Inktober со вкусом Ядер-колы

Симона никогда не верила, что войну против рабства можно выиграть, но доверяла Ганнибалу. В принципе, ей было плевать, кого и где отстреливать — платила она за помощь, что не сгнила в каком-нибудь борделе. И раз уж выкупили за способности, то ничем иным Симона не занималась: Ганнибал указывал цель, она стреляла. Мишура праведности ей не требовалась. Это он душу успокаивал. Только Симона не велась на беседы о Линкольне и свободе, не заражалась надеждой, как большинство несчастных бедолаг, которые жизни иной не знали. Свободы она нюхнула куда больше; скучала, конечно, по разбоям и вседозволенности, но по счетам платить умела. Простой у них был негласный договор. Огромная статуя Линкольна глядела вдаль, а не вниз, в какое-то своё светлое будущее. Как все идолы, он был далёк от них, и Ганнибал молился ему как божеству. Однажды Алехандра саркастично намекнула на предвзятость истории, мол, Линкольн не был уж таким ярым защитником угнетённых, среди его друзей оставалось полно работорговцев, бизнесменов с амбициями и жадных до власти свиней, да и сам он политик не без кровавых пятен. Однако Симона не слушала: её дело — стрелять, а не думать. Рейдерская сущность проста до невозможности. Ганнибал принимал их любыми, лишь бы на шее красовались шрамы от ошейника — их опознавательные метки некровного родства. Мемориал оживал спустя двести лет запустенья, к аболиционистам тянулись беглые рабы, собирались крышки на выкуп самых полезных — умных-разумных учителей и механиков тонкой душевной организации. Жаль, что стреляло большинство хреново. Симона стала солдатом Ганнибала, но и она не всесильна. Спасали поставки из Подземелья — ради патронов и снаряги пришлось стать учтивой с гулями, торговаться и выбросить из лексикона все слова про «облезлых выродков». Так что Симона в основном молчала. Ганнибал настолько доверял защиту своих аболиционистов, что не лез в её дела, не считал крышки, спокойно поворачивался к спиной к рейдерше. Все считали его святым, а Симона — сумасшедшим. Как профессионал по части разбоя, Симона понимала, что живы они по чистому везению: война Анклава и Братства Стали переманила всё внимание на себя. Никому не было дела до маленькой группы беглых рабов. В незаметности были преимущества, но и на помощь никто не придёт. Линкольн не мог укрыть их за широкой спиной — потому что сидел высоко. Симона понятия не имела, как в случае опасности поведут себя вчерашние рабы — вгрызутся в глотки за свою свободу или же покорно склонят головы, как брамины? Останется ли она одна против всех? Ганнибал за каждого раба готов был жизнь отдать, но не Симона — она только второй шанс получила. За себя отвечать куда проще. Каждый день тянулся в ожиданиях, но беда пришла с подветренной стороны: её старые дружки сами подошли и предложили сделку — часть гульских припасов за «спокойствие». Ганнибал, наверное, и не заметил бы разницы, но рейдеры об этом вряд ли знали. Они придерживались власти страха, изувечивая тела и души людей, и не догадывались, что доверие стоило куда больше. Такая власть — как наркотик, цепко держала на цепи своего добровольного раба. Из любопытства, упрямства или же природной жажды хаоса Симоне хотелось проверить цепи на прочность — сколько Ганнибал протянет на лжи и что будет. Как женщина в скучном браке, пожелавшая приключений на стороне, Симона назначила рейдерам место встречи подальше от аболиционистов и гулей, сдержала слово и передала часть товаров, но патронами себя не обделила. Через несколько сделок её великодушно пригласили обратно в банду, приняли у себя с радушием фермеров, продажу работорговцам же объяснили желанием проучить — больно дерзкой была, а теперь вон как выросла, полезной стала. Наверное, босс Клайд ожидал благодарностей. В принципе, в чём-то он был даже прав. Они неприкрыто интересовались, где и сколько крышек Ганнибал припрятал, оценивали силы против бойцов аболиционистов. Налёт перешёл из возможных событий в неизбежные. Подсчёт патронов всегда успокаивал. Симона сидела на мешках с песком, со злостью глядела снизу вверх на равнодушного Линкольна и про себя ворчала: всё приходилось делать самой, пока идолам вороны на голову срали. Ганнибал уселся рядом, закурил и с интересом стал наблюдать за её монотонными движениями, словно в транс входил. Он всегда казался таким блаженным не от мира сего — мечтателем. Наконец докурив и потушив бычок о подошву сапога, Ганнибал произнёс: — Ты не должна всё делать самостоятельно, знаешь? — Будто твои философы и учёные могут мне помочь, — фыркнула она, игнорируя прожигающий лоб взгляд. — Они и себе не могут, поэтому нуждаются в нашей помощи. Но у тебя есть я, не забывай. Два стрелка всяко лучше одного. Симона замерла, перебрала между пальцев патроны — приятные на ощупь, но куда приятнее пустить их в головы продавших её ублюдков. — И ты мне доверяешь? Он кивнул и положил винтовку на колени с таким невинным видом, что захотелось рассмеяться. Многие уже поплатились, недооценив его, приняв доброту за слабость. Рейдерам даже в голову не пришло спросить, откуда Ганнибал брал крышки на выкуп рабов. Эти идолы нужны даже не ему, чтобы двигаться дальше, — а тем, кто не может начать жизнь заново. Каждый выбирал цель по плечу. — Всецело. — Тогда пошли зарабатывать на нового философа. Только Симона могла позволить себе подшучивать над его верой и принципами, держать в тонусе — на грешной земле. С ней Ганнибал говорил на равных, как человек, а не легенда. Такая власть — это любовь.