Тихие игры

Он ни за что не остался бы здесь ни на один час дольше. Ни на одну минуту. Он уже пожалел о том, что принял приглашение брата Асами погостить у него несколько дней и посмотреть живописные окрестности. Приглашение было всего лишь проявлением вежливости и ничем больше, и его стоило проигнорировать. К вечеру первого дня в этом огромном особняке Фейлон может думать только о том, каким образом, не обидев хозяина, по-тихому уехать. — Прямой рейс до Гонконга только через два дня, — сообщает ему Михаил. Голос у него, как назло, сейчас скучный и лишенный эмоций, поэтому Фейлон не может понять, как сам Арбатов к этому относится. Ему здесь нравится или тоже нет? Арбатов уже отодвинулся от экрана ноутбука и склонился вниз, чтобы почесать за ушами полосатую беспородную кошку, которая ластится к его ногам. Это тоже раздражает. — Я уеду отсюда завтра утром, — говорит Фейлон. — Подождать два дня можно и в гостинице. А провести ночь можно и здесь. По крайней мере, ночью, сидя в своей комнате, он случайно не натолкнется на Асами и Акихито. Он сидит в кресле, поджав под себя ноги. Полутьму в комнате разгоняет только свет торшера с большим абажуром из красного бархата. Фейлон уже почти час сидит в кресле, стоящем под ним, и делает вид, что читает сообщения в телефоне. Удобно, когда можно отговориться делами, которые не терпят отлагательств. На самом деле, ему просто не хочется общаться, ни с кем. У него отвратительное настроение, и лучше оно не становится. Хотя он поговорил бы с Асами, только для того чтобы спросить, какого черта тот просил его принять это приглашение. Асами весь день проторчал рядом с Акихито — или это Акихито вечно висел на нем. Это не имеет значения. В любом случае, он видел, что Асами светится изнутри, как будто в него засунули лампочку и включили. Должно быть, правдива поговорка: «У победителей раны не болят». Асами чувствовал себя победителем и сиял, когда за обедом обнимал Акихито за талию и что-то говорил ему на ухо. Куда только делась усталость, напряжение и неуверенность, которые Фейлон явно видел в нем еще несколько дней назад? Днем Фейлон пытался смотреть на Асами и Акихито как можно меньше, а потом ушел гулять по дому, один. И он, конечно, рад тому, что Акихито теперь чувствует себя хорошо, но и его терпению есть предел. И сейчас он раздражен до крайности. Когда в дверь стучат, он резко отодвигает телефон от лица и кладет его на колени, разворачивается к Михаилу с безмолвным требованием открыть дверь. Тот пожимает плечами, хватает на руки кошку и легко поднимается со стула. — Прислуга, может быть, — говорит он. В роскошных гостевых апартаментах несколько комнат, и чтобы открыть дверь, Михаилу нужно пройти в соседнюю. Голос становится все тише, но Фейлон все равно явственно может разобрать слова и морщится. — Принесли нам горячее молочко на ночь, или чего покрепче. Я слышал, что у аристократов в Европе такое принято… Михаил снова ерничает, и Фейлона это тоже раздражает, но привычно, и от этого становится спокойнее. Кажется, Михаил хотел еще что-то сказать, но замолчал, как только открыл дверь. — О, — говорит он. — Привет, Асами. А я-то надеялся, что нам принесли горячего молочка. Сомневаюсь, что ты пришел ко мне, поэтому спрошу: ты пройдешь или мне позвать Фейлона? Только предупреждаю сразу — он не в настроении. Фейлон, стоит ему только услышать имя, замирает — застывает в кресле, перестает дышать, думать, как будто отключается, только сердце стучит в груди часто и гулко, и в ушах тонко звенит от внезапного напряжения. — Я пройду, — слышит он голос Асами, спокойный и ровный, как обычно. — Надеюсь, что сумею справиться с его плохим настроением. Фейлон вспоминает, что нужно дышать, и делает шумный вдох тогда, когда Асами заходит в комнату. Когда Асами подходит к его креслу, Фейлон понимает, что ему нужно успокоиться. Он сам накрутил себя, а теперь он слишком взвинчен и слишком зол одновременно. Асами протягивает руку. Фейлон избегает поднимать голову и смотреть ему в лицо. Только откладывает телефон в сторону. — Прогуляешься со мной? — спрашивает Асами, в его голосе Фейлон слышит то ли насмешку, то ли улыбку. Асами добавляет спустя пару мгновений, потому что Фейлон никак не реагирует на его предложение, продолжая сидеть, как механическая кукла, в которой кончился завод: — Здесь по вечерам бывает красиво. И ты тоже красивый, а когда злишься — особенно. Фейлон чувствует, как в его душе все кричит возмущенно: «Да как он смеет!?». А потом Фейлон понимает, что это Асами, и он — смеет. Все, что хочет. И выдыхает уже спокойнее. — Принеси мне выпить, — говорит он сухо. Такой тон вырывается не нарочно, просто Фейлон привык использовать его как удобный инструмент, когда нужно брать себя в руки и говорить, а ему говорить не хочется. — Потом прогуляемся. — Именно это я и хотел тебе предложить. Асами отходит к бару, позвякивает стеклом, наливает что-то. Фейлон некстати пытается подумать, где сейчас находится Михаил, но быстро понимает, что это не важно. Асами зовет его прогуляться ночью в саду? Естественно, он согласится, не упускать же такую возможность. Когда еще представится… От этих мыслей тошно, от себя самого тоже. Сколько еще он будет бегать за Асами и хвататься за любой повод, чтобы поговорить или побыть с ним рядом? Это бессмысленно. Он устал от этого. Асами любит Акихито. Фейлон успел в этом убедиться. Асами подходит и подносит ему бокал с вином, а заодно захватывает и бутылку. Фейлон поднимает на него глаза с вопросом. Он уже почти успокоился и взял себя в руки. — Хочешь споить меня? — спрашивает он. — Хочу, чтобы ты расслабился, — отвечает Асами с той же усмешкой. — Не съем же я тебя. «Лучше бы съел», — думает Фейлон, но вслух он этого не скажет. Он принимает бокал и поднимается на ноги. Асами подставляет локоть — о, это что-то новенькое! — и Фейлон берется за него. Таким образом они и выходят из комнаты. И кажется, Фейлон, слышит тихий присвист, с которым их провожает Михаил. А впрочем, это неважно. Может быть, у него просто до сих пор шумит в ушах. Коридоры длинные и полутемные, светильники-канделябры на стенах горят через один. Асами аккуратно ведет его вперед, слегка поддерживая под руку. Странно, но такое положение кажется Фейлону вполне естественным. Он чувствует тепло тела Асами, но сейчас оно воспринимается как что-то успокаивающее, а не нервирующее дополнительно. Что-то новое в его реакциях, определенно. Он делает глоток вина, потом еще один. В голове почти сразу начинает шуметь. Сбоку мелькает какая-то тень, и Фейлон резко оборачивается, но это всего лишь пробежала очередная кошка. Он выдыхает внезапное напряжение и снова пьет. Чувствует, что и рука Асами тоже напряглась, а теперь мышцы расслабляются. — Чертовы кошки, — ворчит он тихо, и Фейлон смеется. — Никак не могу привыкнуть. Кажется, их совместное напряжение, готовность обороняться от любой мелькнувшей рядом тени, сблизила их. Немного, но лучше, чем было до этого. — Милые существа, — говорит Фейлон. Ему плевать на кошек, но почему бы ни поддержать хоть какой-то разговор? — Терпеть их не могу. Почти полгода они использовали меня в качестве подушки, — говорит Асами и недовольно трясет головой. Фейлон думал, что на этом разговор и закончится, но Асами, замолчав ненадолго, продолжает: — Раньше кошек здесь не было, отец не разрешал. Максим вечно таскался к кухарке, потому что она плевать хотела на то, что там не нравится отцу, пока он не спускается в подвалы с припасами. У нее было две кошки, которые ловили здесь мышей. Я называл Максима ненормальным кошатником. Он называл меня отмороженным японцем. Как будто это что-то плохое. Асами хмыкает самодовольно, и Фейлон смеется, в груди что-то горячо сжимается от нежности. Если бы он не держал в руке бокал, он погладил бы Асами по пальцам на той руке, которая сейчас легко поддерживает Фейлона. — Что смешного? — Так типично для тебя, — отвечает Фейлон и улыбается, опуская голову. Замечает, что все еще не смотрит Асами в лицо. Щеки начинают гореть от выпитого. Они неторопливо спускаются по широкой полукруглой лестнице на первый этаж. Вышло бы быстрее, если бы они просто шли рядом, но Фейлон не хочет отпускать локоть Асами. От былого раздражения почти ничего не осталось. Так типично для него: стоит только Асами приблизиться к нему, и Фейлон забывает обо всем. Интересно, это когда-нибудь закончится? Хотел бы он, чтобы это действительно закончилось, и Асами больше не вызывал в его душе этого жаркого трепета? Наверное, хотел бы. Ему стало бы легче. Сейчас, пока еще, это не работает. Может Фейлон как-то помочь себе? Он может попытаться поговорить с Асами еще раз. Пусть Асами скажет уже, наконец, что Фейлону ничего не светит. Еще совсем недавно, когда Акихито был не в себе, Фейлону казалось, что у них все еще может что-то получиться. Сейчас, когда Акихито пришел в себя, у Асами больше нет причины искать компании Фейлона. Размышляя об этом, он допивает вино. Ищет глазами, куда можно поставить пустой бокал. — Трюмо справа от тебя, — подсказывает Асами, чуть склонившись к нему, выдыхает около уха. Фейлон замирает на долю секунды, кивает и ставит бокал на полированное темное дерево, избегая того, чтобы посмотреть в зеркало на себя и на Асами рядом с собой. Следует за Асами и дальше, и все же решается, накрывает его пальцы своими. Асами с тихим смешком ловит его пальцы. Фейлон закусывает губу и прикрывает глаза. Хочет спросить, что все это значит. Но может быть, лучше и не спрашивать. Он боится спрашивать Асами о чем угодно. Еще немного, и он попытается пересилить этот свой страх. Еще немного, и он спросит. Наконец они выходят на улицу. Двор, залитый серебристым светом полной луны, кажется огромным. В таком большом открытом пространстве, к тому же, чужом, Фейлон чувствует себя неуютно. Асами ведет его в направо вдоль дома, в сторону сада. Дышит глубоко, как будто на самом деле наслаждается теплым ночным воздухом, пахнущим цветами — пышные розовые кусты цветут по обеим сторонам от дорожки, по которой они идут. Гладит Фейлона по пальцам. Это приятно. Фейлон думает, что мог бы привыкнуть. Датчики движения срабатывают вовремя, и дорога перед ними по обеим сторонам освещается фонарями, вспыхивающими в кронах. Наверное, это последняя их прогулка. Может быть, Асами решил сделать ему подарок на прощание. Фейлон рад получить такой. — Когда я собирал информацию о тебе, мне удалось узнать только то, что в детстве ты жил в доме матери, а отца у тебя не было, — говорит Фейлон задумчиво. — Ты хорошо скрывал свое прошлое. Асами фырчит недовольно. — Я не скрывал специально. Я просто не хотел, чтобы меня хоть кто-нибудь связал с моим отцом. Говорили бы потом, что я добился чего-то только благодаря его поддержке. Фейлон смеется. Фейлон сейчас как вживую видит этого упрямого мальчишку, который хочет быть самостоятельным и решать все сам. Это странно, но Фейлону только сейчас пришло в голову представить, что и Асами когда-то был ребенком. Ссорился с отцом, со старшим братом, со всем миром вокруг, пока все, наконец, не признали его право на свою жизнь. — Ты часто бывал здесь раньше? — спрашивает Фейлон. Ему интересно узнать, и к тому же, поддерживать такой разговор легко. Пусть Асами рассказывает о себе, а он, по большей части, будет молчать или задавать вопросы. — Почти каждое лето. Еще есть дом в горах Швейцарии, год я прожил там. Отец постоянно тащил меня к себе, хотел сделать из меня послушную пешку, которая будет исполнять его желания, как Максим, но у него не получилось. — Но он все же помог тебе на этот раз, — говорит Фейлон, как будто хочет выгородить перед Асами его собственного отца, которого Фейлон, к тому же, даже не знает. Выглядит смешно, наверное. — Просто он упрямый, — Асами усмехается. Фейлон чувствует, что Асами сжимает пальцы на его руке сильнее. — Все ждет, что я передумаю. — Но ты еще упрямее. Что-то старое царапает изнутри, но уже не больно, а, скорее, по привычке: если бы у него был отец, если бы его отец был жив, Фейлон любил бы его. На самом деле, все это не так важно. У него просто есть эта ночь, где они с Асами гуляют рука об руку по цветущему саду в свете луны. Романтично, но от такой показной романтики на душе еще паршивее, потому что Фейлон знает, что это — всего лишь на один раз. Асами как будто вспомнил, что он держит в другой руке бутылку. Он останавливается, чтобы приложиться прямо к горлышку, делает два больших глотка. Фейлон улыбается и наконец-то чувствует себя в силах поднять голову и посмотреть Асами прямо в лицо. Сейчас Асами уже не светится так, как днем — наверное, это легко объясняется тем, кто находится рядом с ним. Асами выглядит задумчивым, но даже это не стирает с его губ легкой улыбки. Фейлон подозревает, что Асами смеется над ним. Он и сам знает, что все это смешно и глупо. Фейлон молча протягивает руку за бутылкой и тоже делает два больших глотка. Он почти не замечает вкуса, потому что Асами смотрит на него внимательно, следит за каждым его движением. Улыбается тоже. — На твоем месте, я выбрал бы более интересную тему, — говорит Асами тихо. А потом он поднимает руку и гладит Фейлона по щеке тыльной стороной пальцев. От скулы вниз, до подбородка. Фейлон вздыхает. — Что ты делаешь? — все же спрашивает он. Он уже почти спокоен. Он почти готов отпустить. Его почти не задевают прикосновения Асами. — Пытаюсь сделать тебе приятно, — отвечает Асами. Улыбается снова, теперь улыбка кажется неровной. Асами волнуется? — Зачем? — спрашивает Фейлон, снова. Он закрывает глаза. Чувствует, что чего-то не понимает. Но сейчас он больше не запрещает себе сделать шаг к Асами, чтобы встать прямо рядом с ним, и опустить лоб ему на плечо. Может, это и смешно, и глупо, но Фейлон привык, что Асами считает его нелепым, а вот урвать эти крохи тепла… когда еще удастся? Может быть, никогда. Асами как будто этого и ждал, притягивает к себе еще теснее, обнимает за талию, свободной рукой гладит по голове, пропуская волосы между пальцами, массирует затылок. Фейлону тепло, приятно — и горько. Для чего Асами пытается сделать ему приятно? Чтобы отобрать потом все? — Я решил наконец, что это неправильно и мелко — делать вид, как будто между нами ничего нет, — говорит Асами задумчиво, прижимается щекой к его голове. — А что между нами есть? — глухо спрашивает Фейлон, все еще дыша в плечо Асами. — Ты любишь меня. Я люблю тебя. Я понимаю, что сам все усложнил, но все же… Он не договаривает, но это и не нужно. Фейлон в любом случае отказывается верить в то, что слышит. Наверное, он просто уснул в своей комнате, и теперь ему снится сон. Или он ослышался. Или опять что-то неправильно понял. Он какой-то чересчур глупый сегодня. Он смеется этой мысли. — Тише, — говорит Асами и снова гладит его по голове. — Попытайся не впадать в истерику. Я понимаю, что ты имеешь на это право, но все же попытайся. Фейлон и сам не хотел бы истерики сейчас, поэтому пытается дышать глубоко. Но он все равно ничего не понимает. — Ты несешь полный бред, — говорит он и прижимается головой к плечу Асами еще теснее. — А мне кажется, что все, наоборот, верно. Фейлон просто стоит, уткнувшись в плечо Асами, и дышит. И не знает, что сказать. Он не верит, конечно, но он все равно не знает, как реагировать. Слишком уж внезапны слова Асами. Его даже не выбило из колеи, он просто как будто пропустил их мимо сознания, как нечто несуществующее и от этого несущественное. Так странно… Асами отодвигает голову, целует в висок. — За домом есть большой лабиринт, — говорит он, и Фейлону с трудом удается сконцентрироваться на его словах снова. — Ночью он тоже подсвечен, тебе должно понравиться. Фейлон кивает и отодвигается от Асами, делает шаг назад. Смотрит в землю у себя под ногами, потом на лицо Асами — тот вглядывается в него с каким-то странным, доброжелательным интересом, но в целом он спокоен, — потом снова в землю. Нужно что-то сказать, наверное, но у него язык застыл во рту. Асами берет его за руку, переплетает пальцы. — И все же истерика была бы более предпочтительным вариантом, чем шок, — говорит он и сует в свободную руку Фейлона бутылку. — Выпей еще. Да, это наверняка отличная идея. Фейлон прикладывается к горлышку и пьет вино, как воду. Бутылка закончилась очень быстро, и он откинул ее в сторону. Он и сам в кои-то веки хочет, чтобы алкоголь подействовал, но пока опьянения нет и в помине. Голова совершенно пустая, в ней нет ни одной мысли. И в груди тоже нет чувств. Асами ведет его дальше, все так же держит за руку. Лабиринт за домом, созданный из густо разросшегося и аккуратно подстриженного высокого кустарника, выглядит и правда впечатляюще, такие Фейлон раньше видел только в кино. — Здесь можно заблудиться? — спрашивает он, когда они заходят внутрь. Язык наконец-то начинает слушаться, пусть голос и звучит пока еще слишком сухо, слова как будто царапают гортань. — Вполне, — Асами кивает. — Для этого он и был сделан. Но я знаю путь к центру. Фейлон только сейчас заметил, что Асами поглаживает его ладонь большим пальцем, будто призывает сконцентрироваться на этом ощущении, предлагает точку опоры и фиксации, когда у Фейлона весь мир рассыпается на части. Раньше ему постоянно было больно, но он хотя бы мог понять, что происходит. Сейчас не больно, но только от того, что из-под его ног как будто в одно мгновение выдернули землю. Так уже было однажды, и тогда в этом тоже был виновен Асами. И все же нужно спросить, чтобы понять, что Асами имел в виду. Он точно все не так понял и что-то придумал себе. Или это все же сон. Хотя ему даже во сне такое никогда не виделось. Они идут по узким дорожкам лабиринта, плечо касается плеча. Фонари, спрятанные в стенах из веток и листьев, дают мягкий свет и множат тени, которые лучами расходятся от их ног в стороны. За их спинами фонари гаснут, и путь назад погружается в темноту. Пахнет подстриженной листвой и вечерней влагой. В воздухе тихо переливаются голоса ночных птиц. Поворот направо, затем налево два раза. Следующие повороты Фейлон сознательно заставляет себя не запоминать. — Почему? — спрашивает он. Вопрос максимально неточный, но у него не хватает сил, чтобы сформулировать еще что-то. И к тому же, ему интересно, каким образом его будет трактовать Асами. — Мне надоело не замечать очевидного, — отвечает Асами спокойно, и Фейлон понимает, что этот ответ у него был заготовлен заранее. — Поэтому я просил тебя остаться. Ты уехал бы к себе в Гонконг, мы опять расстались бы на долгое время. Все это время меня бы грызло что-то изнутри, а я опять пытался бы подавить это. — Опять? — Фейлон предпочитает зацепиться за это слово, в ответе Асами оно — самое интересное. Голова теперь кружится, но, скорее всего, не от вина, а от нереальности того, что происходит: Асами прогуливается с ним ночью в романтично подсвеченном лабиринте, держит за руку, гладит по ладони, говорит о себе и своих чувствах к нему. Пытается объяснить что-то. — Ты себе, наверное, даже не представляешь, сколько лет я пытался забыть, — говорит он с усмешкой. — Это не работает. И Акихито на это не влияет. Фейлон мотает головой, трясет ей, как будто пытается поставить на место какую-то важную деталь, которая неожиданно отвалилась. Кажется, он даже знает название этой детали: «Асами меня не любит». Но он все равно не верит. — Я тебе не верю, — так и говорит он. Слышит усмешку в ответ. — Я предполагал нечто подобное. Ты с детства привык чувствовать себя одиноким и оставленным. Никто тебя не любит, а ты страдаешь от этого, терпишь и мужественно отдаешь всего себя тому, кто стал объектом твоей любви. От этой боли ты научился получать удовольствие давно. Но я думаю, что ты и сам от этого устал. Надеюсь, что ты захочешь попробовать что-то еще, если тебе предложат. Фейлон смеется, потому что слова Асами очень похожи на правду. Он мог бы спросить Асами, почему именно сейчас, спустя столько лет, но он и сам знает ответ, и можно не спрашивать: Асами нужно было измениться, чтобы признаться в собственной ошибке и признать собственные чувства. — Ты хорошо знаешь меня. Но и я тоже хочу попробовать, расскажу тебе о тебе, — говорит Фейлон медленно, заставляя голову работать, складывать кусочек к кусочку этот паззл. Новые детали встают легко, и теперь он может рассмотреть картинку, которая раньше казалась неясной. Оказывается, все проще, чем он пытался представить. — Ты с детства привык бороться, чтобы не подчиниться никому. Тебе нужны были сила и власть, чтобы вырваться на свободу, чтобы твой отец не мог на тебя надавить или заставить делать то, что тебе не хочется. А ты хотел слушать только себя и свои желания. И ты всегда хотел любви и всегда боялся ее, потому что боялся зависимости. Довольствовался суррогатами в виде случайного секса. А теперь ты наконец почувствовал себя достаточно сильным для того, чтобы позволить себе то, чего хотелось всегда? Асами смеется тоже. Фейлон улыбается. Ему не нужно слышать подтверждение, чтобы понять, что он прав. Он вдруг чувствует в себе необъяснимую неприязнь к Асами от того, что и он тоже оказался обычным человеком со своими слабостями и своими ошибками. Это странно, потому что Фейлон намного раньше, еще на лайнере с казино, понял, что Асами тоже присущи человеческие чувства и слабости. И все это время он видел, что Асами — обычный человек, что он любит Акихито, что ему нужна помощь. Что же случилось теперь? Асами молчит и снова ведет его вперед, все так же гладит ладонь. Дает ему возможность спокойно подумать. Раньше Фейлон пытался понять, что движет действиями и решениями Асами. Сначала он был уверен, что все дело исключительно в холодом расчете и желании управлять ситуацией. Потом, когда он увидел своими собственными глазами, что и Асами имеет человеческие пристрастия и желания, он понял, что не все можно объяснить логикой. Но одно дело — предполагать, а другое — знать точно. Теперь Фейлон знает: сам он всего лишь стал жертвой детских страхов и комплексов. Так банально. А Асами сейчас предлагает просто не обратить внимания на то, что Фейлон чувствует обиду и чувствовал всегда, все эти годы? Забыть про нее и кинуться ему на шею? Это оскорбительно и, к тому же, невозможно. Пока грудь давит от горечи, Фейлон предпочитает молчать. Не высказывать Асами вслух все то, что накипело в нем за годы. Какой в этом смысл? Он только заденет Асами еще сильнее, а он… все же не хочет задевать. — Все это выглядит жалко, — говорит Асами. Снова поднимает руку, подставляет локоть, и теперь Фейлон может опереться о нее, прислониться головой к плечу. Голова кружится, и плечо кажется надежной и удобной опорой для нее. — Но с твоей стороны картинка не настолько неприглядна. По крайней мере, ты всегда был честен в своих чувствах, а я лгал. Мне стоит просить у тебя прощения еще раз? Фейлон пожимает плечами, затем качает головой. — Нет необходимости, — отвечает он. — Это ничего не изменит. — Я помню, ты уже говорил, что не сможешь простить меня. Раньше мне даже казалось, что это мне подходит такой вариант развития событий. Я полагал, что мои ошибки были фатальными, и ты сможешь простить меня только в том случае, если выкинешь из головы полностью. Может быть, для тебя это было бы удачным выходом, но я все же в некоторой мере эгоистичен, и мне хотелось бы, чтобы твои чувства ко мне сохранились. Фейлон снова смеется, но на этот раз ему даже не обидно, а действительно весело. — В некоторой мере, — передразнивает он. — Да ты эгоистичен до самого мозга костей. — Но тебе это нравится, — парирует Асами легко. Фейлону даже не нужно смотреть на его лицо, чтобы знать, что на губах играет его обычная улыбка, сдержанная и самоуверенная одновременно. И удивительно, но обида в сердце уже почти улеглась. — Все это выглядит жалко, — соглашается Фейлон. — Просто по-разному. Говоря по правде, я простил тебя уже давно. И ты знаешь, это так странно: говорить с тобой начистоту, не опасаясь того, что ты поднимешь меня на смех. Я уже не надеялся, что такое случится. — Я тоже. Ответ Асами лаконичен, как обычно, но он снова гладит Фейлона по пальцам, и это смягчает скупость слов. Пока Фейлон размышляет, что ему дальше делать со всем этим, свалившимся на голову совершенно внезапно, они доходят до башни, и это первый объект, который встретился им в лабиринте. Широкое основание из грубо обтесанных камней выглядит очень старым, чуть выше человеческого роста начинается кирпичная кладка, а если закинуть голову еще выше, то можно рассмотреть узкие бойницы и обвалившуюся вершину. — Руины древней крепости, — поясняет Асами, остановившись рядом с Фейлоном. — Все остальные башни снесли, когда строили дом, а эту оставили как украшение лабиринта. Раньше я постоянно забирался наверх и оглядывал окрестности. Обычно я не люблю старье, но не могу не признать, что некоторые старые вещи с годами становятся только лучше. Фейлон фыркает. Это что, тоже был намек? Но он не станет спрашивать, просто для себя посчитает еще одним проявлением романтических чувств. «Неужели я действительно поверил так быстро? Всего лишь пара слов, и я готов поверить, что меня правда любят и любили все эти годы? Нужно прийти в себя и не обманываться. По крайней мере, так скоро». И все же… он должен использовать любые возможности. — Тогда я тоже хочу подняться наверх, — говорит Фейлон. И спрашивает на всякий случай: — Можно? Асами кивает и ведет его к невысокой двери, с усилием толкает тяжелое дерево, посеревшее от времени. Дверь поддается с неохотой, как будто здесь никого не было очень давно. Внутренности башни дышат в лицо Фейлона пылью и отсыревшей известкой. — Я надеюсь, она не настолько старая, чтобы обвалиться нам на головы, — говорит Фейлон скептически, заходя внутрь. — Она простояла здесь сотни лет. Надеюсь, что это достаточная гарантия ее прочности. К тому же, ее реставрировали. Дверь за спиной закрывается, и они погружаются в полную темноту. — Что-то не так с освещением? — спрашивает Фейлон. Асами находит его руку, снова переплетается пальцами. В темноте прикосновения кажутся еще более теплыми, нежными, еще интимнее, чем при свете, и по предплечью от ладони поднимаются мурашки, становится жарко и холодно одновременно. А потом отпускает, как будто излишнее напряжение заставляет нервные клетки мгновенно перегорать и выключаться. — Иди за мной осторожно, — Асами тянет его вперед, и Фейлон делает вслед за ним два неуверенных шага, щупает пальцами на ногах поверхность пола перед собой. — Здесь первая ступенька. Может быть, на следующей площадке светильники заработают. Они так и поднимаются в кромешной темноте. Фейлон слышит шорох шагов по сухому пыльному камню, слышит свое дыхание и дыхание Асами, снова чувствует прикосновение пальцев, теплое пожатие руки. — Вот и площадка, — слышит он голос Асами совсем недалеко от себя, почти рядом с ухом. — И по-прежнему никакого света. Фейлон тоже заметил, что ступени закончились и пол под ногами стал ровным, лишь выщербленным от времени. Можно сделать вид, что споткнулся об одну из этих неровностей в темноте, и Асами его поймает. Когда Асами притягивает его к себе для того, чтобы обнять, Фейлон понимает, что уловки и не нужны. — Что ты делаешь? — спрашивает Фейлон, когда его лица нежно касаются пальцы, гладят щеки, наощупь находят губы. Сердце колотится, он в почти что в ужасе, и нечем дышать. — Попытайся угадать, — говорит Асами с усмешкой. И — да. Целует. Очень осторожно касается его губ своими, теплыми и мягкими, нежно и уверенно одновременно. Фейлон замирает. Не может поверить и от этого не отвечает на поцелуй. Асами прекращает его целовать, и сейчас это даже кажется правильным. Сердце бьется в груди так сильно, что вот-вот грозит пробить ребра и выскочить, вывалиться прямо под ноги. Фейлон облизывает губы, чувствует запоздалое раскаяние. — Извини, я… Он не знает, что сказать. Он должен был ответить на поцелуй, а он растерялся, и из-за этого обидно почти до слез. — Все хорошо, не извиняйся, мне понравилось, — шепчет Асами ему в ухо, согревает дыханием. Обнимает обеими руками за талию и поперек спины. Успокаивает. Смеется около уха, тихо и довольно. Фейлон выдыхает, пытается успокоиться хоть немного. — Тебе смешно, да? — говорит он и сам себе кивает: это естественно, что Асами веселится, наблюдая за его неловкими реакциями. Но Асами в ответ качает головой, Фейлон сейчас всем телом чувствует любое его движение. — Нет. Мне интересно. Пойдем наверх. Еще три таких пролета. — Ты будешь целовать меня на каждом? — спрашивает Фейлон, тоже шепотом, потому что горло свело. Асами не отвечает. Снова берет его за руку и тянет наверх. Фейлон идет за ним, пытается дышать, считать ступени, что угодно, только бы успокоиться. Асами поцелует его еще раз или нет? И то, и другое вызывает страх. В этой темноте он совсем запутался и растерял все ориентиры в звуках шагов и дыхания, в шуме крови в ушах и в тяжелом биении сердца в груди. На следующей площадке становится чуть светлее — в стенах появляются узкие бойницы, и серебристый лунный свет тонкими полосками вливается в башню. Фейлон успевает различить еще более черный, чем темнота вокруг, силуэт Асами, а в следующий миг его снова заключают в объятия, теплая ладонь ложится на поясницу, вторая — на шею, притягивает ближе, и Фейлон уже сам поднимает голову, подставляет губы. Асами мычит что-то одобрительное, целуя его снова. Фейлон по-прежнему ничего не понимает и почти ничего не чувствует, но все равно на этот раз пытается отвечать. Так глупо… Он слишком сильно этого хотел и, кажется, перегорел заранее. Асами отстраняется и снова берет за руку, ведет дальше наверх. Еще одна площадка, и Фейлон уже почти привычно оказывается в объятиях, ждет очередного поцелуя, но на этот раз Асами обходит его губы, целует щеки, подбородок, спинку носа, закрытые веки, лоб и виски. Медленные, теплые и спокойные прикосновения, к которым Фейлон тянется, поворачивает за ними голову. Закидывает руки на шею Асами, осторожно касается кожи, опасаясь, что подушечки пальцев обожгутся о горячее. Но шея всего лишь теплая и мягкая, бархатистая на ощупь, обычная человеческая кожа. И волосы на затылке, в которые Фейлон погружает пальцы. Асами снова урчит удовлетворенно, когда Фейлон ногтями чешет шею. Последний пролет, и они оказываются наверху башни, на открытой площадке. После темноты луна светит ярко, как прожектор, и в ее свете видно каждый камушек под ногами. Фейлон осторожно приближается к краю, смотрит на обвалившийся кирпич. Асами подходит к нему сзади и обнимает со спины. Фейлон напрягается сначала, потом вспоминает, что сегодня ему можно и расслабиться, и получить удовольствие, и опускает затылок на плечо Асами. Смотрит вперед, на лабиринт, расстилающийся далеко перед ним и в стороны, на звездное небо над их головами. За лабиринтом возвышается темный массив леса. Поют ночные птицы. Красота и умиротворение буквально разлиты в воздухе. Фейлон обхватывает кисти рук Асами, перебирает его пальцы, гладит по костяшкам. «Поразительно, — думает он. — Моя мечта как будто бы исполнилась, а я не чувствую радости. Вообще ничего». — Все нормально, — говорит Асами, словно услышал его мысли и теперь отвечает на них. А может быть, мысли Фейлона настолько очевидны, что их мог бы без слов понять кто угодно. — Это не так просто, как кажется. — И тебе тоже? — Асами не отвечает, но Фейлон затылком чувствует, что Асами кивнул. — А по тебе и не скажешь. Ты как будто отрепетировал все заранее. — Не все, — говорит Асами с усмешкой. Целует в уголок уха. — Но большую часть. Привычка. Начать было сложно, но теперь все хорошо. Фейлон с трудом может поверить в то, что Асами вот так запросто смог признать в самом себе… какие-то чувства к нему, но переспрашивать он не готов. Зато Фейлон еще может вспомнить, что в начале их прогулки Асами и правда вел себя более скованно, чем сейчас. — И ты совсем не волнуешься? — он все-таки спрашивает. Ему хочется, чтобы и Асами хотя бы немного понервничал, не был хотя бы в этот момент не настолько уверенным в себе, проявил бы хоть немного человеческих чувств. Асами вздыхает так тихо, что Фейлон не слышит звука, а чувствует спиной, как грудная клетка Асами вздымается и опадает. Хоть что-то… — Раньше волновался, когда приходил к тебе ночами, — говорит Асами и перехватывает руки Фейлона, обнимает крепче. — Чувствовал свою вину. Не был уверен, может ли что-то получиться. Слишком много застарелых неприятных воспоминаний и эмоций, и с твоей стороны, и с моей. Фейлон кивает. Это он отлично может понять, и хорошо, что Асами тоже понимает. Значит, Асами действительно все обдумал и не испугался. Фейлон не верит по-прежнему, но и у Асами нет причин лгать. — А сейчас? Асами сжимает руки, делает объятия еще плотнее. Фейлон только теперь чувствует, что ночью стало прохладно, и тонкой рубашки уже недостаточно. Его бы воля, он завернулся бы в объятия Асами полностью. — Немного. Почти нет. Я не думаю, что ты мне откажешь, несмотря на все мои ошибки. Ты сказал, что я упрямый, но ты еще упрямее меня и ни за что не упустишь эту возможность. Фейлон улыбается. Асами так хорошо его знает… Он ловит себя на этой мысли и улыбается ей снова, смеется тихо. Раньше, когда он думал о чем-то подобном, сердце тонкой иглой прошивала боль от того, что они с Асами не вместе. Он уже привык, и боль превратилась в рефлекс. Но теперь… боль осталась, а ее причины больше не было. По крайней мере, сейчас Асами уж точно рядом с ним. — Ты прав, твое положение беспроигрышное, — говорит Фейлон тихо. Асами носом водит по его затылку — то ли гладит, то ли принюхивается. Фейлона это странным образом успокаивает. — Но ты был прав и тогда, когда сказал, что я привык к своей боли настолько, что теперь получаю удовольствие только от нее. Асами смеется. Кусает за ухо. — Это не проблема, Фей. Я смогу это исправить, если тебе захочется. Фейлону хочется. И еще хочется узнать, как Асами планирует совмещать его и Акихито. Если уж Асами все продумал заранее, то и это должен был учесть. Но сейчас Фейлон не станет об этом спрашивать. Это — всего лишь детали, которые стоит обсуждать лишь после того, как он утвердится в главном. А он все еще не может поверить. Асами говорил что-то про свою вину. Фейлон рад, что Асами осознает ее. Он знает, что это Асами виноват во всем. Но тем не менее, он должен спросить. — В этом весь ты. Все и всегда можешь исправить. Всегда думаешь, что знаешь, как будет лучше. Сам решаешь все, за себя и за других. Скажи мне, у меня были хоть какие-то шансы тогда, семь лет назад? Я мог что-то сделать? Он слышит тихую усмешку около уха, только на этот раз она не кажется веселой. Асами молчит долго, обдумывает ответ, гладит Фейлона по рукам все это время. Судя по его молчанию, вопрос не из легких, и это уже само по себе является ответом. Да, Фейлон и сам мог что-то изменить. По крайней мере, мог попытаться. Но он выбрал вражду, потому что это было удобнее всего. От этого становится горько. — Не было, — Асами наконец выдает ответ. Короткий, и Фейлон ждет продолжения, но его не следует. Асами просто молчит и гладит, и целует Фейлона в затылок, в краешек уха. Фейлону все равно становится легче, даже от такого краткого ответа. Правда, он тут же понимает, что опять переложил решение на Асами. А потом понимает, что копать глубже он не хочет, это не приведет ни к чему хорошему. Не стоит обвинять в случившемся ни Асами, ни самого себя. Они оба сделали свой выбор, и виноваты или не виноваты оба. А сейчас он хотел бы оставить прошлое в прошлом, от него уже тошно. Внезапно Фейлон понимает, что устал. Устал за день от злости и ревности, устал за ночь от неожиданных впечатлений, и в первую очередь — устал от Асами. От его компании и разговоров, от его рук и прикосновений, от его поцелуев и попыток что-то объяснить. Асами для него стало слишком много. Собственное тело в объятиях становится ватным и непослушным — кажется, алкоголь наконец-то подействовал, стоило Фейлону хоть чуть-чуть расслабиться. Фейлон рад этому сейчас, он хотел бы отключиться. — Проводи меня обратно, — говорит он. — Уже поздно, и я хочу спать. — Как тебе будет угодно, — отвечает Асами и целует снова, в склоненную шею. Они спускаются вниз так же, как и поднимались — Асами ведет Фейлона за собой, держа за руку. Больше не целует, но Фейлону и не нужно. Свободной рукой Фейлон касается каменной стены, скользит по ней пальцами, подушечки шершаво покалывает, и только это сейчас возвращает Фейлона в реальность. Свет, зажегшийся, когда они вышли из черноты башни, кажется ослепительно ярким, и Фейлон щурится. Становится зябко от ночной прохлады и влаги, и Фейлон обхватывает себя за плечи. Асами накидывает на него свой свитер, обнимает за пояс, ведет рядом с собой. Не говорит больше ничего. Фейлону тоже не о чем больше спрашивать. Обратный путь растягивается — то ли он на самом деле ушли так далеко, то ли Фейлон слишком устал, и тело уже не хочет ему подчиняться. В любом случае, он благодарен Асами, который согревает его и поддерживает при каждом шаге. Если бы не это, Фейлон просто осел бы посреди дорожки на землю и остался здесь. Они доходят до комнаты Фейлона, и Асами только теперь выпускает его из объятий. — Я мог бы позвать тебя к себе, но это плохой вариант, если ты правда хочешь поспать. Фейлон кивает, смеется коротко. Голова гудит и кружится от смеси алкоголя и напряжения. Вряд ли Асами сейчас мечтает затащить его в свою постель — хотя бы потому, что в ней находится Акихито. — Но если ты хочешь, — продолжает Асами, и Фейлону не нужно смотреть ему в лицо, чтобы различить улыбку, — я могу уложить тебя в твою постель и принести теплого молочка. Оно тут есть всегда. Кошки, сам понимаешь. Фейлон смеется снова и качает тяжелой головой. — Не нужно ничего. Просто оставь меня в покое. Асами кивает молча, смотрит на него спокойно и ласково. Между ним и Асами сейчас совсем небольшое расстояние, и Фейлон делает последний рывок: шаг к Асами, потянуться наверх, обнять за шею, взъерошить волосы, погладить по щекам, поцеловать в уголок губ. Асами подхватывает его быстрым, естественным движением, как будто был готов, как будто делал так всегда, ловит губы и углубляет поцелуй. Всего пара секунд, жадные влажные губы, языки переплетаются, и Асами разрывает поцелуй, сам первым отходит в сторону. — Спасибо, — шепчет Фейлон. Машинально облизывается. — Ты хотел отдохнуть от меня, — напоминает Асами. В этот момент Фейлон уже почти готов взять свои слова обратно. И все же он понимает — ему действительно нужно поспать. Это должно помочь, и утром ему будет лучше. Он пока не знает, насколько лучше, насколько он сможет поверить, насколько он готов к этому, но обычно утро все делает легче. — Хороших тебе снов, — улыбается он, приоткрывает дверь и проскальзывает в нее. Закрывает дверь за собой. И выдыхает. Прячет лицо в ладонях и бессильно прислоняется к двери спиной. Только сейчас понимает, насколько его тело было скованно, насколько оно устало от напряжения. Сколько они гуляли с Асами: час, два? Он пытается прислушаться, чтобы различить удаляющиеся шаги, но толстое дверное полотно из тяжелого дерева надежно глушит любые звуки. — Так мы уезжаем завтра утром? От голоса Михаила он снова напрягается — совсем не вовремя. Отнимает от лица ладони и смотрит на него: Михаил до этого спал на диване в обнимку с той же самой кошкой, завернувшись в плед, а теперь смотрит на него, разлепив один глаз. Интересный вопрос. Может быть, уехать действительно стоит. Он с большим трудом перенес это время рядом с Асами и теперь чувствует себя измученным и обессиленным полностью. И все же… — Нет, — Фейлон качает головой и проходит мимо дивана с полусонным Арбатовым, в свою комнату. Голова кружится, ноги едва слушаются, но это легко можно списать на действие алкоголя. Он надеется только, что у Михаила хватит мозгов и интуиции, чтобы не лезть к нему сейчас. — Ну и хорошо, — бормочет Михаил и зарывается в плед, чтобы заснуть снова. — Мне здесь вообще-то нравится. Фейлон падает на кровать и засыпает сразу, стоит только голове коснуться подушки. И выныривает из глухой, обволакивающей черноты сна от прикосновений к щеке. Кто-то гладит его, и это непривычно. Обычно Михаил не трогает его по утрам так ласково. Он разлепляет глаза — с трудом, — и видит перед собой Асами. Это невероятно, и Фейлон улыбается. Наверное, он все еще спит. Наверное, все, что было прошлой ночью, ему тоже приснилось. — Когда ты улыбаешься, ты еще красивее, чем когда злишься, — говорит Асами. Фейлону, может быть, и хотелось бы возмутиться, но сил на это все еще нет. Он совершенно не выспался, и голова тяжело гудит, напоминая о том, что вчера он выпил слишком много. А может, он перебрал не с алкоголем, а с впечатлениями. — Сколько времени? — спрашивает он. — Зачем ты будешь меня в такую рань? — Одиннадцать утра, Фейлон. Вставай, пей шоколад, и мы поедем на прогулку. Оказывается, глаза Фейлона уже могут открыться намного шире. — Какая прогулка? Какой шоколад? «Ты с ума сошел?» — хочет добавить он, но в последний момент проглатывает это вопрос. — Здесь по утрам готовят самый вкусный в мире горячий шоколад, — Асами отвечает совершенно серьезно. — Вон он, стоит на столике. Я отбил последнюю чашу специально для тебя. Фейлон приподнимается на локти, смаргивает остатки сна, фокусируется на большой чашке из розового фарфора. От нее все еще поднимается горячий пар, и теперь он чувствует, как в комнате соблазнительно пахнет сладким. Ему по-прежнему нечего сказать Асами, его не хватает даже на благодарность, но он точно может встать, накинуть халат, забрать эту чашку, подойти к окну и раздвинуть тяжелые шторы, чтобы впустить в комнату потоки согревающего солнечного света. Посмотреть на широкий зеленый газон, вдохнуть запах шоколада, сделать глоток, потом еще один. Горячо и сладко, и легкая горечь с перчинкой в послевкусии. Асами подходит к нему сзади и легко обнимает за бедра. Фейлон вздыхает и прислоняется к нему, снова кладет голову на плечо. Прижимает горячую чашку к губам и пьет, обдумывая ситуацию. — А Акихито? — спрашивает он. Сегодня он уже готов спросить. — Что Акихито? — переспрашивает Асами. — Он поедет на прогулку с нами? — Обязательно. Вообще-то это была его идея. И учти, что он немного обижен на тебя за то, что ты его игнорируешь. Он сказал, что ты признался ему в любви, когда он болел. Думай, что ты будешь теперь с этим делать. Фейлон улыбается. Затем смеется в голос: Акихито стал превосходным манипулятором, и Фейлону это нравится. Он ловит руку Асами, склоняет голову набок, подставляя шею для поцелуя. Нежится в объятиях Асами и утренних солнечных лучах. Делает еще несколько глотков: горячо и сладко.