О чем шепчет лес

      Холодно. Тихо. Лес словно затаился, следя за ним невидимым, но ощутимым взглядом. Кто-то слева от Жени быстро пробежал — кто-то легкий, длинный, с множеством маленьких ножек, отчего он закричал и бросился в сторону. И едва не упал в овраг.       — Проклятье! — выругался Женя.       Он уже жалел о ссоре с Марком. Он не хотел ему говорить эти слова. То есть, он так думал, но не хотел говорить об этом вслух. Ему было искренне жаль Марка. Смотреть на то, как он летит в пропасть алкогольного безумия было невыносимо, но таких не спасти, если они сами этого не захотят. А Марк явно не хотел.       — Куда я вообще забрёл? — спросил он вслух.       Ответом была тишина.       Женя знал здешние леса. Не так хорошо, как Лёня или Марк, но знал. И всё же он заблудился. Он точно шёл к деревне, но попал неизвестно куда. И плутал очень долго. Настолько, что, по его ощущениям, прошел не один час. Уже должно начать светать, но темнота, казалось, только сгущалась. И почему здесь так тихо?       Наконец, продравшись сквозь кустарники, утопая по щиколотки в мягкой земле, он вышел к пещере. Укрылся в ней и заснул, прокручивая в голове эту злосчастную ссору. Ему отчетливо казалось, что им кто-то управлял. Теперь, посреди бесконечного леса, наедине с вязкой тьмой и липким молчанием всего живого, эта мысль не казалась ему безумной. Потому что ты сам безумен.       А как иначе? И лес безумен, и его обитатели безумны. И он тоже безумен. Всё перемешалось, завертелось в тёмном водовороте, и не было выхода.       Потому что отсюда нет выхода.       Сон Жени был таким же тревожным, как и его мысли.       Женя проснулся, чувствуя себя обессиленным. Он не знал, сколько он проспал, но вокруг было так же темно, как и до этого. И проклятая сеть не ловила, так что он не мог позвонить даже в службу спасения.       С трудом поднявшись, он заковылял дальше. Мысли спутались, тело стало ватным, будто кто-то медленно высасывал из него все соки, переваривал, словно паук добычу. Он уже не понимал, налево он идет или направо, идет ли вообще или стоит на месте. Он даже не мог понять, открыл он глаза или закрыл — настолько кромешная темень царила вокруг.       Когда это закончится?       Никого не было, чтобы ответить на его немой вопрос. Только филин вдали издевательски ухал, и в уханье его чудился чей-то гомерический хохот.       Долго ли это продолжалось, он не знал, но в итоге его внезапно едва не ослепила вспышка света. Это был желтый, мерцающий свет старых фонарей, но для измученного Жени он казался сиянием тысячи звёзд, и он побежал навстречу его спасительным объятиям, падая и снова поднимаясь, раздирая колени и локти о коряги, оставляя куски одежды на ветвях.       Это была маленькая лесная деревня, затерянная среди сосен и рябин. На деревянным домах были расписные окна, над дверями были повешены керосиновые лампы, в занавешенных окнах горел свет. Словно кусочек далекого прошлого, не тронутый индустриализацией, затерянный в бесконечных лесах Урала.       Навстречу Жене шла девушка примерно его возраста, одетая в длинное старомодное платье и галоши, на её светлых, выгоревших на солнце волосах была повязана косынка, а круглое личико выглядело уставшим. В руках она несла крынку с молоком.       — Извините, — обратился к ней Женя, — вы не подскажите, где я сейчас нахожусь и сколько времени?       Не обратив внимания на его слова, девушка прошла мимо, и на её бледном лице не дрогнула ни одна мышца, а взгляд оставался неподвижным, будто застывшим.       «Вот стерва», — подумал Женя, подбегая к старушке, стоящей возле крыльца. Она не двигалась, словно статуя, даже будто бы и не дышала, и её тяжёлый взгляд был устремлён в никуда. На его расспросы она тоже не обратила внимания. Оглянувшись, Женя заметил, что девушка с крынкой поставила её на землю и осталась стоять, опустив руки по швам.       Женя нервно сглотнул. Деревня ему всё меньше нравилась. В приступе паники он стал донимать каждого, кто попадался ему, спрашивал, кричал в лицо, тряс, даже под конец несколько раз ударил по щекам парня примерно его возраста. Бесполезно. Никто не реагировал, даже руку не прикладывал к месту удара, не поправлял смятые юбки. Существование Жени словно игнорировали, и от этого тому становилось не по себе.       Да и вообще с местными жителями было что-то не так. Они двигались как-то неестественно, будто лишь подражали человеческим движениям. Один мальчик натолкнулся на ствол дерева и продолжил идти прямо в него, будто…       Будто NPC, с ужасом подумал Женя. Они все были как NPC, бездушные болванчики, следующие одному и тому же маршруту, с одной и той же скоростью. Не говорили, не смеялись, не улыбались, даже не двигали зрачками. Застывшие бледные маски, а не лица. Кукла, а не человек.       Женя опустился на колени и закричал, вложив в этот крик весь ужас, накопившийся в нём за последние часы. И с ужасом понимал, что никто его не услышит.       Марк с бешено вращающимися глазами выскочил из дома и захлопнул дверь. Вовремя, потому что об неё тут же разбилась бутылка. Нутром Маша понимала, что она невовремя, но ей больше не к кому было идти. Завидев её, Марк тут же схватил её за руку и потащил в сторону леса.       — Отпусти! — принялась вырываться Маша. — Хватит с меня этого леса! Больше в жизни к нему не подойду!       — Я тебя к нему и не веду, — процедил Марк.       И он действительно на полпути к лесу свернул немного в сторону и подвёл её к старому заброшенному колодцу, одиноко ютящемуся посреди зарослей лопуха. Они уселись на его край.       Маша сжимала край юбки и старалась не расплакаться. Марк с самым мрачным видом допивал бутылку пива. Долго они так молчали.       — Кирилл сошел с ума, — наконец подала голос Маша.       — Не нравятся настойчивые мужчины? — кисло усмехнулся Марк и тут же стушевался под её гневным взглядом.       — Это был как будто он и не он вовсе, — сказала Маша. — Дай-ка.       Она вырвала из его рук пиво и залпом выпила весь остаток. Марк даже не успел возмутиться.       — У него было как будто много голосов, — сказала она, чувствуя, как приятный хмель разливается по её телу.       Вкус у пива был отвратительный. Что-то среднее между резиной и шкуркой от баклажана. И как Марк его пьёт, ещё и в таком количестве?       — И глаза были пустые, в них ничего не отражалось, — продолжала она, качаясь взад-вперёд. — Он кричал, рычал, хватал меня, — она тут же обняла себя за плечи, вспомнив боль. — Сказал, что позаботится обо мне. Что я нужна ему. Но таким тоном в любви не признаются. Таким угрожают. Марк, я так испугалась. Я его ударила…       Голос предательски дрогнул. Только бы не разреветься. Только бы не при нём.       — Ты не виновата, — Марк накрыл её руку своей. Его ладонь была холодной и мокрой, и эта прохлада приятно успокаивала разгоряченную от страха и волнения кожу. — Кирилл был не в себе. Это не он говорил, а лес. Лес исказил его чувства, как кривое зеркало. Я тоже что-то такое чувствовал, тогда, при ссоре с Женей. Как будто на секунду пелена возникла перед глазами.       — Ты не хотел его бить?       — Я был зол на него. А Кириллу ты нравилась. Но ни он, ни я не хотели выражать чувства таким образом. Я думаю, Кириллу сейчас очень стыдно.       Маша живо представила Кирилла, сидящего на крыльце, в отчаянии спрятавшего лицо в ладонях. И размышляющего, как он теперь посмотрит ей в глаза. Она ощутила жалость к нему и страх за него же.       — Это… одержимость?       — Я думаю, ему просто нравится сводить нас с ума. Смотреть на наш страх.       — Как ребёнок, отрывающий крылья бабочкам.       Сравнение позабавило Марка, и он невесело рассмеялся, словно с непривычки. Он был таким странным. То весел, словно ребенок, то мудр, словно фавн. Иногда он был отстранённым, как будто его разум был не здесь, а где-то далеко, недосягаемый для остальных. Иногда его взгляд выражал тысячу мыслей и чувств. Способен ли он на зло? Опасен ли? Маше хотелось верить, что нет.       — Если лес так ужасен, то почему ты оставил там Кирилла? — сипло спросила она и почти пожалела об этом.       Её вопрос болью отразился в его глазах. Маша затронула болезненные, почти забытые воспоминания из далёкого детства. Но больше всего его задело то, что она вообще допустила мысль о том, что он намеренно оставил Кирилла.       — Значит, вот, что он тебе рассказал? — бесцветным голосом спросил Марк. — Забавно… Я думал, что это он меня бросил. Я отошел всего на минуту, вернулся — а его нет. Искал повсюду, но он будто сквозь землю провалился.       — Как Женя, — вздрогнула Маша.       — Как Женя, — эхом повторил Марк. — Но мне везёт. Я смог найти дорогу назад. Уже на полпути понял, что Кирилл от меня и не уходил, это нас развели. Но он мне не поверил. И не поверит. Вот так лес разрушил наше некое подобие дружбы, — он ещё раз взглянул на Машу, и его взгляд смягчился. — Поэтому, если ты думаешь, что ты одинока в своих страхах, то знай, что это не так.       — Выходит, я не сошла с ума? — Маша не знала, радоваться ей или плакать.       — Выходит, мы все сошли с ума, — мрачно усмехнулся Марк, и, словно в ответ его словам, неподалёку с громким хлопанием крыльев взлетела стая ворон.       Она в бессилии положила голову на его костлявое плечо, а он неловко приобнял её за плечи. Не глядя друг на друга, они сидели, молчаливые и уставшие, и смотрели, как солнце постепенно тонет в далёком озере, а мир погружается во тьму.       Шторы ограждали от раздражающе яркого мира. В соседней комнате доносилась дурацкая песня про чёрные глаза, припев которой вновь и вновь повторялся сквозь белый шум старого радио. Давно пора выбросить этот неработающий хлам на помойку, но дед был слишком привязан к старым вещам.       Динара не хотела выходить, не хотела кого-то видеть. Она даже переодевать пижаму не стала, а просто лежала среди провонявшего яблочными духами балдахина и рассеянно смотрела на смазанное фото, сделанное на этой неделе.       Загорелая, вобравшая в себя всё солнце уральского лета Динара. И рядом Женя, сияюще-бледный, с нахмуренным, сонным лицом и невыносимо рыжими волосами, будто само солнце короновало его. Держась за руки, несутся сквозь лето по спускающемуся холму, и васильки провожают их, покачиваясь на ветру. Оба счастливы. Оба не знают, что произойдёт так скоро.       Динара зажмурилась. Одинокая слеза скатилась по щеке. Сейчас бы включить грустную музыку и лежать, забыв обо всём, но плеер сломался, и она была вынуждена слушать лишь завывания про чёрные глаза.       Но вскоре и эта песня стихла, утонув в белом шуме, похожим на шипение змеи. Динара постепенно проваливалась в дремоту, и ей казалось, будто сквозь это шипение звучал тихий голос, зовущий её.       Динара…       Динара…       Динара! Помоги мне!       Женя. Он бежал к ней в темноте, окруженный деревьями, и ветви хватали его, тащили назад, а он вырывался и тянул к ней руку. В его глазах читался бесконечный ужас и тоска.       Потому что он знает, что обречён.       Но это не так. Динара побежала ему навстречу, медленно, будто в толще воды, и тянула руку в ответ. Быстрее, быстрее, обгоняя себя, обгоняя звук, обгоняя этот раздражающий шепот, напоминающий шум сломанного радио. Их пальцы почти соприкоснулись.       Но его вдруг словно ветер подхватил и стал быстро уносить назад, в неведомые, пустынные дали, всё дальше и дальше от неё. Его крик отзывался эхом на множество ладов, и едва обессилевшая Динара собралась закричать, она проснулась.       По радио снова крутилась песня про чёрные глаза.