскрыть швы самому и оголить опухоль, проткнуть ножом и убить её хотя бы на несколько секунд раньше себя, однако рассудительность одерживала верх над паникой. Поутру он находил солёные подтёки и смиренно чистил швы. Хотя уход за собой в принципе потерял смысл. Каждый день Фрэнк ждал заражения крови, но удача — вот же сука такая! — не дарила лёгкую смерть. Зато ноги отекли и едва слушались, зрение село от постоянной мигрени. В зеркале едва ли узнавался человек. Фрэнк перестал скрупулёзно вытирать гной компрессом, скорее тыкал невпопад, ощущая под кожей твёрдость лишней биологической детали. И однажды на стук ответили. Сначала удар показался игрой воображения, но потом Фрэнк прислушался к себе, провёл ладонью вдоль шва и вновь почувствовал давление изнутри. Тут же бросило в жар; он покачнулся и едва не упал. Вместо того чтобы позвать жену или доктора, Фрэнк заперся в ванной, достал нож и сделал то, чего долго избегал: подрезал пару стежков, приоткрыл рану и чуть не скончался от ужаса, увидев скрюченный розовый палец, высунувшийся из дыры. Дышать стало совсем невмоготу; отвращение стиснуло горло. Фрэнк в красках представил, как мелкий мутант в нём скребётся отросшими ногтями о его органы и рёбра, ползает внутри в поисках места поудобнее. С опухолью всё понятно, но это — паразит! В глазах потемнело, и Фрэнк упал на пол, прислонился к ванне и застыл с ножом у раздутого бока. Всего один удар — и тварь сдохнет. Даже если он выживет, то протянет недолго с трупом внутри. Он больше не мог терпеть, не мог ждать смерти и цепляться за крохи мелких радостей. Их просто не осталось. Теперь же Фрэнк ни уснуть не сможет, ни коснуться любимой жены без мыслей о грёбаном подселенце! Тот словно почуял опасность и притих в ожидании. Фрэнк занёс руку, но медлил: думал, как же, должно быть, мутанту тесно — так же мучительно, как ему. Не по своей воле они стали такими. Мысли цеплялись за солёные на вкус подтёки, разъедающие швы, а рука сама собой опускалась. Впрочем, Фрэнк не отпустил нож — убрал за ремень и прикрыл курткой; жене сказал, что сходит к хирургу, отказался от помощи, чмокнул в щёку и вышел из дома. Боль и одышка никуда не делись, сопровождали на каждом шагу, зато в мыслях плясала эйфория: наконец-то всё кончится. Фрэнк сумел дойти до края пустыни, где проходили пешие пути мусорщиков к Новаку, снял куртку и положил рядом, уселся на песок лицом к горизонту, где резвился ветер, и покрутил нож в руке. Трижды перешитую рубаху вспороть проще, чем сшить — это он уже понял. Как он думал, боль не шла ни в какое сравнение с ежедневными мучениями, но глаза Фрэнк всё же закрыл; мутило, выворачивало от движения внутри — благо недолго продлилось. Спокойствие пришло вместе с холодом. Пусть тварь затеряется в пустыне Невады, где находили последнее пристанище те, кому пойти некуда.