Sunbreak

– Снимите его! Резкий крик Гунчжу разносится по двору, как удар молнии. В потрясении от внезапной находки, ее рык действует подобно хлысту, который звонко разбивает оглушающую тишину, воцарившуюся на разрушенной площади. Толпа выживших больше не стоит и не пялится на труп одного их своих генералов с разинутым ртом; гремят вопли и эхо пронзительных криков, и люди спешно бросаются собирать необходимые вещи, чтобы снять Вэня с рога статуи своего повелителя. Они проносятся мимо Макака стремглав, почти не смотря на него. Он, в свою очередь, приветствует их, чувствуя себя слишком ошеломленным и, как ни странно, опустошенным, чтобы отреагировать на них должным образом. Теневой демон едва замечает их даже тогда, когда к статуе начинают приставлять лестницы, и солдаты начинают подниматься по ним, чтобы забрать привлекающий к себе столько внимания труп. Жуткое зрелище. Глаза Вэня стеклянные, кожа землистая. Кровь быстро темнеет, становясь насыщенной жжено-коричневой. Кажется, на нем больше нет ни единого ранения, кроме огромного рога, проткнувшего его грудную клетку насквозь и приковавшего его у всех на виду. Разрываясь между восхищением и недоверием, Макак продолжает рассматривать тело во всей его омерзительной красоте. Он не находит в себе сил отвести взгляд. Он хорошо знаком со смертью... было бы даже смешно, если б не был. В своих путешествиях он был как наемным убийцей, так и шпионом, даже бродячим актером и рассказчиком старых историй. Легкие и дешевые деньги для такого, как он. Богатства было достаточно, и до тех пор, пока он старался не оставлять следов, в кармане всегда были свежие монеты, а ему не приходилось опасаться того, что демоны придут отомстить за убийства сородичей, совершенные им. Это никогда не заканчивалось, а только менялось в соответствии с его окружением, в которое он попадал. Как только Гунчжу решила присоединиться к царству Быка, он последовал по её стопам, поначалу не доверяя царю Быков, но стремясь принести сестре пользу. Помогал из тени, следил за неблагонадежными демонами и, когда они меньше всего ожидали, раскрывал их в самый неподходящий момент для них. Скрывался там, куда не мог дойти свет, и снабжал свою сестру множеством полезной информации. Дошло до того, что ни один демон не стал бы устраивать тайные собрания по ночам из страха перед Шестиухим Макаком, притаившимся в темноте и готовым украсть их секреты, проливая кровь там, где ему будет выгодно. В общем, он хорошо знает смерть. Во время своих путешествий он испытал ее на собственной шкуре и принёс её достойным жертвам. Макак знает, как выглядит убийство, и поэтому, глядя на темную фигуру, висящую на роге, словно жуткая пародия рыбы, насаженной на наконечник копья, он всё понимает. Это было сделано намеренно. Чтобы унизить. Отомстить даже можно сказать. Генерал Вэнь был убит в суматохе, вызванной нападением пса, и его убийца хотел отправить послание. Он оставил тело мужчины на всеобщее обозрение. Последнее оскорбление в адрес генерала и предупреждение для всех, кто наблюдает за этой ужасающей сценой. Но... кто же мог это сделать? И как? Со своей позиции на земле Макак не видит какой-либо раны, кроме разящей дыры, что проделал рог статуи в груди несчастного Вэня. Значит, вот как он умер? Кто вообще мог закинуть этого демона на изваяние посреди битвы и не попасться никому на глаза? Или его отравили еще до того, как повесили на рог, как какое-то мерзкое произведение искусства? Должно быть, это был кто-то летающий... или, возможно, способный к телепортации? Его должны были видеть, и Макаку придется допросить каждого, кому удалось выжить в битве... – Михоу! – Резкая команда выдергивает его из потока размышлений, и он оборачивается на демонессу. Внимание Гунчжу всё так же приковано к трупу генерала Вэня. Выражение ее лица напоминает смесь неверия и стремительно нарастающей ярости, но дрожь ее нижней губы выдает еще более глубокую чувство. Истощение. Безысходность. Общее чувство. После всего, после всей этой битвы... перед ними лежит очередная проблема. Макак издает бессловесный полуписк. Напряженный взгляд сестры тут же устремляется в его сторону. Гунчжу стискивает зубы, бросая быстрый взгляд на труп, повисший на статуе мужа, а затем вновь на него. Она произносит одно-единственное священное слово: – Иди. Ей больше не нужно ничего говорить. Макак слышит всю суть приказа ясно, как день. Иди защити нашу семью. Здесь она разберется. А Макаку нужно позаботиться о том, что сейчас действительно важно. За долю секунды таинственная смерть Вэня стала бесполезной, отброшенной подальше деталью. Он больше не бросает на его тело ни единого взгляда. Макак отворачивается от статуи, крутанувшись на каблуках, и мысли о произошедшем отходят на второй план, как только Гунчжу пробуждает в нем знакомую его сердцу тоску. Тоску, что способно утолить только глупое щебетание, ловкие миниатюрные пальцы и мягкая шерстка. Внезапный приступ нужды – нет, потребности – обрушивается на него и грозит захлестнуть с головой. Не желая больше терять ни секунды, Макак превращается в ястреба и взлетает. Он проскальзывает внутрь замка через открытое окно; как только когтистые лапы касаются гранитного пола, Макак превращается назад в обезьяну и, не отвлекаясь на проходящих мимо демонов, направляется к цели. Не обращая внимания на взгляды встречающихся на его пути слуг, он идет к дворцовым покоям и даже, пожалуй, слишком торопится для своего сана и звания. Не то чтобы это его беспокоит. К черту приличия, сегодня был долгий и изнурительный день. Как ни странно, он всё ещё чувствует себя… полным энергии. Его магия под кожей отказывается хоть чуть-чуть успокоиться. Должно быть, это последствия чрезмерного использования Лампы Теней. Отчаянная и оправдавшая себя авантюра, но, к сожалению, он слишком эмоционально измотан, чтобы по-настоящему насладиться победой над любимым псом Эрлан-шэня. Это даже не настоящая победа, но учитывая целую книгу переполняющих задач и проблем? Для Макака этого будет достаточно. Возможно, его расстраивает тот факт, что он не отомстил окончательно, но месть и до этого приносила Макаку массу неприятностей, так что он знает, что лучше не учитывать то, к чему его привел этот путь гнева. Дырка в земле, и не более. Нет, эта схватка с питомцем Эрлана – победа. Несмотря ни на что, он вышел из нее победителем, и сестра осталась жива. У них обоих все конечности остались на месте. Хотя среди придворных были потери, – проблему с генералом можно отложить на потом, – в основном дворец выстоял... и самое главное, дети так и не увидели шкуру и мех этого ужасного зверя. Но они еще никогда не были так одиноки, размышляет Макак, когда в его поле зрения наконец попадаются тяжелые двери семейных покоев. Он ускоряет шаг, радуясь, что здесь никого нет, кроме изогнутого коридора. Прекрасное место: высокие черно-красные колонны, пол из полированного темного мрамора. Знакомое и ничем не примечательное место для Шестиухого Макака... по крайней мере, пока не начинаешь замечать, что тени от факелов как-то неправильно ложатся на пол коридора. Хорошо, что все ловушки на месте, кисло отмечает Макак, когда подходит к двери. Это небольшая победа. Он толкает огромную дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь, не забывая вовремя поджать хвост, когда она с шумом захлопывается, надежно запирая его внутри комнаты. Главный зал выглядит нетронутым. Здесь почти спокойно. Макак начинает прислушиваться. Они не спали, как он по глупости надеялся. Быстрые, прерывистые удары сердец отдаются в ушах, и они прижимаются вниз, когда звук вдруг начинает давить. Конечно, они бы не спали. Кто вообще мог бы спать с этим творящимся во дворе хаосе? «Нужно было закончить пораньше, – думает про себя Макак, сжимая кулаки от горького приступа напитывающей его рот неудачи. – Что за опекун я такой, если я даже чувства безопасности им дать не могу?» Возможно, использование Лампы Теней всё же было верным решением. Собравшись с духом, он делает несколько осторожных шагов в сторону детской спальни. Тени главного зала вокруг него колеблются; эти призраки, всего несколько часов сотканные из его магии, тщательно скрываются в тенях и провожают своего покровителя осуждающим, внимательным взглядом. Макак избегает их, сосредотачиваясь исключительно на двери, ведущую в комнату мальчика. Добравшись до нее, он хватается пальцами за ручку и нажимает вперед, медленно открывая дверь в комнату. Комната осталась такой, как он помнил... по крайней мере, на первый взгляд. Единственное, что его беспокоит, – это стопка одеял, сваленных в одном из углов спальни, откуда доносится ритмичный стук сердца. То, что он находит, одновременно и растапливает, и разбивает ему сердце. Красный сын, всегда такой послушный, сидит, полуобернувшись на дверь, прикрывая переднюю часть тела. Маленький демон выглядит так, будто за все время осады он ни капли не спал. Глаза тускло-алого цвета следят за каждым шагом Макака, когда тот переступает порог, и разглядывает его куда внимательнее и настороженнее, чем хотелось бы теневой обезьяне. Особенно от своего же племянника. Практичная часть Макака восхищена тем, насколько настороженно мальчик держит свою оборону. Но другая же воет от осознания того, что этот мальчик – его племянник, и с каждой секундой, наблюдая за тем, как он играет роль защитника, которую Макак должен брать на себя, тень всё больше наполняется жгучим напоминанием об этой истине. Он знаком с первенцем своей сестры всего несколько дней. Упущена целая жизнь. И теперь, когда у Макака появилась возможность наверстать это время, он всё ещё терпит неудачу. Хуже того, он принес в дом своего племянника новую опасность. Его взгляд скользит вниз по фигуре мальчика, к тому, что он крепко прижимает к груди. Сяотянь свернулся калачиком на груди своего двоюродного брата, вцепившись крошечными коготками в темно-красную одежду мальчика. Его тонкие ушки время от времени дергаются, хвост извивается, словно змея, туго обвившаяся вокруг левой руки брата. Осознавая щекотливость всей ситуации, Макак явно дает понять о каждом своем медленном шаге, который он делает навстречу к племяннику. Опустив хвост и выставив руки, он сползает вниз, пока его колени не касаются в шаге или двух от своих любимых звездочки и племянника. Реагирует лишь Красный Сын, его тело слегка расслабляется, когда он, сморщив нос, поднимает глаза на Макака. Его взгляд быстро смотрит на дверь спальни за ним, а затем вновь возвращается обратно к Макаку. Не нужно быть гением, чтобы понять, кого юный демон хочет увидеть в этой двери. Макак мысленно отмечает это и осторожно вдыхает, кладя руки к себе на колени. Он борется с желанием наклониться и просто крепко обнять их. Но как бы ему ни хотелось, его желания сейчас далеко не на первом месте. А его племянник сейчас нуждается в особой поддержке. – Огонек, – начинает Макак настолько мягким тоном, насколько возможно, – ты защищаешь Сяотяня? – спрашивает он аккуратно. Мальчик замирает, задумчиво морща маленький носик, прежде чем слегка, почти незаметно одарить своего дядю кивком. Макак не винит его за подобный ответ. Небольшое раздражение после произошедших событий вполне естественно. Тень склоняет голову ниже: – Спасибо, – бормочет он, сохраняя голос спокойным. – Ты очень храбрый. Красный Сын смотрит на него заинтересованным взглядом. Он снова робко кивает. С его губ не слетает ни слова. Макак меняет стратегию. С его губ вырывается тихий, ласковый щебет. На груди мальчика слышится шорох ткани. Сяотянь смотрит на него широко раскрытыми любопытными глазами, но всё еще не отрывает пальцы с рубашки Красного Сына. Макак может сказать, что отчасти он этого хочет... но маленький огненный демон держит небесную обезьянку не менее мертвой хваткой, чем сам Сяотянь. Кажется, мальчик выглядит даже немного обиженным, пытаясь понять желание Макака взять Сяотяня в объятия. Юный принц крепче прижимает к себе младшего брата, его ярко-красные глаза смотрят на Макака слишком серьезно для ребенка его возраста. Даже для демонического. – Мама? – Голос Красного Сына тихий и слабый, но в то же время неосязаемо твердый. Он требует знать то, чего Макак не в силах ему отказать. Не тогда, когда он почти понимает, почему мальчик так упрямо не отпускает из рук золотой комочек, хотя они знакомы всего несколько дней. Демон тени отвечает быстро, но осторожно: – Она пока отошла, огонек. – Он тянется к племяннику, тот позволяет. Тень проводит рукой по его волосам, успокаивающе перебирая ярко-алые пряди. – Твоя мама скоро вернется, – обещает Макак. Лицо мальчика становится мрачным. Он вновь замолкает. Макаку нечасто доводилось общаться с детенышами не-обезьянок, но он точно может сказать одно. Его ответ вызывает совсем не тот отклик, на который рассчитывал воин. Красный Сын не верит ему. Это осознание больно бьет по Макаку; несмотря на то, что они знают друг друга лишь меньше недели, тень понимает, что корни недоверия лежат куда глубже, чем можно увидеть на первый взгляд. Он догадывается об источнике этих сомнений, этого недоверия. Это старая рана, которая появилась задолго до текущего дня, задолго до того, как Макак вырыл себя из могилы. Картина, которая приходит в голову тени, оставляет во рту кислый привкус. Вот, значит, каково было его дорогому племяннику? Он видел, как его отец вышел за двери и не вернулся обратно? Макак окидывает мальчика взглядом и отмечает направление, в котором смотрит племянник. Глаза мальчика устремлены на его одежду. На его окровавленную, порванную одежду. Осознание приходит к нему слишком поздно, и он сжимает руку, прижатую к боку, когда понимает ошибки, которые он совершил. Ужасная оплошность с его стороны, которую он списывает на свое истощение, но уже ничего не изменишь. Влияние этого зрелища очевидно. Не только отсутствие Гунчжу тревожило малыша. Красный сын – умный молодой демон, он может понять, что к чему. Разум ребенка, особенно того, кто так рано лишился отца, обладает пугающей изобретательностью. Верно. Слегка отвернувшись от самых маленьких членов семьи, он пользуется возможностью и избавляется от нового предмета своей неприязни. Проскальзывая пальцами между кожаными ремешками, он торопливо нащупывает пряжки и спустя несколько мгновений чувствует, как тяжесть на груди ослабевает. Само собой, он не отбрасывает нагрудник небрежным броском, помня о чувствительных ушках некоторых маленьких обезьянок, а лишь позволяет предмету одежды выскользнуть из его пальцев и с легким шорохом упасть на пол. Он поддевает нагрудник хвостом и отодвигает в сторонку, на время избавляя себя от него... или, скорее, на пару часов. Макаку сейчас даже не хочется смотреть на броню. Обычно он с удовольствием ухаживает за своими доспехами и оружием. Особенно за теми, которые являются подарком от того, кем он так дорожит, вроде сестры. Но сегодня вечером он просто снимает их, а после снимает и шарф. Один за другим он сбрасывает запылившиеся сапоги, морщась при виде подошв, покрытых вязкой смесью из грязи и крови. Он снимает верхнюю одежду, чувствуя на себе тяжесть взглядов Красного Сына и Сяотяня, и остается в одних штанах и тонкой шелковой рубашке. Дети нуждаются в нем, и впервые за обе его жизни его охватывает непреодолимое желание быть мягким. Только когда он уверен, что выглядит наконец-то прилично, он поворачивается обратно к семье и опускается перед детьми на колени. Он на мгновение смотрит в глаза Сяотяня, прежде чем обращается к маленькому демону, который оберегающе держит в руках его сына. – Прости, огонек, – говорит Макак своему племяннику. Выражение лица Красного Сына становится более понимающим. Отлично. Тень вздыхает. – У меня была очень долгая ночь, и я хочу, чтобы меня обняли. Дорогой племянник, тебя можно обнять? Малыш-демон смотрит на него еще какое-то время, словно изучая его. А затем, не говоря ни слова, Красный Сын встает и, пошатываясь, подходит к нему. Сердце Макака заходится от восторга, когда племянник разжимает руки, и Сяотянь выпрыгивает из его объятий, как птица, но вместо того, чтобы взмыть в небо, его маленькая звездочка карабкается Макаку на грудь. Малыш крепко вцепляется коготками в рубашку. Знакомая поза, напоминающая старшему демону о том, как он тащил свое бесценное сокровище с горы в эту пустыню. Макак снова обращает внимание на своего племянника, и на его губах появляется улыбка, когда замечает, что мальчик стоит от него всего в нескольких сантиметрах. Видно, что он желает присоединиться, но всё же колеблется. Алые глаза смотрят в землю, крошечные ручки теребят рукава. И хочет, и сомневается. Душераздирающее зрелище. Но Макаку это совсем не по душе – он слегка рокочет застенчивому мальчику и, обхватив его спину хвостом, мягко подталкивает его вперед, чтобы племянник тоже мог спокойно отдохнуть в их объятиях. Красный Сын поначалу замирает в его руках, но после оттаивает. Макак тихо мурлычет, приобнимая племянника, и берет его на руки без всякого предупреждения, радуясь тихому писку, который издает мальчик, когда его поднимают в воздух и сжимают в объятиях. Всё это время Сяотянь остается там, где он упрямо хотел оказаться, цепляясь за ткань рубашки Макака. Красный Сын прижимается к дяде; его милый маленький носик оказывается на плече у Макака, и мальчик зарывается лицом в его шею. Встав, он прижимает к себе свои два сокровища. Его нутро успокаивается, сомнения, шепчущие на задворках сознания, наконец утихают. Стоит того. Это всё стоит того. . . . Остроконечные пики земли и океан зеленющей травы смешиваются в калейдоскоп разнообразных цветов, когда стремглав пролетаешь над ними. Озера и реки, океаны и горы, города и долины – все они остаются без внимания Сунь Укуна, когда тот устремляет свой взор на восток. Небо темнеет с каждым пройденным километром, и лучи заходящего солнца греют царю его спину, хотя всё, что он чувствует, – леденящий его душу холод. Он летит со скоростью, которую мало кто может набрать, но в его голове этого всё еще недостаточно. Никогда не будет достаточно. Укун еще не достиг своей цели, но, несмотря на всю спешку, он с каждой секундой чувствует, как страх в его сердце всё нарастает, подкрадываясь со всех сторон и запуская корни в рассудок. Нетерпение не было чем-то незнакомым Укуну. Скорее, оно всегда было старым, нежеланным другом – огнем, горевшим без передышки много лет в его юности. И всё же, нетерпение, что он сейчас ощущает, другое. Оно ледяное и злое, беспощадное в своем намерении утопить бессмертное сердце в чистейшем, нескончаемом ужасе. Он надеется, что еще не поздно. Он не может опоздать, он не может.  Это не может вот так всё закончиться. Не так. Только не так. Ему еще столько предстоит сделать, чтобы проявить себя, и Михоу в этом мире еще столько предстоит испытать. И их сыну... Они должны быть еще живы. Михоу слишком изобретателен, чтобы проиграть одной небесной гончей – даже если это тот самый пес, что помог уничтожить Гору Цветов и Плодов, но он не должен думать об этом, он сойдет с ума – к тому же, с ним рядом Железный Веер. Могущественная, злобная, внушительная Железная Веер. Женщина, настолько сильная и неудержимая, что просто покинула свое место в Небесных Чертогах, и никто даже не посмел попытаться вернуть ее. Она никогда бы не допустила, чтобы кто-то причинил вред ей, ее сыну, Михоу и Сяотяню. У него сводит желудок. Господи, Сяотянь. Он должен быть в безопасности. Любые другие исходы ранят его слишком сильно, даже когда он просто думает о них. Жестокая это была бы судьба – лишить Мудреца всего, о чем он мог когда-то мечтать, прежде чем это успело бы начаться по-настоящему. Следующий выдох Укуна вырывает из него с прерывистым скрежетом. Когти впиваются в плоть его же ладоней, когда он сжимает руки в кулак; в первый раз за несколько сотен лет он жалеет, что не чувствует в них знакомый вес посоха. Всеохватывающая тяжесть легендарного оружия с его ошеломляющей мощью, что так долго восхищали царя в юности, потому что он всегда наивно полагал, что с его помощью сможет сравнять горы с землей и встретиться с богами на равных. Прямо сейчас он жаждет этой уверенности. Но всё, что у него сейчас есть – это ветер, свистящий в ушах по мере приближения к цели. Когда он мчится над бескрайними дюнами, его встречает глубокая ночь, звезды над ним скрыты за тяжелой простыней грозных туч. Он мысленно подбадривает себя, когда его облако поднимается над огромной дюной, открывая вид на знакомую высокую крепость далеко в горизонте, что освещают только отблески пламени и редкие выбросы магмы из вулканических жерл вулканов вокруг дворца. Он готовится к тому, что, возможно, может увидеть. А точно ли Михоу вместе с Веером способны удержать зверя? По его мнению, с объединенными силой и хитростью, конечно же, могут... но, если и могут, почему же он не слышит звуки сражений? Не чувствует сейсмической силы божественного и демонического столкновения – маяка, манящего его к полю боя? Не ощущает всплеск магии, подобно вспышке света, что видно за километры? А должен бы. Но ничего подобного. Даже звуки колебания магии до него не доносятся. Такое спокойствие выбивает его из колеи, заставляет кровь застыть в жилах. Тишина – не то, что он должен услышать. Он подгоняет свое облако быстрее лететь в сторону крепости, которая находится всего в нескольких километрах от них и с каждым мгновением всё больше и больше увеличивается перед ним. С его приближением проходит и тишина. И всё-таки, звуки всё еще не напоминают борьбу. Доносящийся до него шумный стрекот слишком уж хаотичный и светский, напоминающий ему скорее базар или забитую улицу, нежели битву. Звуки людей, снующих туда-сюда, работающих и определенно не сражающихся за свои жизни против зверя, с которым не многие готовы встретиться. Какого?.. Подняв облако в воздух настолько, чтобы скрыться среди ночного неба, – и избежать кучи волшебных печатей, которые Железный Веер наверняка расставила вокруг дворца, – он замедляется, пока не открывается прекрасный вид сверху. То, что он обнаруживает, приводит его скорее в замешательство, чем в ужас. Ох, этот внутренний двор видал деньки и получше. Сердце заходится, Укун вглядывается в руины под ним... крепость выглядит относительно целой, кроме одной из смежных построек, но остальной двор совершенно разрушен. Статуя брата Быка еще на месте: немножко запыленная и покоцанная, с каплями крови у ног и на роге, но она до сих пор стоит, чего Укун не может сказать о главных воротах. Джекпот? Укун даже не уверен, как статуе вообще удалось выстоять, какая здесь должна была пройти битва. Здесь было сражение. Судя по телам, которые извлекают из-под обломков, это всё солдаты, и каждый из них одет в форму, которую, как он знает, Железный Веер предпочитает использовать в придворных войсках; в этой битве в ход пускали кулаки, мечи, зубы. Но он не видит в округе никакой гончей, он в замешательстве. Он также не видит ни Михоу, ни Железную Веер, что только добавляет нервов в его и без того разыгравшееся чувство потерянности. Может, они поняли, что вступать в бой опасно, и ушли из дворца в поисках убежища в другом месте? У Железного Веера много близлежащих поместий, где они могли бы укрыться. Но что насчет гончей? Он чует ее где-то поблизости. ...им удалось прогнать пса? Укун не будет придерживаться этой теории. Не сегодня. Эта гончая – мерзкая мелкая тварь, испорченная своим хозяином и верная ему до конца. Эрлан-шэнь не зря относился к животному как к своей отраде и гордости; Укун всегда считал его стойким и совершенно безжалостным богом, но также царь знает, какую слабость он питает к собаке. Эрлан хорошо ее обучал. И в край избаловал. Наверняка кормил ее отборной вырезкой мяса и плотью любой невольной жертвы, на которую Нефритовый двор решал указать богу войны. Без хозяина, который мог бы потянуть поводок, эта гончая ни за что не оставит бой незавершенным. Макак и Железный Веер могли бы справиться с ней, объединив силы и используя преимущества своих владений; но Михоу был ранен в последний раз, когда Укун его видел. Восстановление от воскрешения и... и всего, от чего Укун не смог его защитить. У него нет сил думать об этом слишком долго без нарастающего чувства беспомощности и огорчения, что грозятся его задушить. В полном расцвете сил Шестиухий Макак – ужасная угроза. Но несколько дней недостаточно, чтобы дать владыке теней полностью восстановить свои силы. Железный Веер пусть и сильна и внушительна, но даже бывшая богиня имеет пределы, особенно учитывая то, как давно она ушла из Чертогов. Таким образом, она остается единственной реальной угрозой для пса. ...а значит, вероятно, Железный Веер и провела большую часть сражения, в котором Михоу посодействовал, ведь пройди хоть сто лет, но Укун готов на посох поспорить, что небесный примат никогда не позволит себе просто отсиживаться где-то в сторонке. В любой ситуации, связанной с его названными братьями и сестрами, в любом контексте. Но в таком случае, где же они? Отчаянно ища хотя бы намек на бывшего друга и его сестру, Укун несколько настороженно оглядывается по сторонам, даже поднимает глаза – просто на всякий случай, ведь эта бывшая богиня ветра так и жаждет получить его голову – после чего делает глубокий вдох и вновь обращает взор ко дворцу. Крепкий орешек, ничего не скажешь. Первым порывом он хочет пустить в ход Золотое виденье, чтобы быстро найти их, но для этого нужно использовать магию во владениях Железного Веера, а это самый простой способ дать себя обнаружить. Ну, по крайней мере, если она начеку. Смена плана. Укун настраивается и закрывает глаза. Обращаясь не внутрь себя, чтобы призвать свою магию, а вовне: короткое, но осторожное изучение местности небесным чутьем, чтобы найти знакомых существ на уровне ощущений. Только немного, чтобы не побеспокоить ни единой печати. К его облегчению, он находит, что ищет. Сигнал слабый, но он слишком глубоко в безопасности крепости, чтобы точно найти его, не используя магию скрытно. Он уже использует облако. Прежняя небесная магия Железного Веера и магия Михоу… ну, не его магия тени и ветра. По крайней мере, не в основе своей. Она всё еще с ним, но теперь... теперь это ощущается так, словно магия Михоу почти полностью заглушилась недавно обретенной магией смерти. Тревожит то, что это подавляет природный магический след его воина и вынуждает Укуна на ощупь искать присутствие Шестиухой Макаки. Но царю обезьян этого мало. Сосредоточившись, он перегибается через край облака и скатывается с него. Сделав кувырок, он вздыхает, и ощущение ветра, взъерошивающего его шерсть, быстро сменяется воздухом, касающимся его коричневых перьев. Он широко расправляет свои тонкие крылья, чтобы поймать воздушный поток, после чего складывает их, круто пикируя вниз. Прорвавшись сквозь завесу темных облаков, он планирует на безопасном расстоянии от земли, кружась над внутренним двором крепости. Выглядывая демонов снизу, что вытаскивают из-под обломков тела и убирают развалы, он выбирает статую Ню, чтобы сесть на нее. А если быть точным, на один из рогов... но тут же передумывает, как только замечает на нем ужасно выглядящее засохшее пятно крови, и вместо рога садится на голову. Статуя далеко не маленькая. Как она вообще попала туда? Неужели бой прошел настолько плохо? Это всё работа собаки Эрлана. Никакого сомнения. Но где сейчас зверь? Как бы он ни осматривал двор, он не видит тела питомца. Он чувствует слабый запах небесной крови, витающий в воздухе, но его недостаточно, чтобы напрячь мудреца. Если зверь пал, он не мог никуда деться за пределами крепости. Но Михоу и Железный Веер, кажется, здесь... что творится? Похоже, Укуну нужно сменить свою тактику и подобраться поближе, чтобы разобраться в этой неразберихе. Нет, гончая выжила. Или, по крайней мере, сдохла не здесь. Но вряд ли он может просто постучать в дверь дворца и всё разузнать. Хорошие манеры, возможно, но долгой и здоровой жизни они сейчас не способствуют. Он снова смотрит на двор, тщательно осматривая его на предмет двух самых опасных обитателей крепости. Перепроверка не навредит... и, к его легкому разочарованию, никого из них не видно. Катать глаза по двору больше ничему не поможет. Он расправляет крылья и взлетает, быстро приглядывая подходящее место, чтобы понаблюдать за происходящим снизу. На своем новом насесте в виде покосившихся перил, которые чудом уцелели после сражения, он наблюдает, как рабочие входят и выходят из разных уголков дворца. Укун смелый, но черта с два он войдет через главную дверь. Железной Веер еще никогда не удавалось убить его или истончить его слои бессмертия, но испытывать судьбу он не намерен. И самое главное, если его обнаружат, он упустит все шансы наладить дружбу с Макаком. Если демоница поймает его снующим вокруг после своего обещания отступить от Михоу, у него может быть хоть сто уровней бессмертия, но это не спасет его от ее гнева. Бывшая богиня расправляется с предателями так же, как с теми, кто вредит ее семье. Железный Веер настолько же изобретательна, насколько свирепа. За маской небесного величия скрывается проницательная демоница, способная на бесчисленные злодеяния, которые она, без сомнений, тщательно планировала еще до того, как появилось большинство городов; так что ей не составит труда разобраться с Укуном как только ей удастся загнать его в угол. Может она и не была рождена демоном, но она определенно дала ясно понять Небесным Чертогам, где на самом деле лежит ее сущность. То, что он преследовал Макака до самого порога ее царства, – лишь одна из ее многих обид, и она с радостью выплеснет всю свою злобу с помощью лезвий своего оружия, если ей предоставится такая возможность. До этого лучше не доводить. Укуну еще многое предстоит доказать, если он хочет вернуть к себе расположение Михоу, и смерть в этот план не входит. С этим отрезвляющим напоминанием он сосредотачивается на задании. Как бы он ненавидел идти против своих обещаний, ему предстоит пробраться внутрь дворца. Он должен узнать, что случилось, и Железный Веер уж точно не даст ему точных ответов. А Михоу... он не уверен, как отреагирует его бывший друг, но от него Укун тоже, скорее всего, ничего не получит. Их последняя встреча была катастрофой; это не вина Шестиухого, и хотя теперь Укун понимает ситуацию лучше, он не собирается рисковать лишний раз. Не важно, как сильно ему бы хотелось увидеть своего воина снова... он обещал себе, что отступит, и даст своему небесному собрату побыть одному. Пробираться тайком на территорию Веера не совсем соответствует его обещанию, но вполне соответствует его духу. У него нет выбора, кроме как сделать это, и Укуну необходимо убедиться, что его луна и сокровище в целости. Белая Кость слишком опасна, чтобы оставить ее без внимания. Учитывая, что Небесный Чертог действует у него за спиной, он не может рисковать и обходить стороной любую угрозу. Ему нужно добраться до сути, даже если это будет означать то, что придется рискнуть своей шеей и навлечь на себя еще больший гнев Железного Веера. Как будто ее и без этого уже не тошнит от одного его вида. Пока он обдумывает эту отрезвляющую мысль, его взгляд натыкается на кое-что интересное на одной из неповрежденных стен, соединенных с основной частью крепости. Боковая дверь, подпертая копьем и охраняемая одним демоном, который, кажется, не так уж и хорошо справляется со своей работой. И это не его вина – шлем воина лежит на боку, в то время как сам солдат подпирает собой стену дворца, позволяя Укуну увидеть то, как взлохмачены и измазаны в пыли и грязи его лицо с волосами. К тому же, он выглядит полусонным. Четко. Распрямив крылья, Укун пикирует вниз и начинает искать место, где можно безопасно сменить вид. Обвалившаяся неподалеку от ворот в крепость стена подходит ему идеально, скрывая его крошечную птичью фигурку, когда мудрец приземляется позади и быстро опускается на четыре изящные лапы. Если он собирается незаметно просочиться внутрь дворца и подслушать, чем занимаются Михоу вместе с сестрой, то ему придется пустить в ход всё свое обаяние. Пусть он и не самый изящный, но на сегодняшний день Укун уже достаточно разбирается во взломах и проникновениях, чтобы понимать, что данная форма идеально подходит для этого. И этот случай не исключение. Посреди этой суматохи и хаоса, что творится во внутреннем дворе, никто даже не обратит внимания на рыжего кота, снующего между толпами вспотевших рабочих. Уворачиваясь от ног и повозок на своем пути к лестнице, ведущей к разрушенной стене, его кошачья форма пробегает мимо сидящего солдата, который едва удостаивает его взглядом. Так он и оказывается внутри. Он несется по длинному коридору, оглядываясь в поисках объектов своего интереса. Быстро принюхавшись, он понимает, что, судя по сладкому аромату еды, он, должно быть, находится где-то около кухни. Магия, с помощью которой он скрытно изучил коридор, говорит ему, что Макака и Железного Веера поблизости нету. Зато неподалеку ошивается какой-то довольно внушительный демон. Определенно достаточно сильный, чтобы не просто сторожить двери. Будет неплохо взглянуть, кто это... Укун идет по следу магии, пробегая по пустым коридорам, и наконец заглядывает в помещение, похожее на небольшой кабинет. Тот, кого он видит внутри, заставляет его задуматься. Незнакомый демон отдыхает на мягком кресле, подперев лицо кулаком и опустив вторую руку на подлокотник. Но, невзирая на удобство сидения, он выглядит кем угодно, но только не расслабленным. Он чем-то похож на его названного брата Лазурного Льва, отмечает Укун, чувствуя тяжесть на сердце. Похож. Потому что грива этого демона-льва не такая золотистая, как у его бывшего друга. В то время как небесный воин сильно возвышался над Укуном, этот лев всего лишь, плюс-минус, на голову выше него. И у него нет даже толики того очарования, что было у бывшего мятежника, если спросить у Укуна, потому что хмурое выражение этого демона выглядит просто уродливо. Лицо такое, будто он откусил что-то кислое и проглотил. Его внешний вид говорит сам за себя, когда он смотрит на другого демона, расхаживающего кругами напротив него. Тот покороче, кажется, из породы демона-рыси. Если его спутник выглядит задумчивым и расстроенным, то этот демон кажется совершенно измотанным. Он теребит ремни защитных доспехов, шаркает ногами по комнате, как отбившийся от группы ягненок, и бормочет что-то под нос, но достаточно громко, чтобы его могли слышать. – ...мы не можем просто сидеть, – шипит рысь. Он оборачивается, чтобы взглянуть на льва. – Где генерал Сюэ Чан? – Разбирается с царицей, – спокойно отвечает лев, но довольно прямолинейно, что выдает странное чувство безразличия. – Боюсь, мы еще несколько часов не сможем поговорить с ним. Рысь вздыхает: – И обвинить кого-нибудь перед царицей мы тоже не сможем. Обвинить? Да что происходит? Укун с нетерпением ждет, когда лев ответит ему, но тот упорно молчит. Создается впечатление, что мысли демона сейчас далеко в другом месте, размышляя о чем-то, известном только ему. Укуну не так уж интересно вникать во всё это – у него есть дела поважнее. Однако этот демон, кажется, занимает не скромное положение, если верить мощи его жизненной силы; и что он там говорил насчет генерала? – Генерал Сун, может, – мешкается рысь. Укун понимает, что дальше пойдет сложный вопрос, когда слышит его. Он также отмечает и титул, и имя льва-демона; не удивительно, что его магия по ощущениям отличается от магии остальных во дворце, – это может быть грубо, но вы же не?.. – спотыкается демон, не решаясь сказать, что хотел. Укуну сложно прочитать его по лицу: сжатые челюсти выдают напряжение рыси, но его глаза всеми силами избегают развалившегося напротив него демона. Укун даже готов поклясться, что демона-рысь передергивает, когда более крупный, чем он, лев медленно поднимается в кресле. Незавершенный полуоборот в сторону двери, как если бы... ну, Укун надеется, что это не то, что он думает. Он и не знал, что дела во дворце Железной Веер так плохи... Льва, смотрящего на рысь сверху вниз, не поколебал страх второго демона: – ...разумеется нет, генерал Вэй, – говорит Сун после наступившей неуютной тишины. Всё еще наблюдая за ними за дверью, Укун мысленно хмурится. Чего они ходят вокруг да около? Вэй, тот, что рысь, кажется, наконец-то поднабрался уверенности после заявления Суна. Распрямив плечи, он медленно встречается взглядом со вторым генералом: – ... и что же мы будем делать? – спрашивает он. Лев фыркает. Укуну этот парень начинает не нравиться. – А что еще остается? Это тебе не борьба за территорию или с тупыми бандитами, Вэй, – прямо говорит генерал Сун, отчего рысь слегка съеживается. – Это уже далеко за пределами наших возможностей; Железный Веер втянула нас в разборки с Чертогами. Его слова лаконичны, но неумение льва называть Железную Веер по ее титулам, как следует порядочному генералу, не остается без внимания Укуна. Сам он давно потерял право называть ее по имени на древнем языке, но это не то, что должен делать ее генерал. Намеренное неуважение и тот факт, что другой демон, – другой генерал, как он догадался, – не в состоянии его поправить? Это плохо. – Я думал, она оставила Небесный Чертог, когда породнилась с царем. «Неправда, – мысленно поправляет этого невежду Укун. – Она ушла еще до того, как они познакомились». – Я тоже, – соглашается лев. – Но присутствие генерала Люэра, должно быть, привлекло их внимание. – Думаешь, гончая пришла за ним? – Разве во время сражения этого не было видно? – Выражение лица Суна мрачнеет. – Пока ее не прихлопнули, эта тварь охотилась за его головой. Значит, Михоу сражался с гончей. И победил. Укуна накрыла волна облегчения, когда общая картина стала яснее. Крайне восхищающе... Стойте. Постойте-ка. Как он сказал?... Генерал Люэр? Укуну не нравится, как легко произносятся эти слова. Похоже, Железный Веер уже работает над тем, чтобы вернуть Михоу в свое окружение. Пораженный этим открытием, его мозг не перестает представлять сцену, как это было. Наверняка Железный Веер ясно и четко объявила об этом своим придворным и слугам, закрепив новоприобретенный статус на каком-нибудь пиру. Более того, для такого случая она, должно быть, приодела брата с иголочки. Михоу всегда был смиренным и скромным, когда дело касалось одежды... за пределами театра, конечно; и всё же Укун не сомневается, что Железный Веер не устроило бы ничего, кроме самого лучшего, по случаю возвращения Шестиухого Макака во дворец Ню Мо-вана. Несмотря на долю ревности от возникающих мыслей, картины, что они вызывают, заставляют воображение Укуна разыграться. Шелковые ткани, идеально отполированная броня, новый шарф, вероятно, – Михоу ненавидит ощущение открытой шеи – и тщательно ухоженная шерсть. Ох, как бы он хотел посмотреть, хотя бы запечатлеть, как его черно-обсидиановый мех блестит под светом свечи. Интересно, она поглощает весь свет, или новая шкурка Михоу переливается бликами, как у черной жемчужины? Стой. Сосредоточься! – Это лишь вопрос времени, когда Небесный Чертог снова отправит кого-нибудь разобраться с Шестиухим Макаком. – В словах генерала Суна нет ни капли благоприятного настроя, ощущает мудрец, что возвращает его обратно к суровой реальности, в которой находятся он и те, кто ему дорог. – Его присутствие угрожает всем нам, – голос льва становится низким. Его взгляд мрачнеет. – Железный Веер не выгонит его, господин, – отмечает генерал Вэй после небольшого молчания. Укун с ним совершенно согласен. – Царица в первую очередь будет защищать своего брата. «Как и положено». Губы генерала Суна подергиваются: – Даже в ущерб ее сыну? – отвечает лев с неким сомнительным оттенком веселья. Как будто ему известно то, чего Вэй не знает, и Укуну, честно говоря, уже надоело быть настолько не в курсе событий... В любом случае, не нужно быть семи пядей во лбу, чтоб понять, что эти двое точат зуб на Михоу и не очень-то жалуют его пребывание тут. Грудь у Укуна так и жжет от желания преподать урок этим демонам. Одна жалоба, посланная в Небесный Чертог, и все усилия Укуна по сокрытию воскрешения Михоу обернутся против него... Он замирает, когда генерал Сун сдвигается в кресле и поворачивает голову в сторону двери. Взгляд льва останавливается на Укуне. Он выглядит невпечатленным; мудрец поднимает заднюю лапу и начинает покусывать, словно пытаясь унять зуд, демонстрируя безупречное, безразличное кошачье поведение. Лев по-прежнему не впечатлен. Он вздыхает, переводя взгляд на юного демона-рысь. – Вэй, чертова дверь. После резких слов льва начинается паническое мельтешение. Дойдя до Укуна, демон-рысь захлопывает дверь у него перед носом. Стремясь сохранить образ разбалованного кота, Укун издает возмущенный кошачий вой. Кажется, что он слышит фырканье по ту сторону двери, но всякая надежда на то, что он сможет убедить демонов вновь открыть дверь, угасает, когда он слышит, как затихают шаги Вэя, идущего ко льву. Ни капли сочувствия. Ну и ладно. Плевать на них. Всякий интерес ко льву пропадает, когда Укун возвращается к своей основной задаче. Пусть этот подслушанный разговор был крайне интригующим, он тут за более крупной рыбой охотится. Или, даже сказать, псом. Он вновь возвращается к поискам. Укун осматривает несколько коридоров, чувствуя себя немного потерянным. Насколько он помнит, планировка не должна была сильно измениться... Ведь так? Укун киснет. Надеется, нет. Судя по грубой обстановке вокруг, он, должно быть, находится в служебном крыле. Его главный ориентир – это лестница, лишь бы найти ее. Или он бы мог вернуться назад, выйти на улицу и попытаться найти окно, чтобы забраться через него. Рисковое дело, зная, как тщательно Железный Веер и Ню защищают свой дом. Чем выше окно, тем выше риск, что Укун ошибется и встревожит охрану дворца бывшей богини... и он дает хвост на отсечение, что их покои – самая укрепленная часть во дворце, превосходящая даже хранилища. Братец Бык всегда знал, где лежат настоящие сокровища. Жаль, что это не остановило его гнев, который сбил его с правильного пути. Времена бессмысленных завоеваний прошли. Они в прошлом уже очень давно... человеческие поселения по большей части недоступны для кланов демонов. Но братец Бык был иного мнения. Он упорно следовал старым традициям, и его гордость обрекла его на провал. Гордость. Укун за всю жизнь насмотрелся на нее предостаточно. И отняла она тоже достаточно. Его беспечность, его гордость, его страх подготовили почву для худших решений Укуна. Многие из них преследуют его до сих пор. Да, с него хватит гордости. Ню, полный решимости править, устроил против людей настоящую бойню. Подчинять их себе, заставлять платить за его уязвленную гордость. Они вторглись на его территорию, и по праву, по демоническому закону, он мог ответить так, как посчитает нужным, — но они были не демонами. Они были людьми. Глупыми, но они не заслуживали разъяренного повелителя демонов, что пришел к порогам их домов и был готов разобрать деревню по колышкам, лишь бы залечить свое уязвленное достоинство. А Укун предупреждал его. Предупреждал! Но Ню пропустил его слова мимо ушей. Его брат никогда... ну, возможно, и слушал, но тогда он решил поставить на кон всё, что имел, в угоду своему самолюбию. И ведь не гордость ставила ему на стол теплую домашнюю еду. Не гордость была причиной того, что брат Бык успешно ухаживал за богиней ветров. И уж точно не гордость отдала ребенка в руки царю. И, тем не менее, он отбросил это всё в сторону. Из-за гордости. Его брат и Железный Веер, вероятно, видели это иначе, но Укун... – ...смотри, кто у нас появился! ...обнаруживает себя в чьих-то объятиях. Он застывает от полного шока. Зря. Пользуясь случаем, нападавший только сильнее обхватывает свои руки вокруг его кошачьего тельца, отрезая путь на свободу. В нос Укуна внезапно ударяет мощная волна запахов: мука, масло и сливки, приправленные какой-то смесью благоухающих трав. Пораженный наглостью человека, поднявшего его на руки, он поднимает глаза и видит две пары красных глаз, смотрящих на него сверху вниз. Одни смотрели на него с безразличием, другие же – с некоторым возбуждением; и именно обладательница последних держит его, совершенно растерянного кота, как мешок картошки. Две демоницы. Их слабая ци тут же выдает их низкий статус при дворце, равно как и их скромные, но практичные юбки. Обслуга, вероятно, из кухни, если пятна засохшего супа или пыль от муки на краях фартуков о чем-то говорят. Совершенно безобидные невинные личности. Если не считать самую юную девушку, захватившую Великого Мудреца, Равного Небу, в объятия. Или то, что она сжимает его, как маленькую плюшевую игрушку. Пусть он и обладатель нескольких бессмертий, Укун возмущенно мяукает, моля о свободе. Его похититель, в свою очередь, радостно визжит. – Похоже, он новенький! – восклицает самая младшая, проводя пальцами по спине Укуна. Он хмыкает и отворачивается, создавая образ кота, который не хочет быть на руках. К сожалению, объятия только усиливаются. – Какая шерстка... чудесно! – хихикает она, продолжая поглаживать. – Такой яркий оранжевый цвет, прям как золото! Укун пытается не возгордиться. Ключевое – пытается. Вот только долго хмуриться, как кот, у него не выходит, когда девичьи проворные пальцы залезают под шерстку и начинают чесать основание его левого уха. Теперь можно об этом забыть. Неудивительно, что Михоу таял как шарик мороженого, когда Укун тоже так делал. Втрое больше ушей – втрое больше слабостей? Две демоницы, кажется, в восторге от того, как его развезло. Та, что держит его на руках, посмеивается и проводит пальцы сквозь гриву: – Какой миленький котик, – мурлычет она. Укун фыркает. Еще бы, он знает об этом, но у этого милого котика есть свои дела, и, если они будут так добры убраться восвояси, он сможет к ним наконец-то вернуться. На карту поставлена судьба его воина и сына! И да, и Эрлан-шэня, технически. Чуть не забыл. Даже если бы Укуну очень хотелось забыть. Если бы только Эрлан пропал в любое другое время и ситуацию без участия Михоу. Будь это так, мудрец бы послал его к черту. Может, из вежливости послал бы корзиночку фруктов и выразил свои соболезнования Небесным Чертогам... И на этом бы всё и закончилось, если бы сама Гуаньинь не появилось у него на пороге и не попросила бы помощи. ...точно. Надо бы сосредоточиться. Не будь у него срочных дел, возможно, у Укуна бы возникло искушение остаться здесь просто для развлечения. Ну что ж. Осталось дождаться, пока они наиграются, отпустят его, и он по-быстренькому от них смоется... – Юйюн, брось его. – Ох, здорово, думает он, когда старшая нервно поторапливает напарницу-демона. – Нужно вернуться на кухню, пока Линьцзинь не заметил, – выговаривает та ей. Огорченная необходимостью вернуться к работе, юная девушка высказывает свое отвращение: – У главного повара и так дел по горло, – говорит она, продолжая гладить Укуна, который от всей этой возни стремительно теряет терпение. – Почему, после сегодняшних ужасных событий, мы не можем насладиться минутой покоя? – канючит демоница, жалостливо глядя на старшую девушку. Ее подруга – и, вероятно, начальница – выглядит недовольной, нисколько не реагируя на щенячьи глазки: – Моя минута покоя включает вино, – возражает она сухим, как песок, голосом. Укун вынужден с ней согласиться. После нескольких дней путешествия он бы не отказался от этого. – Отпусти его, или опоздаем. – Ладно, – шипит младшая. Наконец-то! Свобода! Старшая демоница вдруг останавливается и глядит на Укуна: – Постой. Разочарованный таким поворотом событий, мудрец снова пытается состроить неотличимый от кошачьего взгляд. – М? – оживляется младшая. – Хочешь оставить его? – Лицо становится хмурым, и она оскаливается, слегка наклоняясь в сторону. Стремясь защитить своего пленника, она сжимает Укуна покрепче, и тот возмущенно мяукает, но его недовольство никого не интересует. – Я его первой увидела! – Нет, пустая твоя голова, – огрызается старшая. – Ты знаешь правила насчет котов. Госпожа Железный Веер ясно дала понять, что ей больше не нужны бродячие выводки. – Что-то Укуну очень и очень не нравится, куда всё идет. К его ужасу, он наблюдает, как старшая горничная тычет своим пальцем в его пушистую спину. – Его нужно выхолостить. Отведи его к конюхам, слышишь? Они быстро с ним справятся. Укун замирает от ужаса. «Братец Бык, ты выбрал самую жесткую из жен!» – думает он, спешно планируя выход из столь внезапно опасного положения. Побег уже не просто вопрос его чувства достоинства, но и анатомической целостности! Даже будучи котом, в нем еще много природной силы, и теперь еще больше причин, чтобы слегка пренебречь возможностью себя выдать. Как только младшая демоница ослабляет хватку, думая, что он успокоился, Укун тут же выпрыгивает из ее рук. Он слышит, как они вскрикивают, удивившись внезапному выпаду, но черта с два Укун бы остался еще хоть на минуту после прямой угрозы его мужскому достоинству. Это не побег, это – тактическое отступление. Он бежит так быстро, насколько способны его четыре кошачьи лапки, и мчится по извилистым коридорам в отчаянной попытке оторваться от двух демониц. Он несется по просторной прихожей... ооо, лестница справа! Да, в самый раз! Не обращая внимания на крики далеко позади, он торопливо взбегает по лестнице. Теперь остается надеяться, что Железный Веер не заметит присутствия лишнего кота... . . . Он слышит ее приближение еще до того, как громовой грохот небрежно распахнутых тяжелых ворот разрывает спокойную тишину, воцарившуюся в спальне. Оторвав взгляд от сына и племянника, Макак обращает всё свое внимание на дверь, за которой слышно стук туфель о каменный пол коридора. Гунчжу входит в комнату, взмахивая своей черной юбкой. С ее появлением Красный Сын тут же бросает своего дядю, Макак в оцепенении. Но видя, как племянник с распростертыми объятиями бежит к своей матери, цепляясь детскими коготками в пыльные красные ткани, он понимает, что здесь в общем-то нечему удивляться. В мгновение ока, веер, названный в честь сестры, оказывается отброшенным к стене, как какой-нибудь крестьянский инструмент. Макак смотрит, как она без лишних слов подхватывает на руки Красного Сына и прижимает к себе. Вероятно, объятия чересчур крепкие, но, возможно, это именно та сила, которую так отчаянно искал Красный Сын. Мальчик держится за нее не менее яростно, напоминая демону тени о том, как любящие матери-обезьяны с Горы Цветов и Плодов прижимали к груди своих малышей, когда те пугались грозы. Гунчжу целует своего сына в лоб с такой лаской, какую Макак редко видел в ней прежде, и на мгновение закрывает глаза, прежде чем отстраниться и обхватить ладонями лицо принца. – Всё хорошо, огонек, – шепчет Гунчжу таким голосом, что тот успокаивает уши Макака, особенно после прошедших событий. – Больше никаких проблем, – обещает демоница с добрым, но всё же серьезным взглядом. Мальчик после ее слов расслабляется: – Ты вернулась, – шепчет он в ее шею так тихо, что только мама и острый слух ее брата могли бы услышать. Пусть его дядя и не может видеть лицо племянника с этого ракурса, но тот способен догадаться, что мальчик нахмуривается. То, как маленький принц крепко цепляется руками за мать, так и кричит об этом, особенно, когда за этим следует тихо-шипящее: – Не уходи, – которое Красный Сын произносит с отчаянием в голосе. В любое другое время подобная сцена, где сестра получает приказы от сына, вызвала бы у Макака улыбку. Но сегодня у него в животе лишь завязывается тугой узелок, заставляя его опустить голову и прижать губы Сяотяню в макушку. Его звездочка, всё еще сонная, ошеломленно щебечет в ответ. Не отрывая взгляда от сына, царица кивает: – Никогда. – Гунчжу замолкает. Ее взгляд наконец-то скользит от сына к Макаку, что почти с вызовом смотрит в ответ. – Нам нужно о многом поговорить, – говорит она. Макак, соглашаясь, кивает, пусть и чувствует себя для этого дела слишком уставшим. В попытке избежать обсуждений до того момента, когда он сможет хоть чуть-чуть отдохнуть, он слегка кивает в сторону Красного Сына и Сяотяня. – Они не отпустят, – замечает он. Поддерживая, Красный Сын издает низкий рык и утыкает лицо в воротник платья матери. Гунчжу вздыхает. – Похоже на то, – признает она. Ее выражение лица остается невозмутимым. – У тебя в запасе есть еще магии? И вот так Макак оказывается на самом странном экстренном совещании, на котором он когда-либо был. Каким-то образом Гунчжу умудряется, не выпуская сына из рук, притянуть Макака к одному из углов спальни. В ней только одна тяжелая кровать, гардероб и просторный камин. Как только они оба небрежно падают на одеяло, не утруждая себя тем, чтобы даже снять покрывало, Макак использует магию. Теневые клоны, охраняющие царские покои, послушно подкидывают в пламя поленья. Вскоре, комнату наполняет знакомый успокаивающий звук треска костра, и нос Макака начинает улавливать слабый запах горящей сосны. Ранее, этот дым бы ударил под дых, и часть его до сих пор по наитию трепещет внутри, так и не привыкшая подавлять тревожные воспоминания, которые вызывает в нем дым, – и, возможно, никогда не привыкнет. А другая его часть ощущает сосну, тяжесть маленького тела на нем и двух других демонов, мягкость кровати... ...и вынести это становится проще. Макак закрывает глаза. Лежа в полутьме спальни, он находит эту прерываемую тишину успокаивающей. – Завтра нас ждет много работы, – бормочет он, проводя руку вверх-вниз вдоль спины Сяотяня, убаюкивая спящую на своей груди обезьянку. – Это сделал не Вэй. Рядом с ним раздается уклончивый рокот: – Он слишком мягок. Вэнь не был мастером, когда дело касалось сражений, но он был силен, – утверждает Гунчжу, говоря низким тоном, чтобы не потревожить собственное маленькое сокровище. Красный Сын устроился между ней и Макаком, свернулся в клубочек и спит, уткнувшись в изгиб шеи мамы-царицы. – Вэй бы не смог застать его врасплох. Говоря между ними, его сестра знает своих генералов куда лучше него. Макак более чем готов в это верить. Не похоже, что у Вэя хватило бы духу провернуть такой трюк. Может быть, в тишине ночи, когда была бы возможность, но посреди осады? Тут скорее разит смелым самоуверенным выскочкой, потерявшим голову от внезапной возможности. – Может, это бог, который гнался за псом? – предполагает Макак, просто вываливая мысли, крутящиеся у него в голове. Он чувствует, как кровать прогибается, и Гунчжу фыркает: – Почему тогда Вэнь? Хорошая мысль. – ...и правда, почему. Он слышит, как сестра устало вздыхает: – Это подпортит тебе репутацию, – говорит Гунчжу, ее голос едва слышно на фоне мерно горящих полений. Она говорит очевидное, как думает тень. Это лишь вопрос времени, когда придворные свяжут Макака с гончей. Еще чуть-чуть растянуть, и к этому делу можно будет приплести смерть Вэня. – Подпортит всем нам, – предполагает он вместо того, чтобы сказать это вслух. – Мы давно это пережили. – Он чувствует вспышку раздражения в собственных словах. С чего бы ему беспокоиться? По большему счету, это не имеет никакого значения. У них и без того много проблем, и еще куча пешек, которыми можно воспользоваться в своих интересах. Просто думать об этом сейчас уже достаточно, чтобы у него начала болеть голова. Макак остервенело вздыхает. Его сестра спрашивает: – Михоу? – Я думаю. – Макак ощущает странное чувство спокойствия, когда говорит. – ...я устал, – добавляет он. Он чувствует, что он почти врет. Его тело, может, и ощущается выжатым в битве, но его разум? Он кажется яснее и чище, чем когда-либо с тех пор, как его возродили. Макак не очень уверен что думать о внезапной пелене холодного спокойствия, окутавшей его тревоги, но ему не за чем жаловаться, если это означает отдохнуть в тишине и спокойствии. Вкупе со свернувшимся на его груди Сяотянем? Это самый уютный момент, который когда-либо был у демона тени. Даже когда его звездочка во сне прижимается к его нижнему левому уху. Маленький жадный принц жаждет прижать к себе уши, в честь которых прозвали Макака, как свое любимое одеяльце, но даже ему утомительно отрывать ради этого свою крошечную теплую ручку. Сестра рядом с ним фыркает, возвращая своего брата в реальность: – Как я тебя понимаю, – шепчет Гунчжу, закрывая глаза. Но она не собирается спать, насколько он может сказать. Макак не впечатленно хмыкает. В голове вертятся несколько вариантов событий, но он разочаровывается, когда понимает, что чего-то в них не хватает: – ...что насчет Суна? В ответ она нецарственно тревожно ворчит: – .....может быть. – Вариантов немного, – тихо отмечает Макак, когда Красный Сын слегка ворочается во сне. Оба демона и бывшая небожительница затихают, пока мальчик не уляжется, и его дыхание не вернется к прежнему такту. Услышав это, Макак подтверждающе кивает сестре. Убедившись в том, что ее сын не проснется, владычица демонов продолжает: – Есть еще Сюэ. Вэй слишком молод, – говорит Гунчжу. Макак почти хмурится при упоминании генерала Сюэ: по правде, он чуть не забыл про четвертого, самого старшего генерала. Дальний родственник мужа Гунчжу. Он не казался важной фигурой и, думая об этом сейчас, Макак находит это первоначальное предположение вполне обоснованным. Нет, Сюэ бы не стал обременять себя этим. Но предположений у них на руках больше нет. – ...только если ты не считаешь, что это мог быть еще кто-то из слуг... – Никому из них не хватило бы силы. – Вэнь может и был слабее нас, но он был отнюдь не беспомощен. – Нет, это был либо Сун, либо Сюэ... или кто-нибудь из соседних царств? Гунчжу замолкает, ее голос становится более задумчивым, и она бормочет: – Такой пир, как этот, мог привлечь чье-то внимание... Рука Макака скользит по голове Сяотяня. Он гладит пальцами по левому чувствительному уху мартышки, говоря низким голосом: – Но почему именно Вэнь? – Напугать. Подорвать равновесие, – перечисляет сестра. – Это было бы проще, чем убить меня. – Гунчжу замолкает. – Или тебя. – ...весело. Гунчжу издает низкий, расстроенный рык. Это настолько неприлично со стороны демоницы, что Макак поворачивает голову, чтобы посмотреть ей в лицо. Он насмешливо глядит на сестру: – Чего? – спрашивает он, когда ее глаза находят его. – Нужно посетить подготовку похорон, – пресно отвечает Гунчжу и, о, в этом есть смысл. Макаку бы не хотелось возиться с тонной бумажек ростом с тебя. – Слуги должны подготовить погребальный костер, и... – нехарактерное для нее ворчание вырывается из уст обычно невозмутимой царицы, ее нос морщится, и она хмурится. – Определимся с деталями завтра, – тихо шепчет Макак. Она смотрит на него без особого энтузиазма в ответ. Гунчжу отзывается: – Точно. Ты же головой стукнулся. – Она просто болела, – поправляет Макак. Выражение лица сестры практически ясно показывает, насколько мало она ему верит. Пытаться убедить ее в обратном – глупость, которую лучше оставить таким же глупцам; и, к сожалению, у него уже накопился внушительный список вопиющих моментов, когда он пытался скрыть от нее свои недуги. Чаще всего это делалось для того, чтобы хоть немного подольше посидеть над исследованием. В остальных случаях – из чистейшей юношеской гордости после сражений во имя детской, изощренной гордыни. Ну. – Уже прошло. Похоже, гончая вбила в меня здравый смысл, – слабенько шутит Макак. Шутка не срабатывает, и его сестра глубоко вздыхает, ее лицо отражает сомнения: – Вряд ли. Ты всё так же безрассуден, как раньше, – сухо отвечает бывшая небожительница. Макак криво усмехается ей: – О, сестричка, какие же ядовитые у тебя комплименты, – отвечает он полунапевом, слегка приглушив голос ради детей. Гунчжу смотрит на него так, словно решает, выпнуть ли его из постели сейчас. К счастью для одного измотанного сражением демона, его сын сейчас спит у него на груди, как непреодолимое обстоятельство. То, как ее взгляд быстро скользит вниз, к его животу, на котором лежит маленький мальчик, засунув большой палец в рот и неуправляемо скручивая хвост, словно пьяная змея, говорит само за себя. Царица демонов или нет, но у его сестры всё же есть принципы. К тому же, думает Макак, Сяотянь очень милый, если говорить за себя. Варианты исчерпаны, и Гунчжу, сжав губы вместе, вздыхает: – Завтра ты будешь у лекарей. – Далее его лицо состроилось в такую гримасу, что она с угрозой добавляет: – Даже не вздумай, дурак. Макак ворчит: – И этим ртом ты целуешь ребенка? Гунчжу поднимается; Макак слишком сонный, чтобы помешать ее тонким пальчикам обхватить одно из его ушей-лотосов. От острого щипка из Макака против воли вырывается вскрик. Сяотянь что-то рокочет во сне, а задремавший Красный Сын немного пинает ногами в знак протеста против того, что они смеют издавать столько шума. – Последнее, – пренебрежительно начинает Гунчжу, отпуская его несчастное ухо. Макак ворчит, ухо горит, но всё еще слышит, как она прочищает горло и говорит: – Книга Суна. – При упоминании генерала лицо Макака скукоживается. Его сестра разделяет эту реакцию, пусть и более сдержанно. – Тот подарок, что он подарил мне на пире. Это древний том. Возможно, ты сможешь что-то найти в нем. Макак зевает: – Возможно, – отвечает он медленно, – но не сейчас. С меня на сегодня достаточно, – признает он. Молчание. – ...Михоу. А он невезучий, как видно. – Гм? – мычит Макак сквозь подушку. – Нужно переодеться. – Не на’о. – Хочешь, чтобы Сяотянь спал в запекшейся крови? Вот это заставляет Макака подняться, издав утомительный вздох. Не поспоришь. Он знает, что она права, и он чувствует, как она, блин, самодовольна от этого. Вытаскивая себя из кровати, Макак ощущает настоящую боль, но, если и есть что-то, чего он допускать не намерен, так этого того, чтобы его племянник и звездочка испытывали ненужные неудобства. Он оставляет обоих на попечение Гунчжу, а сам в свою очередь по-быстрому тащится в душ. Он оттирает только необходимые части тела, не заботясь о том, чтобы протереть мокрый мех полотенцем – вместо этого он тратит еще каплю магии, чтобы просушиться заклинанием, от которого мгновенно обветрились губы и пересохло во рту. Как только он возвращается обратно в постель, он притягивает детей ближе к себе и дает им прижаться к нему, обхватить его всеми конечностями. Гунчжу удается выскрести лишь капельку времени, чтобы броситься в душ и быстренько переодеться в удобный халат, пока Красный Сын не начинает дергаться в объятиях дяди, ища свою маму во сне. Не теряя времени, она скользит под одело ко всем остальным, запирая детей между собой и Макаком. Это примитивная колыбель из их собственных тел, но она хороша. Она успокаивает первобытную часть сознания Макака, позволяет его мышцам расслабиться. Наблюдая за тем, как спят его племянник и сын, уютно устроившись в своих защитных объятиях, он успокаивает это неописуемое чувство напряжения в сердце. Он может выдохнуть. Может расслабиться. Его семья в безопасности. Сегодня был крайне мучительный день, но сейчас, когда он подходит к концу, Макак наслаждается небольшими победами. Несмотря на все трудности, которые произошли за сегодня, ему есть чему радоваться. Пусть у него по-прежнему куча проблем и раб, как и Укун, никуда не делись, но теперь это кажется ему чем-то... преодолимым, если можно так выразиться. Осуществимым. Лучше наслаждаться каждой маленькой победой, говорит он себе. Например, когда исчезает головная боль, а вместе с ней и мучительный зуд под затылком. Улегшись в постели, его разум начинает потихонечку плыть, и он постепенно отходит ко сну, когда у него появляется навязчивое чувство, что на него кто-то смотрит. Борясь с успокаивающей тишиной и теплом, медленно убаюкивающими его, Макак открывает глаза. Ожидая увидеть всех трех драгоценных членов семьи уже спящими, или хотя бы разнеженными, он, испугавшись, натыкается на взгляд Гунчжу. Она лежит на боку, как и он, но вместо того, чтобы положить голову к себе на подушку, она откинула ее на свою руку. Алые глаза смотрят на него с такой таинственной проницательностью, что хвост Макака дергается под одеялом. Дернув подбородок в сторону детей, чтобы напомнить им говорить тише, он вопросительно шепчет: – Чего? Поначалу Гунчжу молчит. Ее глаза скользят по лицу брата, наверх, а затем вновь обратно к нему. Ее брови опускаются, когда она наконец двигается, поднимая руку, которой держала Красного Сына, чтобы дотянуться до лица Макака. Он не отпрядывает, пусть поначалу и дергается, и, растерянный и неподвижный чувствует, как длинные ногти сестры скользят от верха, у макушки, и вниз. Вдруг она останавливается и сжимает их... что-то держа между пальцев. – Хоть кто-то из нас получил, что хотел, – бормочет сестра. Макак смотрит на нее удивленно. Она держит между пальцами прядку волос, мех Макака. Всего лишь горстка шерсти, но, похоже, она привлекла всё внимание царицы к себе, и, несмотря на полумрак, разгоняемый светом камина, он способен увидеть, почему. Грубая, черная шерсть, которую Макак с такой неохотой принял в себе, сверкает в руках у сестры, как лунный камень, – бледная, как свежевыпавший снег.