О чем шепчет лес

      Дни текли медленно. Из мира словно исчезли все яркие краски, и не осталось ничего, кроме беспробудной, беспросветной серости. Лето было тихим, прохладным и безветренным. Динара целыми днями сидела в своей комнате, слушала сломанное радио и тихо плакала. Она таяла на глазах, и Маше хотелось выть при мысли о том, что она ничего не сможет сделать. Разве можно вылечить разбитое сердце? Разве можно вернуть погасшее солнце? А Женя и был этим солнцем для неё. Ослепительно-ярким, конопатым солнышком.       Она сидела на берегу озера и рассеянно водила палкой поверхности воды. Круги на воде возникали и исчезали, незаметно, словно дни минувшего счастья. Мимо неё по широкой дороге прошёл Кирилл. На миг он повернулся, быстро взглянул на неё и зашагал прочь, втянув голову в плечи. С того злополучного разговора прошла неделя, и они так и не объяснились друг перед другом.       Но её не нужно было говорить с ним, чтобы видеть стыд в его глазах, которые он так старательно прятал от неё. Стыд, печаль, злость и скрытое желание.       Маша покачала головой. Когда всё успело стать таким? Когда жизнь успела стать такой невыносимо пресной?       В отражении она увидела Марка. Он стоял позади неё, как всегда тихий, с пронизывающим взглядом по-летнему зелёных глаз. Он робко улыбнулся ей.       — Для людей он был никем, для зверей он словно Дед Мазай, — пропела Маша, вновь вспомнив Химеру.       — Чего? — не понял Марк.       — Не знаешь эту группу?       — Я такое не слушаю.       — А что слушаешь?       Он порылся в карманах и достал старый треснувший плеер. Протянул ей наушник. Маша тут же поднялась и взяла его.

Ты помнишь этот день? На земле под холодным дождём Остались мы вдвоём…

      Рука робко коснулась руки. Палец едва ощутимо заскользил по ладони. Одна шагающая тень поглощала другую. Марк и Маша не смотрели друг на друга и не разговаривались, растворяясь в тихой, доносящейся сквозь шипение песне.       Ей не требовалось смотреть на него, чтобы понимать, что он дрожал всем телом и краснел, словно школьник, впервые познающий таинство любви.       Ему не требовалось смотреть на неё, чтобы понимать, что впервые за несколько дней на её уставшем лице была счастливая улыбка.       И летний дождь провожал их, подыгрывал им размеренным стуком капель, пока солнце светило сквозь прореху в серых тучах, отражаясь в окружающих лужах.       Они шли подальше от леса, в дерзкой надежде и вправду уйти от него, повернувшись спиной и оставив всех позади, и пусть дальше будет что угодно, лишь бы они были друг у друга. Словно два потерянных щенка, прижимающихся друг к дружке в надежде согреться холодным осенним днём.       Но от леса нельзя было убежать, нельзя было скрыться. Он шёл навстречу им, смотрел на них через знакомые глаза, и его окружала огненно-рыжая корона.       — Женя?.. — хором прошептали Марк и Маша, остановившись, как вкопанные.       — ЖЕНЯ!!! — первой опомнившись, не своим голосом заорала Маша.       Она бросилась к нему и сжала его в объятиях так сильно, что ей показалось, что она слышит треск сломанных ребер. Но ей было плевать, ведь Женя здесь, с ними. Лес не смог его забрать.       — Нет, это не так, Маша, — послышался удручённый голос Марка.       Маша наконец отпустила Женю и посмотрела на него. Он стоял посреди зелёного буйства, окутанный мягким сиянием солнца, и казался таким бледным и опустошенным. Глаза у него были какие-то не такие. Они не двигались, ничего не выражали. И в них тоже не было отражения.       Как у Кирилла в тот день.       К ним уже бежала чуть ли не вся деревня. Женю окружили со всех сторон, стали наперебой приветствовать его, расспрашивать, причитать, жалеть, ругать, обнимать, толкать.       Его отец всех растолкал и как следует врезал ему, едва не повалив на землю. Потом долго обнимал его, дрожа и тихо шмыгая носом.       Динара молча подошла к нему и остановилась, глядя в глаза. Провела по его щеке. Заплакала. Зарыдала. Обняла его, повиснув на нём, смеялась, кричала, ругала, целовала в исцарапанные щёки и растрёпанные волосы.       Лёня покачал головой. Потом хлопнул его по плечу и широко улыбнулся.       Кирилл от души пожал его руку, а потом толкнул его в плечо, облегченно смеясь.       На всё это Женя не обращал никакого внимания. Его взгляд оставался таким же неподвижным и равнодушным, безучастным ко всему вокруг. Словно и не с ним это происходило. Но замечала это только Маша.       — Мне кажется, у него просто шок, — сказала Маша.       — Надеюсь, — вздохнул Марк.       Они лежали на широкой поляне, на ковре из цветов, и смотрели на медленно проплывающие облака. Их волосы, разбросанные по земле, сплетались друг с другом. Трава казалась такой высокой, что заслоняла небо. Их личный маленький лес, а они — два луговых эльфа, прилегшие отдохнуть после весёлых игр на свежем воздухе.       — Мне кажется, что моя жизнь медленно катится к чертям, — сказала Маша, взглянув на Марка.       — Мы катимся туда вместе, — тихо сказал Марк, взглянув на неё в ответ. Она провела рукой по его острой скуле. Прошлась пальцем по его спинке носа и задержалась над верхней губой. Марк, робея, смотрел на неё дрожащим взглядом. А потом чихнул, смешно наморщив нос.       — Вечно ты всё портишь, Марк, — рассмеялась Маша.       Но ответной улыбки не последовало.       ВЕЧНО ТЫ ВСЁ ПОРТИШЬ, МАРК!       Звук разбившейся о стену бутылки, тяжёлые шаги, бешеный блеск давно пустых глаз. В нём не осталось ничего, кроме звериной злобы, и было бесполезно взывать к чувствам и воспоминаниям. Это был уже не его отец, а так, пустая оболочка.       — Расскажи о своей матери.       Голос Маши вернул Марка на землю, разогнав тревожные воспоминания. Он смотрел на неё в изумлении, словно не веря, что она и правда это спросила.       — О… матери?       Его голос звучал как-то глухо, непривычно. Обеспокоенная Маша приподнялась на локтях, внимательно заглядывая в его лицо, по которому бежали тени от колыхающихся травинок.       — Какой она была?       — Я… Я не помню. Она словно в тумане. Размытая, без внешности и характера. Ничего о ней не знаю. Я даже не знаю, скучаю по ней или по нашему прошлому.       — Это такой трюк, который делает наш мозг, когда воспоминания слишком болезненные. Он просто запирает их на замок.       — Но это я хотел бы помнить. Плохая она или хорошая, я хотел бы помнить, кем она была. Если бы лес забрал только её тело, это ещё полбеды. Но когда он забрал и все воспоминания о ней…       Марк нахмурился, замолчав. Его глаза блестели. Маша вновь легла рядом, глядя в небо. Сейчас лучше подождать. Не давить, не лезть в душу.       — Тогда всё началось, — продолжил он спустя минуту молчания. — Отец запил, замкнулся в себе. Целыми днями сидел на веранде и смотрел в сторону леса. Ни на что не реагировал, даже на ещё живого сына.       Да. Это было так знакомо. Равнодушный взгляд, попытки заткнуть деньгами и подарками. Вечные гудки по телефону и никогда не берущий трубку контакт, записанный как «Мама». Маша закрыла глаза, и воспоминания о детстве потоком накрыли её. Марк сам не знал, что за ящик Пандоры он приоткрыл.       — А потом он впервые ударил меня. Я даже немного обрадовался. Впервые на его лице появилась какая-то эмоция. Хоть и плохая. Злоба, ярость, хоть что-то, кроме этой пустоты.       — Я в детстве специально плохо вела себя в школе, чтобы заставить родителей ругать меня. Ведь тогда они обращали на меня столько внимания.       Марк грустно рассмеялся. Махая белесыми крылышками, над ним летал мотылёк. Марк протянул руку, и тот доверчиво сел на его пальцы.       — Чуть позже я понял, что пустота никуда не исчезла. Даже во время приступов ярости его глаза оставались такими же пустыми. Как у…       Он замолчал, нервно сглотнув.       — Как у Жени, — закончила за него Маша.       Марк повернулся к ней, мягко коснулся пальцем её щеки. Мотылёк перешел с его пальца на неё, а потом, встрепенувшись, улетел. А его пальцы так и остались на её лице.       И снова не нужны были слова. И снова она тонула в бесконечной зелени его глаз.        Она бежала по лесу, голые и прямые стволы, лишенные веток и листьев так и мелькали, преграждая ей путь. Небо было абсолютно чёрным. Тут нет звёзд и луны, как нет пространства и времени. Ведь это место намного древнее. Оно было всегда. И будет всегда. А бытие — лишь досадное недоразумение, которое лучше бы исправить.       Не стоит смотреть по сторонам. Там, за пределами видимого пути, стоят все, кого она знала, любила и ненавидела. Неподвижные, молчаливые, безучастные ко всему вокруг. Они тянули к ней руки, чтобы забрать к себе. Они не хотели этого, нет.       ОНИ БОЛЬШЕ НИЧЕГО НЕ ХОТЕЛИ.       — Маш, ты меня пугаешь в последнее время.       Маша глупо смотрела на Динару. Подруга выглядела обеспокоенной. Лёня озадаченно качал головой. Кирилл отвернулся. Дамир старательно чистил яблоко от косточек.       Они сидели в комнате, залитой солнцем. Форточки были настежь открыты, и ветерок развевал кружевные занавески. Лучи мягко падали на разноцветные паласы, облупленную красную краску пола, многочисленные выцветшие портреты членов семейства, красный уголок с только что погасшей свечой и тарелки на прикроватной тумбочке. Пахло яблоками, блинами и чаем с малиной.       Но Женя всего этого не замечал, лежа на кровати и равнодушно глядя в потолок.       Он так и не сказал ничего с тех пор, как вернулся. Отец его утверждал, что ему нужно время, но отчего-то Маше казалось, что ни время, ни лекарства здесь не помогут. Вернулся ли он или так и остался блуждать среди бесконечных тропинок?       — Что же ты там видел, Женя? — тихо спросил Лёня, заглядывая в пустые глаза друга. — О чём молчишь и чего боишься?       Тишина. Конечно, он не скажет. Он уже ничего не скажет.       — На, вот, поешь, — протянул ему яблоко Дамир. — Не кисни, всё уже позади.       Пришлось вложить ему яблоко в рот и нажать на нижнюю челюсть, чтобы Женя надкусил его. А потом пощекотать горло, чтобы тот его проглотил. Он даже есть сам не мог.       — Ему бы в город, — сказал Кирилл. — Похоже на сильный шок.       — Так поезд-то когда приедет… — вздохнул Лёня.       Так они и просидели с ним до вечера, пока отец Жени не выгнал их. Разрешил остаться только Динаре, и то потому, что та очень просила его дать ещё поговорить с ним.       Маша стояла, прислонившись к калитке, и слышала, как громко плачет её подруга, и зовёт того, кто больше никогда не отзовётся.       — Женя, поговори со мной. Всё уже позади. Ты с нами, а мы с тобой. Ты вернулся домой. Ты помнишь, как мы ловили бабочек? Я ещё сказала, что это махаон, а ты рассмеялся и сказал, что они слишком редкие, чтобы так просто встретиться здесь. Я на это хотела сказать, что ты тоже редкая диковинка, но я тебя встретила. Но не сказала. А теперь говорю.       Он не отвечал. И Маше не требовалось присутствовать при разговоре, чтобы знать, что лицо его осталось таким же неподвижным, а взгляд — равнодушным.       — Женя, ответь. Прошу. Скажи что-нибудь, подразни меня, обзови. Скажи какую-нибудь глупость. Я боюсь, когда ты так смотришь. У тебя пустые глаза, как у мертвеца, и в них ничего не отражается. Как будто тебя и нет вовсе.       Холодок пробежал спине Маши. Неужели Динара тоже это заметила?       — А знаешь, ты мне снился недавно, звал на помощь. Я хотела взять тебя за руку, но не успела. А если бы успела?       То пропала бы вместе с ним.        — Ну и молчи!       Послышался удар о стену, потом громкие шаги. Маша поспешила в сторону своего дома.       Там, на светлой кухне, где, как всегда, было тепло и пахло пирожками, её уже ожидала бабушка.       — Ну, чаво, с женихом гуляла?       Сколько раз она уже слышала этот вопрос… И лучше бы это были женихи. Но пока единственный, кто занимал все её мысли, был… мужчиной ли? Он ведь не человек.       — С Кирюшей-то? Хороший мальчик. Мама не нахвалится, — продолжала бабушка, не очень-то нуждаясь в ответах Маши.       — Нет, не с Кириллом.       — С Лёнькой, лесничим этим?       — Нет, с…       — С Марком?       Бабушка нахмурилась. Пирожок, гулявший в перепачканных мукой руках, замер.       — Осторожнее с ним. Папка у него нечистый, жену свою сгубил. И сынок его под стать ему. Смотри, а то будешь как Дунька-Мертвячка.       — Как… кто?       Бабушка вздохнула, отложив пирожок, а потом села за стол. На старческом лице было выражений усталости и легкой грусти.       — Была такая Дунька. Любила парня, хорошего очень, Славой звали. Пожениться хотели. Они обещали друг другу, что навеки вместе будут, и смерть их не разлучит, такая крепкая любовь была. Да вот накануне свадьбы погиб Славик, волки его загрызли. Безутешна была Дуня…       Бабушка грустно смотрела в окно, будто ей и правда была так сильно жаль эту Дуню, которой наверняка не существовало.       — Она стала видеть его во сне. Они там были счастливы, будто смерти и не было вовсе. Блаженная ходила, улыбалась, но худела, будто таяла, и бледная была, как…       — …как мертвячка, — закончила за неё Маша. — Неудивительно, любовь свою потеряла, вот и похудела от горя.       — Вот только любовь эта её тянула за собой, — хмуро перебила её бабушка. — Звал он во сне её с собой. Иди, мол, ко мне, тут хорошо и тепло. И тянул из неё всё, тянул.       — Хотел на тот свет утащить? — уже начинала понимать Маша.       — Утащить? Да она сама, дурёха, к нему броситься готова была, — усмехнулась бабушка. — С мертвецом обрученная, сама не понимала, чего желала. А он знай да утягивал её к себе. Стоял как-то на том берегу реки и махал ей рукой, и это в полдень-то. Так её и видели…       — Неужели она бросилась за ним? — ужаснулась Маша.       Бабушка не ответила, лишь молчала, полная мрачных дум. Маша пила остывший чай и чувствовала, как по её шее бежит холодок. Почему на месте этих Дуньки и Славика она представляла Динару и Женю? Но Женя ведь вернулся… Вернулся ведь?       — А причём тут Марк? — наконец спросила она. — Он-то живой.       — Живой-то живой, но не наш уже. Лесу он давно принадлежит. И в лес уйдёт. Смотри, как бы тебя с собой не утащил. Не место тебе там, Машенька.       Перед глазами Маши тут же встала картина: они с Марком бредут сквозь тёмный лес, взявшись за руки, торжественные и молчаливые, и глаза их так же пусты, как и Женины.