Тихие игры

Личный телефон молчит почти неделю. Раньше Фейлон мог полагать, что уже привык и смирился. Но если так, то почему он ждет сейчас? Все это могло значить что угодно или не значить ничего. «Этим» он называет три встречи с Асами, каждая из которых прошла на удивление мирно. Дружески. Или даже романтически. Нет, Фейлон. Не мечтай. И даже не начинай думать в этом направлении. Разочароваться снова будет почти так же больно, как и в первый раз. Но может быть? Нет. Конечно, другой телефон пиликает постоянно: звонки и сообщения летят в него отовсюду. Но нет ни одного от Асами. Вечерами, ближе к ночи, Фейлон ждет особенно сильно и, ложась в постель, кладет телефон на тумбочку около кровати. Это не помогает. С Асами никогда не помогает ничего. Может быть, у Асами дела. Да и Фейлон мог бы сам позвонить. Написать любое, ничего не значащее сообщение. Сделать любое фото и отправить ему. Но он не станет. Это будет выглядеть жалко. И к тому же, если Асами на самом деле занят, то Фейлон просто будет мешать ему своими неуместными попытками привлечь внимание. Он хотел бы помогать, а не мешать. На восьмой день к ночи личный телефон оживает. Фейлон хватает черный прямоугольник быстрее, чем успевает подумать. И разочарованно выдыхает. — И тебе доброго вечера. Или доброй ночи? — слышит он в трубке голос Арбатова. Вечно веселый и легкомысленный. Хотел бы Фейлон тоже так уметь: всегда транслировать хорошее настроение и легкость, как будто все у него получается играючи. Даже пробраться в постель того, кого хотел заполучить годами. — Вечера, — выбирает Фейлон. И все же улыбается. — Ты вернулся? Арбатова не было почти три недели — какие-то дела на родине, как уклончиво сказал он Фейлону. Фейлон предпочел ограничиться этим объяснением и не лезть глубже. Скорее всего, что-то, связанное с «Чернобогом». Ему это сейчас ни к чему, а потом, если будет нужно, он спросит. Пока он может только радоваться тому, что Михаил уехал так вовремя. У него было три почти-что-свидания с Асами. «Не мечтай», — повторяет себе Фейлон. Все время, пока он ведет с собой внутренний диалог, Арбатов вещает в трубку все тем же приподнятым тоном: — Старался закончить как можно скорее! Знаешь, раньше мне казалось, что только дома хорошо, а вся эта азиатщина в печенках сидела. Потом попривык. А теперь дома уже не нравится. Неуютно стало. Да и не ждет меня дома никто больше. А может, просто по тебе соскучился. Я уже еду к тебе, но вспомнил по пути, что ты не любишь неожиданных визитов, поэтому решил предупредить. Вдруг ты уже занят этим вечером? Фейлон слышит последний вопрос и размышляет пару секунд. Прикидывает вероятности. Вряд ли Асами явится сюда сегодня. И даже если так, он успеет выставить Арбатова за дверь раньше. А отказываться от встречи только ради того, чтобы снова сидеть, ждать и тосковать в одиночестве он не намерен. — Приезжай, — отвечает он. — Неужели, ты просто взял и согласился сразу! — слышит он восхищенный выдох и хмурится раздраженно. Слишком много восхищения. Арбатов часто перегибает. Такой уж характер. — Я могу подумать, что и ты тоже соскучился! Фейлон уже успел понять, что на эти подначки реагировать не стоит: бессмысленно, только идиотом себя выставит. Поэтому последнюю реплику он игнорирует полностью. — Жду тебя, — отвечает он коротко и отключается Доходит до кресла и опускается в него. Устало трет глаза. Арбатов — неплохой вариант. Хороший, что и говорить. Постоянно болтает лишнего и лезет туда, куда не просили, но надо отдать ему должное, быстро понимает, когда и на чем стоит остановиться. По крайней мере, с ним можно отвлечься. Переключиться на простые реакции тела. Выкинуть из головы Асами хотя бы ненадолго. Еще один несомненный плюс Арбатова состоит в том, что он совершенно не походит на Асами. Ни в чем. Предупредительный звонок с поста охраны раздается спустя всего пару минут. Арбатов уже прибыл и теперь поднимается к нему на лифте. Фейлон хмурится, потому что это слишком быстро. По привычке придирчиво осматривает себя в большом, в полный рост зеркале в серебряной резной раме. Приходит к выводу, что выглядит неплохо, как обычно, а большего Арбатову и не нужно. Потом коротко пробегает глазами по комнате, но это тоже скорее привычка, чем необходимость — он знает, что никаких тайн здесь не найти. Все документы, важные и не очень, хранятся в кабинете, а здесь Фейлон живет. Взгляд бежит от стены в узорчатых шелковых обоях к резной деревянной ширме, от ширмы к мягким креслам и дивану, от дивана — к круглому стеклянному столику на фигурных чугунных ножках. На столе все еще стоит ваза с букетом. Точнее, тем, что от него осталось. Фейлон снова хмурится, поджимает губы. А вот это стоило бы убрать. Но он не успеет. Пусть будет, как есть. Двери лифта открываются, когда Фейлон все еще задумчиво смотрит на увядшие цветы. Он медленно разворачивается, видит Михаила и качает головой. В нем просыпается раздражение от одного вида сияющей улыбки на симпатичном европейском лице. Светлые волосы вьются вокруг лица крупными завитками, но в случае Арбатова это не укладка, а неряшливость. Фейлон не любит несобранных людей, но именно Арбатову это странным образом к лицу. Может быть, потому что это тоже — всего лишь маска. — Когда я просил тебя предупреждать о визитах заранее, я не имел в виду за пять минут, — говорит Фейлон, глядя в улыбающееся лицо. И почему он до сих пор терпит этого человека? Михаил еще шире растягивает мягкие розовые губы, сверкает зубами и подходит. — Я летел восемь часов и чертовски вымотался, и сразу же поехал к тебе, так хотелось тебя увидеть. И я даже вспомнил о твоей просьбе и предупредил заранее. Не думал, что время так уж важно. Ну же, Фейлон, будь снисходительнее ко мне. — Я и так снисходителен, — Фейлон улыбается. Заставляет себя не отходить в сторону, чтобы избежать касания. «Арбатов — хороший вариант», — напоминает он себе. — Если бы не был, ты остался бы на улице. Выпьешь что-нибудь или сразу в постель, раз уж ты так сильно утомился? Он договаривает, уже находясь в объятиях. Михаил обнимает крепко и коротко, так же коротко целует в губы, тепло выдыхает в лицо. И смотрит через плечо Фейлона, на то, что находится за его спиной. Фейлон замирает на долю секунды, затем заставляет себя расслабиться. — А это что за икебана? — спрашивает Арбатов с недоумением. — Букет, — сухо отвечает Фейлон, и для других этой интонации хватает, чтобы прекратить дальнейший разговор. Но с Михаилом привычные вещи всегда работают плохо. — Это не букет, Фейлон, тебя обманули, — Михаил размыкает объятия и подходит к столику, чтобы рассмотреть заинтересовавший его объект поближе, даже наклоняется над ним, принюхивается и морщит нос. Да, аромат пропал еще несколько дней назад, и теперь бутоны могут пахнуть только гнилью. — Букет — это когда цветы свежие. Помнишь, я тебе несколько раз приносил такие? Они еще стояли ночь, а потом ты недовольно морщился и говорил, что нужно унести этот мусор. А это… — Отвяжись, — Фейлон качает головой. Он смущен, потому что совсем забыл о тех внезапных и нелепых знаках внимания от Арбатова. Щекам становится тепло, и он отходит, чтобы налить в стаканы виски. Когда насыпает кубики льда, ловит на своих губах улыбку. Улыбка сползает с лица, когда он думает, как это типично, как это похоже на него — носиться с теми знаками внимания, которые уже давно превратились в прошлое, сгнили от времени. Когда он подносит Михаилу стакан, тот все еще занят, разглядывает пожелтевшие съежившиеся бутоны роз. Поддевает пальцем опавший лепесток лилии, когда-то белый, а теперь тоже серовато-желтый. — Я даже не буду изображать из себя Шерлока Холмса и гадать, от кого был подарок, — говорит он с мягкой улыбкой. — Не хочешь? — спрашивает Фейлон. — Не нужно, — Михаил качает головой. — Это очевидно. — Он делает большой глоток и даже не морщится, когда крепкий алкоголь обжигает горло. — Жалко выглядит, да? — все-таки спрашивает Фейлон. — Нет. Красиво. Кто из нас не мечтает о любви? — И ты тоже? — Да, конечно, еще бы! Я что, не человек, что ли? Фейлон тоже пьет. Пара маленьких глотков, чтобы тело могло расслабиться. Он имеет на это право. Вместе они смотрят на букет, как будто в музее рассматривают какой-то очень любопытный экспонат. Только сейчас настоящий экспонат — не на столе в вазе. Настоящий — это сердце Фейлона. — Ты сильный человек, — наконец говорит Михаил и отводит взгляд в сторону, смотрит на свои ботинки, снова пьет. — Столько лет идти к своей цели, даже когда кажется, что она недостижима. Я сдался. — Ты отпустил, — отвечает Фейлон. — Я не сильный. Я не могу отпустить, и это слабость. Михаил в несколько глотков допивает свой виски, теперь все же морщится. И ставит стакан на стол, прямо рядом с цветами. Фейлону это соседство режет взгляд, но он напоминает себе, что это всего лишь стол и всего лишь старый увядший букет. Михаил все делает правильно. — И все равно я тебе завидую, у тебя все еще есть шансы. — Михаил усмехается. Поводит плечами так, будто хочет напомнить о старых шрамах самому себе. Или как будто они до сих пор болят. — И я не отпустил. Фейлон заставляет себя сделать еще два небольших глотка. Пора заканчивать эти трогательные разговоры. Они с Михаилом понимают друг друга как никто, но разве в этом есть толк? — Уже поздно, — говорит он. — Ты идешь в постель или приехал просто поболтать? — Конечно, в постель, — кивает Михаил бодро. Фейлон первым идет в сторону спальни и слышит шаги следом за собой. «Арбатов — хороший вариант, — повторяет он про себя, как заклинание. — Я — красивый и молодой мужчина, не монах-отшельник, я возглавляю преступный клан. У меня в постели должен быть кто-то, чтобы я перестал сходить с ума. Арбатов подходит». Фейлон кладет телефон на прикроватный столик и не удерживается от нервного смешка, когда представляет, что Асами позвонит в самый неподходящий момент. — И что смешного ты нашел? — спрашивает Михаил, подойдя сзади и положив на плечо руку. Медленно проводит по плечу вниз, оглаживает предплечье, косточки запястья, пробирается пальцами в ладонь. Фейлон выдыхает и прикрывает глаза. Напоминает не сопротивляться теплу, которое просыпается в теле от чужих прикосновений. С Арбатовым это получается, и это огромный плюс для него. Огромный. Раньше все чужие прикосновения вызывали отвращение. — Наверняка думаешь, как это будет нелепо, если Асами позвонит тебе сейчас? Фейлон выдергивает руку из цепких пальцев Михаила и бьет локтем назад, надеясь попасть в живот. Но у Михаила хорошие реакции, и он ловит локоть, быстро разворачивает Фейлона и роняет на кровать. И закрывает рот поцелуем, на этот раз — долгим, тягучим, горячим. Михаил хорошо целуется. Он вообще неплох в постели. Фейлона устраивает. Начать всегда трудно, потом идет легче. Фейлон позволяет себе расслабиться — сейчас и здесь он должен себе это позволить. Так будет правильнее. Когда они заканчивают, Фейлон чувствует себя утомленным — и доволен этим. В ванной комнате он коротко ополаскивается, снова приводит себя в порядок. Ждет, когда то же самое сделает Михаил. Он почти провалился в сон, когда Михаил возвращается, ложится рядом с ним, обнимает поперек груди, пожимает руку. Не слишком тесный контакт, но все же он есть. Засыпая снова, Фейлон вспоминает. Михаил однажды рассказывал ему, что его именем дети в России часто называют плюшевые игрушки. Таких плюшевых мишек принято обнимать, чтобы заснуть быстрее и чтобы ночью не снились дурные сны. Фейлон думает, что эту роль Михаил отрабатывает на отлично. А он служит такой же игрушкой для него. Честный обмен. Он почти спит, когда голос Михаила снова вытаскивает его в реальность. — Когда я был дома, рассказал про тебя своему другу. Он все приставал ко мне, спрашивал, почему я не найду себе симпатичную китаянку, если мне всегда нравились черноволосые. Надоел он мне, вот я и рассказал. А он сказал мне, что я дурак. Что ты просто воспользуешься мной, когда тебе будет удобно, а я еще и рад буду, что тебе услугу оказал. Но я так не думаю. Ты все равно меня любишь. Не так, как его, но мне и не надо так. Фейлон открывает глаза и смотрит в темноте комнаты. Михаил лежит к нему лицом, веки опущены, ресницы не двигаются. Можно было бы подумать, что он говорит во сне. Можно было бы притвориться, что он сам уже спит и не слышит сказанного. Но он все же отвечает. — Твой друг прав. Спи. Михаил улыбается, не открывая глаз. — Я знаю, не дурак. Я просто так это сказал, чтобы тебя позлить. Фейлон фыркает смешливо, от этих слов Михаила ему становится легче, а ведь он даже не заметил, что снова было трудно дышать. Поворачивается к нему спиной. Смотрит долгим взглядом на мобильник, лежачий на столике. Черный угол корпуса едва поблескивает в темноте. И снова он не звонит. «У тебя еще есть шансы», — вспоминает он услышанное недавно. Фейлон наконец все же закрывает глаза и проваливается в сон.