Sunbreak

— Что еще значит «не приходи»?! По всему склону горы и за его пределами птицы выпрыгивают из пышных кронов деревьев. Испуганные яростным ревом, эхом пронесшимся по зеленым холмам, они с криками уносятся подальше от источника шума. Они взмывают в небо целой гурьбой, заставляя его потемнеть, но они являются только одними из первых, кто старается по-быстрому смыться. Все наземные животные, добыча и хищники, мечутся из стороны в сторону от внезапного шума, сотрясающего горный склон, словно удар прыткой молнии. Не догадываясь об их бедственном положении, — или, точнее, наплевав на последствия своей вспышки гнева, — источник сие хаоса изо всех пытается глубоко, ровно вдохнуть. Частично он понимает, что ему следует быть осторожнее, но сегодня, впервые за долгое время, он по-детски отмахивается от такой осмотрительности. Будучи хранителем Горы Цветов и Плодов и ее множество множеств всяческих обитателей, бессмертных и не совсем, Укун привык расчитывать свои силы рядом с другими. К несчастью для обитателей этой одинокой горы на юге Монголии, Укуну сейчас совершенно начхать, насколько он громкий. Пусть его слышит хоть Небесный чертог — всё равно, даже больше: им будет лучше услушать, чтобы понять, насколько Великий Мудрец, Равный Небу, близок к тому, чтобы взлететь обратно в царство бессмертных и напомнить Нефритовому Императору, почему им пришлось считаться с носящей этот титул демонической обезьяной. Но мысли о мести, какими бы приятными для него они ни были, лучше убрать в сторону в пользу обдуманных и разумных решений... ...что Укуну уже порядком поднадоело. Может, он и мудрец, может, он и стал сильным и мудрым царем, каким мечтал быть в своей юности, может, он и достиг просветления, годами обучаясь у одного из величайших, добрых и смиренных существ, каких только видывал свет, — но, как и у любого живого существа, терпение Сунь Укуна имеет пределы. И к несчастью для этой горы? Он готов перестать делать вид, что всё хорошо, и стараться цепляться за него, как только можно. Возможно, высыпанная соль на рану — не основная причина, но вишенкой на торте, безусловно, является безучастное выражение лица Принца Лотоса, который выглядит так, будто он предпочел бы оказаться сейчас где угодно, но только не здесь. Руки на груди скрещены, пальцы впиваются в застежки подтяжек — Ночжа выглядит измученным, хоть и пытается казаться невозмутимым и собранным, но и он сам не в восторге от всей этой ситуации. А бинты, обмотанные вокруг живота и выглядывающие из-под доспехов? Делают только хуже. Эти детали, напоминающие о состоянии брата, заставляют Укуна испытывать целую палитру эмоций, причем негативных, и все они добавляются в и без того бурлящий котел из событий, которые произошли с ним за последние несколько дней. Интересно, смогут ли семь элементов бессмертия уберечь его от седины? Или он просто облысеет, как его учитель? Он почти слышит смех Чжу Бацзе при такой перспективе. Вот тебе и выход на пенсию. — Укун, — в голосе Ночжа слышны боль и находящееся на пределе терпение, — ты должен быть благоразумен. Из упомянутого царя вылетает пустотелый смешок, и он даже не пытается бороться с желанием провести пальцами по волосам: — А когда я им был? — с шипением говорит он, едва сдерживая нервное хихиканье. Губы Ночжа тонко сжаты, выдавая, как ему неудобно от сложившейся ситуации. Его взгляд тусклый, но, несмотря на тяжелую пелену усталости и разочарования, Укун видит проблеск мольбы в его бледно-красных глазах. «Терпения, брат», — казалось, кричат они. К сожалению для Третьего Принца Лотоса, терпение — как раз та эмоция, которая, как быстро осознает сам мудрец, у него сейчас напрочь отсутствует. Терпение кончилось у него еще три провинции назад. Дни поисков в пропасть. Дни, потраченные на выслеживание проклятого раба, втянули его в бессмыссленную погоню, которая завела его почти за пределы Китая. По сравнению с текущим раскладом, Укун оказался в куда более отдаленных местах. Он объездил весь мир после конца Путешествия, и даже до этого его странствия охватывали несколько континентов. Но эти путешествия другие. Ему это не нравится. Есть что-то тревожное в том, что он находится от родной земли так далеко. Идет или нет он по следу марионетки той демоницы — часть Укуна уже хочет вернуться назад. Чутье кричит «это неправильно», оно кричит «это ловушка». Касается ли это его, или тех, кого бы он хотел защитить, — он не знает. Он предпочитает, чтобы эта ловушка была предназначена ему самому... потому что тогда, если что-то случится, в эту вражду между ним и Белой Костью хотя бы не будет втянут кто-то еще. Ночжа был на волоске от беды, и если раб снова переключит внимание на Михоу или малыша Сяотяня... ...это причиняет ему боль, которую он раньше никогда не испытывал. Гнев, страх, дурное предчувствие — всё мешается во всепоглощающий яд. Подумать только: вся эта идея с ее заключением в ящик оказалась напрасной. Это заточение только дало ей время выстроить план. ...он начинает думать о том, чтобы запихнуть этого раба в гроб рядом со своей госпожой, как только найдет его. Если бы всё было так просто... но, к несчастью для его здравомыслия, это далеко не так. Даже обладая множеством различных бессмертий, Укун достаточно мудр, чтобы остерегаться проклятого меча, которым владеет раб. Подаренное оружие Эрлан-шэня — главная угроза для них. Сам раб не такой уж и сильный, но с этим мечом, с ее хитростью, он становится настоящей угрозой. Этот клинок — артефакт, который Укун испытывал на себе множество-множество раз; он помнит, как под ним плавятся кожа и кости, с легкостью прорезая доспехи, как нож, проходящий сквозь масло. Эрлан-шэнь и без меча всегда был грозным соперником, но с этим оружием? Он был сущим кошмаром. Особенно, если рядом с ним этот боевой пес, будь он проклят. Одна мысль о гончей уже вызывает в ноге Укуна ноющую, фантомную боль. Неважно, сколько времени прошло с тех пор, царь до сих пор помнит битву с трехглазым богом и его псом. Он был настолько поглощен битвой с бессмертным, что не заметил, как зверь подкрался к нему и укусил такой мертвой хваткой, что боги его наконец-то поймали. Прошлое — в прошлом, мирный договор и просветление — и Укун всё еще ненавидит ту тварь. И больше всего ее хозяина, но... больше всего он хочет, чтобы вся эта неразбериха закончилась. Потому что, когда это кончится, и если Небеса успокоятся, а Эрлан-шэнь вернется в чертоги, — вот тогда Укун наконец-то сможет сосредоточиться на том, что действительно важно. Попытается снова сблизиться с тенью, и, возможно, сможет уловить нечто большее, чем просто мимолетный взгляд Сяотяня. Его наследия, его облачка. Одна только мысль об этих ярких глазах, бронзово-золотой шерсти и заостренных ушах его луны по бокам головы обезьянки, чья мордочка украшена персиковой маской, почти доводит Укуна до страстной тоски. Он хочет сосредоточиться на нем. На них. На своей луне и наследнике, и ужасной пропасти, вставшей меж ними из-за совершенных Укуном ошибок. Если по милости богов ему будет позволено снова увидеть малыша и Михоу, то Укуну придется готовиться. Зная, что Железный Веер стоит во главе защиты дитя и Макака, Укун понимает, что перед ним лежит почти непреодолимое препятствие — и это еще не говоря о самом Шестиухом Макаке. Единственная надежда, которая есть, — дать им время, чтобы показать не только луне, но и Железному Вееру, что он больше не тот опрометчивый, жадный, голодный до сражений демон, как раньше. Что его путешествие по земле рядом с монахом изменило его к лучшему... пусть и не настолько быстро, чтобы не совершить самую ужасную ошибку во всей его жизни. Ошибку, поступок, совершенный им в ярости, что лишил его самого лучшего и верного друга. Но это прошло. Это уже неизменно и, главное, неизбежно. Укун не повторит ошибку той глупой каменной обезьяны Шихоу. Он сам заварил эту кашу, и сам будет ее расхлебывать. Даже если это означает вновь встретить Железную Веер и смиренно столкнуться со всей обрушительной мощью царицы. Даже если после этого она всё равно развернет его. Даже если после этого она с маленькой вероятностью примет его, и Михоу всё равно откажется его видеть. «Это его право, — с сожалением размышляет Укун. — Никакие извинения не исправят того, что я сделал. Он не обязан принять их». ...эти мысли заставляют его хотеть закричать. Может, не столько от гнева, сколько от нечто глубокого, что проникает под ребра и вырезает в его грудной клетке дыру, из которой сочится разочарование от безрезультатно проведенных в работе дней и ночей напролет. Ночжа, стоящий перед ним с еще более худшими новостями, только усиливает дрожащее чувство на концах его тела — неприятное, сбивающее из-под ног землю чувство, что он мог бы сделать куда больше, но не может. Еще никогда он не чувствовал себя настолько измотанным. Дни и ночи без отдыха, что он провел, пытаясь достать до раба, и вот набравшись решимости наконец-то отбросить чувство вины и убедить себя в том, что, возможно, плывущие перед глазами пятна и мошки пахнут раскладом из худших и, если он хочет сразиться с рабом, который орудует убивающим бога мечом, то нужно хорошенько вздремнуть... ну, он даже не успевает прикрыть глаза дольше чем на минуту, когда появляется Третий принц лотоса. О боги, каким старым он себя чувствует. Он безразлично смотрит на бога перед собой. Мерцающий, призрачный облик Ночжа сидит рядом с ним, скрестив ноги, и кладет на колени Укуна ладонь. Идеальный образ спокойствия, которое предательски рушат глубоко нахмуренные брови принца лотоса — выражение, в котором полностью повинен Укун. — Брат, — аккуратно повторяет Ночжа, словно держа в руках активную бомбу, — как бы ни было увлекательно понаблюдать, как ты переворачиваешь вверх дном всю небесную бюрократию и бросаешь Нефритового Императора в Печь Восьми Триграмм, это всё же не выход. Укун чувствует, как его губы подергивает: — Я не сварю его заживо, — частично огрызается он в ответ ровным тоном, который появляется, когда его гнев отказывается утихать, — о нет, я запру его с паром так плотно, что его задница... — Укун, — Ночжа обреченно вздыхает. Так же, как и всегда, когда Укун безуспешно пытается уговорить его спуститься в мир смертных и хотя бы попробовать какой-нибудь из плодов гениальности удивительно шагнувшего вперед человечества. Как хранитель единственной карты местонахождения Огня Самадхи, Третий Принц Лотоса почти никогда не покидал свой пост. Его визиты на Гору Цветов и Плодов были редкими, мимолетными моментами, изредка нарушавшими скуку спокойного уединения Укуна. Слишком короткие, на его вкус, и, несмотря на все попытки уболтать принца Лотоса остаться подольше, Ночжа никогда не задерживался дольше положенного. Иногда Укун думает, а не является ли это пунктуальное чистоплюйство эдакой попыткой Ночжа компенсировать более разрушительные юные годы. Это, безусловно, имело бы смысл. Великий Мудрец, Равный Небу, разумеется, может понять желание загладить вину за, без преуменьшения, список навороченных дел, принесших немало проблем как смертным, так и Чертогам и подземному миру. Однако это не спасает Нефритового императора от плана, быстро назревшего в голове мудреца. Он запрокидывает голову назад и, возможно, издаваемый смех звучит довольно надломленно, ведь когда он вновь возвращает взгляд на Ночжа, принц выглядит довольно обескураженно. — Я даже готов заключить мир и пригласить всех на ужин — приходите на пикник к дедушке Суну! — рявкает он, и образ, который оживает в голове от сказанных слов, определенно навсегда отпечатается в его черепушке. Он вскидывает руки вверх и кричит: — Не думай о том, что еда пересолена — это просто вкус мяса тысячелетнего старикашки... — Достаточно, брат! Сжав зубы, чтобы не ляпнуть в конце что-нибудь неуместное, Укун останавливает нетерпеливый взгляд на Ночжа: — Я... да ты сам видел! — шипит он, хлестко махая хвостом. Он сжимает кулаки, в очередной раз ненавидя, что у него нету посоха, но часть его в то же время благодарна за это — он отнял слишком много жизней в его руках. Он сглатывает, чтобы не зарычать, и продолжает не слишком сдержанным тоном: — Он отправил в мир смертных больше войск, чем мы договаривались... он солгал нам! — ...и он может объяснить это тем, что решает какую-то другую проблему в мире смертных, — спокойно напоминает принц Лотоса. Укун ощетинивается: — Он идет за Макаком! — восклицает он, испытывая мгновенный прилив раздражения от того, как спокойно выражение лица у Ночжа, когда он это произносит. — Не отрицай это! Это лишь вопрос времени, когда вмешаются Десять Князей! — он уже едва способен держать ровный тон голоса: беспокойное возбуждение вгрызается в голову с неугомонной энергией. Сделать что-то, что угодно, лишь бы всё стало лучше. Нужно хоть как-то продвинуться после стольких бездарно потраченных дней. Меж тем, Ночжа лишь покачивает головой: — Если порвешься в Небесный чертог и обвинишь во лжи перед всей его свитой, это принесет только больше проблем. — Укун бросает на него такой взгляд, отчего принц вздыхает и разводит руками. — Не смотри на меня так: ты высказался — я сказал свое мнение, это дурная затея. Восстание демонов, сбежавшие боги, природные бедствия — есть куча вещей, которыми он может публично опровергнуть твои обвинения, — заканчивает Ночжа мягко, но строго. Укун морщится: — Знаю! — Мы даже не знаем, знает ли он о Люэр Михоу, — прищурившись напоминает Ночжа. Упомянуть теневую обезьяну — как окатить Сунь Укуна холодной водой. Внезапное, ледяное, отрезвляющее напоминание, заглушающее гнев царя обезьян. Призыв его измученному разуму сосредоточиться. — Обвиним во лжи Императора — и подставим его под удар, — мягко подчеркивает Ночжа, встречаясь с ним взглядом. — Его и Сяотяня. Укун сглатывает: — Я... Я знаю. Будучи в другом измерении, Ночжа может лишь с сожалением смотреть на подавленное выражение лица своего брата. Он понимает страдания мудреца, пусть и знает, что он не способен даже приблизительно оценить всю степень эмоционального хаоса, охватившего царя в последние несколько дней. Быть благословленным на такую возможность исправить то, что не могло быть исправлено, — чудо, которое можно только желать. Будь принц на месте своего брата, то он бы не думая вцепился и не отпускал этот дар, послав к черту небесную демократию. Многие души, которыми дорожил Третий Принц Лотоса, давно ускользнули у него из ладоней. Бессмертие — такое же благо, как и бремя. Какой катастрофой бы ни был момент воссоединения Шестиухого Макака с Сунь Укуном, нельзя отрицать место, которое тот занимает в сердце великого мудреца. Но если уж говорить откровенно, Ночжа лично испытывает по этому поводу некоторые сомнения: воскрешение после столь долгого времени почти что неслыханно, а магия, необходимая для такого ратного подвига, требует по крайней мере божественного вмешательства. Эта сила есть далеко не у каждого... не говоря уж о том, как кто-то мог так долго остаться без реинкарнации. То, как долго Шестиухий Макак продержался под землей, не воскреснув, не вызывает насмешек. По правде говоря, это странность, которую нельзя обойти без внимания, но не получится просто вернуть демона назад в преисподнюю, чтобы его дух, наконец, мог спокойно перейти к своей следующей жизни. Нет, возвращение Люэра Михоу обратно в Диюй целиком и полностью исключено. Не только ради блага самого Сунь Укуна, но и из-за возможности ввести неожиданный хаос к текущему беспорядку. Сяотянь. Несмотря на то, как он взволнован — и из-за родителей ребенка даже напуган — перспективой появления малыша-обезьяны на свет, они с братом ни в коем случае не должны торопить ход событий. С учетом ребенка положение может стать нестабильным. Неудивительно, что его брат сходит с ума. Знать о существовании опасности, иметь силы справиться с ней, но быть совершенно беспомощным сделать это? Знать, что враг прячется в тенях, и не иметь возможности даже предугадать, куда бить, чтобы уничтожить противника? Ночжа может только догадываться, как это злит Царя обезьян. Укун защищает по-собственнически, почти яростно. Видя своими глазами, сколько близких ускользнуло из рук Сунь Укуна из-за течения времени, болезней или причин похуже, — как, к сожалению, чаще всего — из-за ошибок, совершенных самим Сунь Укуном? — Ночжа не может винить его. Но он может помочь брату направить свое пламя в нужное русло. — Укун, — начинает он аккуратно, и его брат оживляется, с опаской смотря на него, — может, у нас нет сил остановить батальоны, но мы можем подготовиться. Насколько я понял, Шестиухий Макак приютился у Железного Веера, верно? — предполагает принц, наблюдая, как выражение лица мудреца с каждым словом потихоньку мрачнеет. — Тебе стоит попросить аудиенции с ней, — осторожно предлагает Ночжа. Укун таращится на него с каменно-невозмутимым лицом. — Она придушит меня, — Укун произносит, как факт, застигая принца врасплох. После чего делает глубокий вдох и отрезает брата прежде, чем тот успевает что-то сказать: — ...но идея неплохая, друг, — заканчивает с улыбкой Укун. Больше похожую на гримасу. Ночжа совсем немножко жалеет его. Он редко общался с Железным Веером даже в те времена, пока она еще не покинула небо, но рассказов о деве-воительнице, сохранившихся в Небесных чертогах, было достаточно, чтобы внушить ему ужас. Воистину достойный соперник Укуну... и, по правде говоря, это настоящее счастье, что она способна защитить Шестиухого Макака и Сяотяня вместо Укуна, пока тот не может. Учитывая, что бывшая богиня, вероятно, пристально следит за своим названым братом, у Ночжа нет ни капли сомнений, что потребуются немалые силы, чтобы хоть сколько-нибудь навредить небесным приматам. К несчастью для Укуна, защита Железного Веера — палка о двух концах. И судя по покорному выражению лица брата, как у человека, идущего на верную смерть, мудрец точно знает, какие ужасы будут ждать его в дюнах владений грозной демоницы. — Ну, раз с этим решили, — неуверенно начинает Ночжа, прежде чем спросить: — Раб?.. — замолкает он, когда его брат кисло морщится. Мудрец отрицательно трясет головой: — Я больше не буду гнать за ним, — сообщает Укун, и Ночжа кивает в ответ. — Он уводит меня слишком далеко. Мне это не нравится, — выплевывает Укун. Ночжа безмолвно с ним соглашается. — Мне будет лучше быть ближе к дому. В этом есть смысл. — Так ты успеешь предпринять ответные меры, если что-то случится, — с глухим гулом соглашается принц. Предпочтительнее было бы, конечно, задержать раба или, и того лучше, полностью обезвредить, но Укун прав. — Мы разберемся с императорскими батальонами, когда доберемся до них. — Если они что-то выкинут... — Да, разумеется, снова подеремся со всеми Чертогами, — голос Ночжа сочится сарказмом. — Безотказно сработает, — произносит Принц Лотоса, и выражение его лица словно бросает вызов Укуну, чтобы тот только посмел сказать об обратном или хотя бы начать отрицать буквальный книжный список того, к каким последствиям привела его последняя попытка пойти войной против Небесных чертогов. В иной ситуации мудрец бы обязательно попытался опровергнуть слова брата или, по крайней мере, подобрать подходящий ответ. К сожалению для Принца Лотоса, дни безостановочных поисков и эмоционального груза прошедшей недели оказались чересчур даже для такой обезьяны, как он. Укун, опуская плечи, вздыхает. — Ты знаешь, о чем я, — бормочет царь, наблюдая, как лицо брата смягчается. — Он не может их тронуть. — Он старается, голос мягкий, но твердый в своей решимости. И это обещание. Он потерял Макака однажды. Этого не повторится. Несмотря ни на что, Шестиухий Макак должен жить — он более чем имеет право на жизнь, что Укун так беспечно украл у него. Независимо от того, станет ли вновь Укун ее частью. Он сделает всё, что потребуется — хорошее или плохое, — если это будет означать, что его друг будет жить. И, вероятно, его мысли отразились у него на лице, раз Ночжа начинает смотреть на него с состраданием: — Не тронет, — мягко уверяет Принц Лотоса, опуская скрещенные руки; его пальцы дергаются, не решив, дотронуться ли до руки мудреца или нет. Нутро Укуна сжимается от тоски, но ему бы хотелось, чтобы сейчас кто-нибудь был рядом с ним в это время. Но Ночжа больше нужен в другом месте, чем здесь. Чувства Укуна не важны. — Возрождение Шестиухого было произведено вопреки его воли. Его дело можно оспорить. Что насчет Сяотяня — он еще просто ребенок, — Ночжа подчеркивает последнее слово, и всё же, несмотря на исполненный решимостью голос, Укун думает о разрушенном поезде, оставшемся позади прямо перед исчезновением Эрлан-шэня. — Нефритовый император не рисковал бы навлечь на себя твою ярость. Укун мрачно улыбается: — Думаю, его действия говорят об обратном, дружище. Губы Ночжа плотно сжимаются: — Я займусь этим, — говорит ему принц, выпрямляясь. В его глазах сияет решимость, и он уверенно продолжает: — Начну с Гуаньинь. Если кто и знает всю тонкости Нефритового двора, так это она. Упоминание богини Милосердия вызываеь на губах Укуна небольшую улыбку. Да, Ночжа не промах обращаться за советом к богине. Гуаньинь знает, что делать... и делает это разумно. — ...передавай привет, хорошо? — просит Укун мягким от нежности голосом. Прошло много времени с тех пор, как он в последний раз навещал ее. Он хотел, но... всегда было некогда, и он каждый раз забывал об этом. Кроме того, Гуаньинь и сама довольно занятая богиня, так что откуда у нее взяться времени на встречу с ним, верно? Уголки губ Ночжа приподнимаются в нежной улыбке: — Конечно, брат. — Двигаемся дальше, — глубоко вздыхает Укун, борясь с желанием ущипнуть переносицу. — Что насчет урн? — Я направлялся в лабораторию Лао-цзы, когда заметил батальоны, — с гримасой отвечает Ночжа, и Укун уже не впервой проклинает разрыв по времени между мирами. — Я отправлю ему запрос сразу, как только закончим, — тут же добавляет Ночжа. — Вероятно, в течение часа он отправит команду для изучения храма. — Принц замолкает. — По вашему времени это займет несколько дней. Лицо Укуна перекосило. Вот, вот почему Укуну не любит посещать Небесные Чертоги. Искажение времени между царством богов и миром смертных так же непостоянно, как ветер. Можно прожить столетия, зная, что на Небе пройдут месяцы, если не годы по меркам измерения смертных, и только большой сдвиг мог заставить богов с тревогой пересчитывать, насколько сильно изменилась шкала времени. Укун до сих пор с легкой радостью вспоминает короткий период лет двести назад, когда времена поменялись местами. Ненамного, поскольку жизнь на Небе всегда течет медленнее, чем в поздемном или смертном мирах, но тогда один день на земле был равен половине месяца в Небесных Чертогах. Темные дни небесной бюрократии проведенные в безобразнейшем хаосе, как Укуну потом пересказывали. Даже Ночжа, чьи обязанности не были связаны с Нефритовым двором, тогда здорово вымотался. Затянувшиеся бури и испорченные урожаи по всему земному шару, от которых все земные божества и повелители демонов подали в канцелярию столько жалоб, что небесные чиновники готовы были зарыдать прямо у себя под столами. Предположительно, Нефритовый император самолично вмешался в этот бардак. Укун понятия не имеет, как именно это работает, но изучение тонкостей пространства и времени никогда не входило в его планы, и уж точно не сейчас. У него есть дела поважнее. Вроде заглаживания вины перед тенью. Или спасения Эрлан-шэня. ...и ни с чем из этого списка он не ожидал столкнуться вообще, но, похоже, что вся эта неделя — попытка компенсировать сотни лет тишины и отупляюще-тягомотного покоя, которые Укуну дарила уединенность Горы Цветов и Плодов. Проблема только в том, что он делал все это одновременно. Однако, несмотря на это, Укуну не хочется быть нигде, кроме как здесь. Возможно, не в этих одиноких, зубастых горах и вымотанным от дней, проведенных в погоне за неуловимым рабом, а в этой реальности самой по себе. Кроме трудностей, это мир, где его луна снова жива, и они каким-то образом создали вместе звезду. Укун ни на что бы это не променял. Даже несмотря на то, как от этого всего болит голова. «По крайней мере, Михоу в безопасности, — думает он. — Никто его больше не тронет. Железный Веер позаботиться о том, чтобы с ним и нашим сыном ничего не случилось». В очередной раз он трепещет от мыслей об этом. «Наш сын». Такое простое слово и такой невероятный подарок. Мудрец делает глубокий вдох. — Не важно, когда ты вернешься от Лао-цзы, друг, но сделай это как можно скорее, — говорит он Ночжа и тот быстро кивает. Насколько он знает, из всех, кто был вовлечен в это дело, принц больше всех хотел разгадать эту тайну. — А насчет батальонов... если они пойдут ко дворцу Железного Веера, я не собираюсь отсиживаться... Так что, если до этого дойдет, нам, возможно, придется что-то придумать. С ужасающе невинной и вежливой улыбкой Ночжа отвечает: — Я позабочусь о том, чтобы придумать множество объяснимых ответов, если дойдет до этого. Укун ухмылается: — Видишь, вот почему ты у меня самый любимый из братьев. Ночжа лишь приподнимает одну идеально ухоженную бровь. Может, Ночжа и является одним из самых искренних и добросовестных божеств, но Укун помнит крошечный, визжащий, сердитый комочек ярости, который обрушился на Гору Цветов и Плодов, размахивая непомерным для его размеров копьем. Времена, безусловно, изменились с тех пор. — Ты знаешь, я... — только успевает открыть рот мудрец, когда он чувствует это. Волна жара и холода пробегает по венам от самого сердца, вышибая из легких весь воздух. Его магия колеблется, буквально кричит, когда он чувствует знакомое натяжение от клона, дергающего за волшебные нити, не дающими ему развеяться. Пораженный, Укун с оцепенением цепляется за него; смесь любопытства и страха скапливается в его груди, когда он снова тянет за волшебную нить... его внимание переключается с растерянного от внезапного молчания Ночжа на тонкую золотую нить магии. Ниточка дрожит, дергается и искажается от тревоги, но клон настойчиво дергает за нее, отчаянно привлекая к себе внимание, и когда Укун пробегает по ней... Видение. Он бежит. Бежит, чтобы спрятаться. В панике он пытается продлить свое существование настолько, насколько возможно. Позади него трещит и падает дерево, кричат птицы... и он чувствует горячее дыхание у себя за спиной. Клон вздрагивает и оборачивается, его взгляд останавливается на тени маячившей перед глазами фигуры, которую Укун, наконец-то, видит впервые за прошедшие сотни лет. Темная. Белая. Пасть, полная зубов. Связь обрывается так же внезапно, как отрезанный кабель. Укун жадно втягивает в себя воздух, в то время как призрачное ощущение зубов, вонзившихся в грудь, остается на теле как гематома. Когда он открывает глаза, дрожь сотрясает всё его тело до кончиков пальцев. Он снова пытается почувствовать связь. Ничего. Его клон уничтожен. — ...брат?! Выпустив прерывистый вздох, Укун открывает глаза. — Гончая, — говорит, затаив дыхание, мудрец; его сердце замирает от страха. — Она идет за Макаком. Ночжа резко вдыхает. — Иди! Укун, давно сорвавшись в небо, исчез. . . . — Взять его! Гончая рычит. Вызов брошен. У Макака есть всего доля секунды для маневра, когда зверь рвется вперед. Страх его больше не сковывает; зима и тень превращают его кровь в лед, отбрасывая сомнения и погружая разум в безмолвную бездну. Нет больше мыслей, гнева, беспокойства — только решимость сделать то, что ему должно сделать. Он не боится, потому что знает, что нужно сделать, и Шестиухий Макак получит то, что заслуживает, — бедные, измученные души, принесенные в жертву небесному пламени, поглотившему Гору Цветов и Плодов, будут отомщены. Во имя пламени, что когда-то давным-давно сжигало его, Макак встречает пронизывающим зимним холодом. Оглушительный вой, сотрясающий основания крепости, эхом проносится по земле, когда зверь и боевая форма Макака сталкиваются с одинаковой силой. Ночное небо рябит от удара, камни, подпрыгнувшие от внезапного буйства небесного пса, разлетаются вместе с вопящими, заблудшими душами, которые не успели вовремя скрыться в убежище. Макака они мало волнуют. Все, что он чувствует, все, что он слышит, — это то, что говорит ему магия тени его боевого обличия. Он тонет в ней, окутанный шелковистыми, леденящими душу тенями и яростью. Ярость на зверя, ярость на богов, что осмеливаются докучать ему снова и снова. Им недостаточно, что его дом сгорел, недостаточно, что его царь покинул его и убил, недостаточно, что он провел сотни лет, кормя червей в царстве тьмы, где оказался лишь потому, что отказался забыть так внезапно украденную у него из рук жизнь. Нет, судьба не даровала покоя. Кажется, что с того самого момента, как его кости покинули могилу, мир и его божества всегда будут идти за ним попятам. Но теперь всё изменилось. С Лампой Теней, Макак столкнулся лицом к лицу с гневом одного из самых мерзких созданий и вышел из боя с ним победителем. Бегство и прятки не спасут ни его, ни тех, кто ему дорог. Так что, если пес Эрлан-шэня так охотно желает пойти за хозяином, то Макак с радостью устроит им встречу. Руки хватаются за густой темный мех; зверь обладает недюжинной силой, но Макак-то не зверь, так что его руки находят опору в непробиваемой шкуре божественной гончей. Они сталкиваются с оглушительным грохотом, от которого у Макака звенят уши; разинутая пасть зверя нацелена на горло его боевого обличия, когда он бросается вверх, но Макак опережает его и взмахивает левой рукой, целясь открытой ладонью на нижнюю челюсть животного. Он успевает схватить зверя за челюсть до того, как тот вонзает клыки в его горло, и поворачивает его голову в сторону. Из небесного пса вырывается лай, затем он рычит, а после — издает ужасающий звук, похожий на гул землетрясений. Передние когти скребут и впиваются в плоть, сотканную из теней, и зверь разрывает ее на куски, барахтаясь в хватке Макака. С передними лапами, которые уперлись в плечо теневого титана, гончей остается балансировать на оставшихся задних. Макак усмехается. Он крепче сжимает щелкающую зубастую пасть и толкает вперед. Раньше он бы никогда не осмелился сражаться со зверем и его хозяином настолько открыто. Макак всегда гордился тем, что знал свои сильные стороны... и где они заканчиваются. А подобная схватка, титан против титана, никогда не была ему на руку. И все же, сегодня он не только чувствует, но и видит, как задние лапы пса застревают в стене крепости. Животное спотыкается, и Макак победно кричит, упираясь ногами в каменный пол внутренней площади и толкая небесного зверя изо всех своих сил. Холод пробегается по рукам, словно замерзшее пламя, когда гончая издает отчаянный вой, а затем, наконец, опрокидывается навзничь на здание. Макак глубоко впивается когтями в эту могучую пасть и пихает ее прямо вниз. Земля прогибается под ними, и сила тяжести, безжалостная госпожа, заставляет ее же стремительно взмыть им навстречу. Кирпичи и цемент разлетаются в щебень, стены рушатся, камень раскалывается, а металл коробит с оглушительным визгом. Лишь издалека Макак слышит треск ломающихся костей и сдавленные крики демонов, которые не успели укрыться от них. Возможно, в иной раз ему было бы не все равно, хотя бы из-за сестры. Но сегодня он хладнокровно не придает значения крикам своих случайно попавшихся жертв. Сегодня его цель — это зверь, он должен полностью отдать свое внимание гончей. Сопутствующие жертвы не имеют значения. Зверь уже начинает прогибаться под мощью титана, дрыгая лапами в попытках сбросить его с себя. Похоже, что падение нисколько не повлияло на военного пса, ну, по крайней мере, только на его гордость. Возможно, демоническая или более мелкая гончая получили бы пару ранений, но этот зверь был выведен Небесными чертогами для войны и воспитан согласно своему положению. Эрлан-шэнь — необычный бог войны, так что неудивительно, что его верный спутник соответствует его силе и злобе. Золотые глаза бегают из стороны в сторону, быстро осматривая сцену, прикрытую оседающей пылью. Бронза и камень везде, куда ни смотри. И рабочие, которые карабкаются по металлическим мостикам, убегая подальше от двух разъяренных чудовищ, разрушающих стены и здания. В нос бьет запах гари и чада. И даже находясь внутри своего безопасного кокона, он ощущает на языке привкус металла и жара. И тут же раздается щелчок. Они прорвались в один из котлов — огромную камеру, в которой рабочие перерабатывали руду в материал. Место, куда он редко заглядывал в юности: грохочущая какофония металла, выкованного и отлитого в инструменты, оружие и доспехи, — место творения, которому Макак не питает пощады, вдавливая в нее небесного пса, несмотря на потери и разрушения, что причиняют их массивные тела при каждом движении, каждом выпаде и борьбе за победу. Камера большая, но не слишком глубокая... и под обломками разбитых котлов, металла и разрушенных стен теневой воин замечает источник жара котлов: бурлящее озеро расплавленного металла, которое наводит его на ужасную, жестокую мысль. Он бросает взгляд на шипящую лаву внизу и ухмыляется. Когти его боевой формы впиваются в обсидиановый мех. Одна рука хватает за гриву, другая — за пасть существа, крепко сжимая их теневыми пальцами, больше напоминающими цепи, чем конечности тела. Все это для того, чтобы удержать его, не дать ему выбраться и убедиться, что Макак причинит ему боль. — Посмотрим, как ты справишься с небольшим жаром, — рычит он на пса, который всё еще бьется под ним в крепкой хватке. Существо смотрит на него — не на теневое создание, а на Макака, надежно спрятавшегося в груди у гиганта. Это лишь подстегивает уверенность демона-тени. Хотя это ему и не требовалось — что может принести ему большую радость, чем заставить существо, которое помогло своему хозяину сжечь Гору Цветов и Плодов, вкусить безжалостную ярость огня? Продолжая придерживать зверя за челюсть, он берет свободной рукой собачий затылок, дергая жестокими пальцами черную гриву, и поднимает животное вверх. Военная гончая яростно рявкает и брыкается лапами, ревя не столько от боли, сколько от ярости, и Макак поднимает ее, после чего с силой опускает обратно... .....впечатывая морду собаки прямо в лужу кипящей магмы. Гончая выгибается и рычит. Но уши Макака не улавливают боли ни в движениях зверя, ни в его звуках. Каждая частичка тела собаки выдает ее ярость... ...но не боль. Когда на Шестиухого Макака исподлобья глядит пара невредимых, злобных глаз, ему требуется немного времени, чтобы прийти к единственному разумному выводу. Лава бесполезна. Стекая по темной шерсти собаки, она густыми каплями падает обратно в бурлящую лужу под ними. Макак моргает. Ох. По венам Макака пробегает ледяная дрожь, и он чувствует, как каменеет лицо. В его сердце вспыхивает ярость, смесь разочарования и возмущения: гнев от того, что его так решительно лишили возможности мести, но в то же время ему стыдно, потому что он должен был догадаться об этом. Может быть, Эрлан-шэнь и не был известен, как искусстный волшебник, но он все еще бог-воин, поднявшийся до чинов генералов в Небесных чертогах. Он старался скрыть любую слабость — даже такую неочевидную, как эта. — Разумеется, он сделал свою собаку огнеупорной, — бормочет Макак себе под нос, и шепот почти теряется в звуках внешнего хаоса. Он сжимает зубы, ощущая горечь во рту. Верить, что Эрлан-шэнь не наделил бы своего верного спутника всевозможной формой волшебной защиты, значит быть дураком... и все же Макак хочет проверить это прямо сейчас. Это может все усложнить... Он слишком поздно замечает ощущение чьей-то ноги у себя на груди. Его теневую форму отталкивают назад, и он вздрагивает, пальцы скользят по черной шерсти пса, вырывая клочки и стараясь удержать равновесие. Чтобы удержать себя на ногах, он впивается в зверя когтями, но тут же кричит, когда зверь откидывает голову назад, вырываясь из руки, которая до этого держала его пасть открытой, и бросается на левую руку Макака, сдавливая зубы у него на предплечье. Волна темной магии проходит по венам от кончиков пальцев левой руки до плеча. Связь создателя и марионетки довольно размытая, и боль вводит в нее еще большую путаницу. И всё же... боль ощущается не так сильно, как по идее должна. Пусть благодаря нитям таинственной магии, связывающей нервы его рук с конечностями марионетки, Макак чувствует лишь слабую боль вместо агонии, которая должны бы накрыть его, ослепив его чувства и лишая возможности мыслить. Боль, что ему, — демону, путешественнику, воину, — так же знакома, как тени, в которых он борется. И всё же... она не приходит. Зубы скрежещут, разрывают, вгрызаются в слои магии тени, и он это чувствует, чувствует так, словно это и есть его плоть и кровь, однако... ощущение настолько глухое, будто оно только эхо того, каким оно должно было чувствоваться. Окутанная гневом и пронизывающим праведным холодом, боль соскальзывает с него, как с гуся вода, оставляя ничего от себя. Он может только воспользоваться представшей перед ним возможностью. С рыком, содрогающим само основание дворца, Макак сосредотачивает силы в себе и толкает. Магия вспахивает с ужасающим визгом, пробегая по венам и достигая конечностей его боевого обличия, придавая ей силы ударить в ответ и противостоять массе зубов и темного меха, стремящихся прорваться сквозь каждый слой защитной магии, что надежно укрывают Макака. Подошва сапог вонзается в землю, теперь уже глубже, удерживая вес обоих гигантов. В распоряжении Макака — считанные секунды, и его разум принимает решение без его воли: он обхватывает свободной рукой шею зверя, почти обнимая... и разворачивается внезапным резким рывком, который не предвидела небесная гончая. Переплетенные вместе, они падают. Камень разлетается вдребезги, дворец стонет и прогибается вокруг них — боевая форма Макака влетает во внутренний двор, прижимая к груди спину гончей. Заключенный внутри кокона тени, в самом сердце конструкции, Макак может видеть толко глазами своего боевого обличия, — и, о, он может не только видеть, но и ощущать это зрелище. Пес Эрлан-шэня, запертый в хватке Макака, бьется и корчится, как неистовый волк. Он дрыгает лапами, пытаясь зацепиться за что-то, но не рассекает ничего, кроме воздуха, и Макак лишь сильнее сжимает свободной рукой его горло. Другая — вставлена в рот существа для того, чтобы собака вцепилась в нее грязными от крови клыками, отчаянно скрежеща и давясь во внезапной попытке вытащить теневую конечность из пасти: где-то в глубине своего псиного мозга оно осознает, в каком положении находится. Но уже слишком поздно. Макак пускает в ход свою магию, и тени радостно ему отвечают. Ободренная небом без солнца, его магия волнами бежит по двору, к его боевой форме, взбираясь всё выше и выше, объединяясь в огромные нити, которые сплетаются в косы плотных веревок, а затем плавятся, становясь толстыми от магии и холодными на ощупь цепями. Только что созданные цепи рассекают ночное небо, вылетают с правой стороны от Макака и пригвождают обоих борющихся гигантов к земле. Он надавливает на живот гончей со всем напряжением, обездвиживая ее нижнюю часть почти так же надежно, как ее голову. И вот он лежит, магия напрягается, тени пытаются сплестись воедино. Почти невозможно отрешиться от всего остального, от страха, тревоги, и сосредоточиться только на том, чтобы питать свою магию и держать под контролем брыкающуюся голову пса, но у него получается. А что до руки вокруг его шеи? Он прижимает ее еще ближе и сжимает сильнее. Макак знает правду. Даже богам нужно дышать. Даже они не свободны от законов этого мира. Возможно, не так сильно, как смертным, но зверю нужна его целая глотка, и Макак намерен раздавить и свернуть ее до того, как тот осмелится сделать еще один вдох. С каждой прошедшей секундой ярость существа увеличивается. Из сжатой трахеи небесного зверя вырывается оборванный вой, оставляя в глотке паникующей гончей какое-то бульканье и жалкий прерывистый хрип. Музыка для ушей... работает. Но этого мало. С каждым новым рывком и изгибом собаки Макаку приходится еще больше напрягать нити магии, чтобы удерживать ее неподвижно. Он тянется к Лампе, висящей на поясе, и обнаруживает, что поток магии из нее настолько силен, насколько возможно без полного раскрытия возможностей артефакта — сложное решение, на которое нельзя согласиться, не вызволив заточенного божественного пленника из своей заработанной по заслугам тюрьмы. Нет, пес вырвется из хватки Макака в ту же секунду... ему просто нужна другая стратегия. Разочарование вспыхивает в нем на пару мгновений, и она едва успевает им овладеть, как он тут же ее отгоняет. На это нет времени. Нужно сосредоточиться, обострить чувства, освободить место для более важной цели. Это битва, которую он может выиграть, он знает. Ему просто нужно действовать с умом и осознавать все свои преимущества перед этим существом. В конце концов, с чего бы он должен бояться пешки заключенного бога? Да и самого божетсва, которое нехотя наделяет его силой прямо сейчас? Восхитительная ирония заключается в том, чтобы использовать силу того самого существа, с которым гончая так хочет воссоединиться, против нее самой. Макак в выгодном положении — у него есть преимущество. Пропитанная тенями магия Эрлан-шэня наполняет его вены, как поток холодной воды, льющейся в пересохшее горло — настолько сильно, что Макак чувствует себя на самом крае обрыва, готовый упасть в него прямо сейчас, если ледяной ветер того пожелает. С этой силой он способен на всё что угодно. Возможно, то, как он задушил зверя насмерть — не та история, которую Макак с удовольствием бы рассказал Сяотяню... но он может сделать куда больше, чем просто использовать грубую силу. Да и, по-честному, это не совсем в его стиле. Нити цепей, опутывающих нижнюю часть тела собаки, начинают рваться. Макак не только слышит, но и чувствует, как нити одна за другой рвутся под дикими, отчаянными ударами зверя. У него есть всего пара секунд. Напрягая мозги, он спешно прокручивает у себя в голове один сценарий за другим. Достать больше магии из Лампы — простое решение, но крайне рисковое. Особенно в тот момент, когда он использует и без того много магии. Это ставит под угрозу стабильность и целостность самого артефакта. У него еще не было возможности сесть и как следует изучить Лампу на предмет неисправностей, а ведь прошли сотни лет с тех пор, как он ей в последний раз занимался. Нет, слишком небезопасный вариант... Удерживая изо всех сил зажим на шее небесного зверя, Макак с горечью признает, что он вынужден отступить и найти новый план нападения. — Ну что, — выдыхает он, зная, что зверь, без сомнения, слышит его, — не нравится, когда тебя душат? Глотая ртом воздух, гончая издает единственный шипящий рык. Макак не очень хорошо разбирается в псах, — или, если точнее, вообще не разбирается, — но то, как изогнулись черные губы собаки, обнажая окровавленные зубы, и то, как сияют глаза при каждом разрыве цепей, он понимает, что она жаждет только вонзить в его горло клыки. Так что, не теряя секунды, он меняет стратегию, крепко хватает зверя за голову и разворачивает боевую форму одним быстрым движением в сторону — вдалбливая голову драгоценного питомца Эрлана прямиком в тротуар. Гончая рычит — и тут же обрывается, когда Макак, полностью отпустив ее, наносит последний удар, обрушивая на ее обнаженное брюхо массу теней, собранных в сжатый кулак. Ошеломленный, божественный зверь поднимается, но тут же отшатывается и врезается в стену дворца. Демоны кричат и разбегаются в стороны, едва успевая пригнуться. Гончая рычит в ярости. Уши Макака трещат. Он слышит всё и одновременно с этим почти ничего. Разряд заполняет его естество, а нагрузка начинает покрывать его разум, словно толстый слой снега. Он знает, что нужно делать. Призывая к себе свою магию, тени радостно ему отвечают и отступают; боевое обличие, стоящее на коленях среди остатков двора, тает, как утренний туман. Вся эта магия возвращается к нему вместо Лампы, наполняя до краев его вены и придавая сил для того, что будем дальше. Ощущение не похоже ни на что другое: лед и молния проносятся по его пучкам нервов, заставляя его тихо ахнуть, а разум — содрогнуться под их переполняющей тяжестью. Он как можно скорее отгоняет от себя это чувство, но холод всё равно остается. Как только его ноги касаются земли, Макак падает, едва успевая избежать выпада военного пса. Он ныряет в тени, прижимая уши вниз, когда слышит, как почва и камни прогибаются под зубами зверя. Один-единственный укус прикончит его — угроза, ставящая под вопрос выживания всех, кем он дорожит. Макака не может допустить ни единой ошибки. Не тратя время, — особенно сейчас, когда гончая отвлеклась на то, чтобы выплюнуть камни вместо того, чтобы разорвать плоть обезьяны на части, как она того и желает, — он выскакивает из теней под собакой и обрушивает на ее обнаженное брюхо свой зубчатый посох. Она вскрикивает, больше от удивления, чем от боли... а после превращается в вихрь из темной шерсти и блестящих клыков, стремясь укусить его. Зверь едва успевает обернуться хотя бы наполовину, когда Макак позволяет силе тяжести утянуть его обратно в объятия собственной тени. Он погружается глубоко в темноту, и слабая ухмылка появляется на его холодных губах, когда он слышит, как пес воет от ярости. Нет времени праздновать его небольшую победу: нужно продолжать действовать. Демон приходит в движение. Прыгает из тени в тени, оставляя за собой послеобразы обезьян, которые, выскочив из темноты, бросаются на пса, еще больше отвлекая его. Он цепляется за шерсть, дергает за уши, вонзает острые когти в глаза — всё, лишь бы разозлить существо и заставить его метаться по двору, больше от ярости, чем от ранений целого роя теней, что вцепились в него, как клещи. Это позволяет Макаку закончить свой бег и выйти из гораздо более знакомой и желанной тени. Владелица этой тени оборачивается, испытывая, несомненно, знакомое ощущение того, что ее тень была использована таким дерзким образом, заставляя ее поднять оружие в сторону небесного примата. Кажется, даже столетия, разделившие их, не смогут до конца стереть то, с какой бессознательной силой она узнает его. Взгляд темно-красных глаз, смотрящих вниз на Макака, мечется между удивлением, опасением и гневом. Макак лишь слегка улыбается. Царица демонов же не возвращает улыбку в ответ. Гунчжу смотрит на него, поджав губы, выражая собой то усталое облегчение, то закипающий гнев. — Сестра, — выдыхает Макак в знак приветствия и переводит дыхание, пока демоница просто смотрит в ответ. Он делает так же. Несмотря на то, что ее кожа покрыта пылью и сажей, а одежда изорвана в клочья, она выглядит такой же прекрасной и смертоносной, как и всегда. А еще недовольной. Совсем недовольной. Макак не уверен, вызвано ли это материальным ущербом, растущим числом смертей или тем, что ее ужин был прерван в такой экстравагантной манере. Сложно сказать, что конкретно, но учитывая масштаб катастрофы, которую принесла эта ночь... у Макака хватает мозгов не задавать ей этот вопрос. — ...странно, что ты еще здесь, — говорит он с легкой улыбкой. На то, чтобы попридержать комментарии при себе, мозгов у него не хватило. Он почти уверен, что его зубы испачканы кровью. Гунчжу смотрит на него так, словно хочет ударить ему по лицу. Неудивительно. Макак на многих так воздействует. Он облизывает потрескавшиеся губы и выпрямляется перед сестрой, с небольшим облегчением отмечая, что они не только стоят напротив небесного пса, но и сама демоница стоит между фронтом и лицом в направлении, где находятся дворцовые покои. Он никогда не сомневался в том, что безопасность детей стоит в приоритете сестры, но это всё равно заставляет его маленький комочек чувств сжаться внутри. Макак вместе с сестрой наблюдает за тем, как пес мечется, кусая мельтешащие тени. Его поврежденная нога подгибается, и вспышка боли прорывается сквозь холодную дымку, напоминая ему о том, в каком тяжелом физическом состоянии он находится. Макак стойко выпрямляет спину и проводит пальцами по Лампе Теней, осторожно вытаскивая оттуда еще одну струйку магии. Холодная, но всё еще знакомая. Она смывает боль, приглушая ее, оставляя лишь слабый ее отголосок. Отлично. И гончей пока есть чем заняться, пусть и временно. Поддается ли она собственной ярости или впадает в отчаяние, она всё еще бездумно сражается с теневыми клонами Макака и слишком отвлечена, чтобы начать гнаться за настоящим. Макак наблюдает, как щелкают челюсти пса, заглатывая клона целиком. Руки сжимаются в кулаки, когда он слышит хруст магии, разбивающейся об клыки пса. По крайней мере, это не кости и плоть. Макак слишком хорошо знает, как это звучит. — Он приносит слишком много ущерба, — говорит Гунчжу, поджав зубы. — Мы не успеем всё починить до того, как внешние царства обратят на это внимания. Нам нужно избавиться от него. Макак наблюдает за тем, как зверь хватает одну из теней и раздавливает ее челюстями: — Я не надеялся, что ты вежливо об этом попросишь, — бормочет он, обращаясь больше к себе самому, чем, несомненно, к сердито смотрящей на него дьяволице. — Михоу, — тон Гунжу резки и полный мрачных сомнений насчет продолжительности его статуса недавно возрожденного существа. — Я бы предпочла не тратить время на шутки. Макак аккуратно трясет головой: — Я думаю, — отвечает он в качестве извинения и содрогается, когда его магия становится еще чуть-чуть холоднее до такой степени, что это уже не ощущается правильным, отчего он на мгновение приглушает волшебство свой Лампы. Краем глаза он замечает, как Гунчжу прищуривается, глядя на него. Пока что он не обращает внимания на нее. Даже если это, скорее всего, кончится тем, что она запрет его в одной из башен дворца, думает он с нотками черного юмора. Хотя вряд ли это надолго удержит его в заточении, учитывая, как легко он может просто... ...минуточку. Застигнутый врасплох этой мыслью, Макак цепляется за нее и переосмысливает ситуацию под новым углом. Под новым углом, в который включены две пары ног. ...это же оно, верно? Он одновременно и в ужасе, и в восхищении от этой идеи. Может, он не может запереть Эрлан-шэня и его гончую в Лампе, но он всё еще может изгнать зверя, используя тени. Им нет нужды драться, пока дворец не превратится в руины, или пока кто-то из них не погибнет, или пока небеса не обратят свое внимание на них, добавляя проблем в его и без того переполненную хаосом жизнь. Больше никакого риска, смертей, и никакой опасности для его семьи. Это можно было бы решить именно так. Но возможно ли это? Он прикидывает в уме, сколько магии потребуется для такого подвига, и какие последствия это за собой понесет. Чем больше он думает, тем больше ему нравится план. Зная, какой он везучий, есть шанс, что пес, в конце концов, окажется где-нибудь в пределах Диюя, однако... это только в том случае, если он вообще сможет выбраться — с чем могут не справиться даже вполне себе опытные в своем деле маги. Царство теней лишено опоры и света, но точно не жизни. Теневые ткачи приходили и уходили, но в царстве продолжали таиться древние твари, и чем глубже в него погружаешься, тем больше рискуешь наткнуться на мрачных созданий, которых лучше навсегда оставить заточенными в бездне. Макак никогда с ними не сталкивался — он достаточно мудр, чтобы держаться подальше от них, и, учитывая, что при погружении нельзя полагаться на зрение, его уши дают ему неоспоримое преимущество в подобного рода пустотах. Небесная гончая могла бы справиться с тем, что там обитает, но также есть жалкие шансы того, что ее заживо съест местная фауна. Или же она могла застрять там, сражаясь целую вечность. Или же неким образом найти путь наружу, и начать всё по новой. Отлично. По крайней мере, без преимуществ они не останутся. Макак не сомневается, что любой из этих сценариев обязательно доставит им бед, но есть ли у них варианты? Он считает, что нет... Он снова отстегивает со своего ремня Лампу и открывает поток, расширяя его. Тени, скользя вдоль его пальцев, скапливаются вокруг его ног, кружась вокруг, как голодные акулы. Макак поднимает взгляд к ночному небу над головой и продумывает детали стратегии. Возможно, последствия будут слегка удручающими, но зато это даст им возможность выиграть бой без дальнейшего пролития крови и избежать неловкой ситуации с трупом небесного пса. Особенно, если этот труп имеет явное отношение к Эрлан-шэню. «Нету тела — нету дела», — думает Макак с долей юмора. Всё равно это будет не первый раз, когда он оказывается в такой ситуации. Он сжимает зубы и произносит: — Гунчжу, тебе придется выиграть мне минутку, — говорит он, повернувшись к ней. Его сестра на мгновение замолкает. — В таком случае. — Демоница подходит к нему, держа веер в готовности, ее голос, как всегда, спокоен и ровен. — Что ты задумал, Михоу? — бормочет она. Они вместе поворачиваются в сторону зверя, наблюдая, как тот ловит одного надоедливого клона за другим, щелкая пастью. Он очень быстро устанет гоняться за ними. Они оба понимают это. — Не можем убить его, — горько произносит Макак, — остановить тоже не можем. Так что устроим щеночку хорошенький, продолжительный отпуск в прохладное темное место, — заканчивает он с крайне острозубой ухмылкой, тени цепляются к пальцам, словно голодные звери. Гунчжу одаривает его невозмутимым взглядом, от которого его хвост завязывается в тугой узел. Тяжесть ее пронзительных глаз почти заставляет его начать переминаться с ноги на ногу. Почти. — Что? — тихо говорит он, пусть и, для своей гордости, слишком оправдываясь. Бывшая богиня отворачивается и качает головой: — ...величайший боевой зверь, которого только могут предложить небеса, и мы собираемся поступить с ним так же, как с объедками со стола, — безжизненно произносит Гунчжу. ...и, возможно, даже слишком подавленно. — Это лучше, чем пытаться вымотать его до потери сознания, — отмечает Макак, сжимая пальцами Лампу. Металл кажется слегка холоднее, чем следовало бы, но он списывает это на то, какое сейчас время суток. Пустыня — беспощадное место, даже в темноте ночи. Даже если солнце больше вам не мешает, ночное небо оставит вам ни капли тепла и бросит вас замерзать среди безжалостных дюн. — Думаю, солдаты закончатся раньше, чем он успеет устать, — очень, очень осторожно отмечает Макак. И это не подколка за тот комментарий во время ужина. Вовсе нет. Гунчжу морщит нос от его замечания. Она оживленно кивает: — Ты вообще сможешь открыть настолько широкий портал? — говорит она, пропуская слова брата мимо себя. Поняв, что она одобряет эту стратегию, Макак поднимает Лампу Теней: — С этим? — говорит он с ухмылкой. — Да, да еще как. Помоги мне отвлечь его, и можешь забыть про дальнейший ущерб, — обещает он с камнем на сердце. «И я могу вернуться назад к Сяотяню». Ох, как это прекрасно звучит. Макак, как и любой другой, крайне любит драматичность с политикой, но борьба всегда была для него необходимостью, к которой он неохотно привык. Теперь он не хочет иметь с этим дело. Ни с гончей, отправленной в преисподнею, ни с генералами царства Гунчжу, ни с чем бы то ни было еще. Всё, что он хочет — прижаться ближе к сыну и хотя бы на пару часов отгородиться от мира, снова и снова целуя его милое личико, чтобы увидеть, как возмущенно корчится мордочка его маленькой звездочки, которая тут же разражается смехом, способным растопить лед в сердце Макака, заставляя его чувствовать себя живым, как никогда. Да, кажется, хороший план. Превосходный, честно говоря... и единственное, что стоит у него на пути, — лишь одна небесная гончая. Внезапно мысль о победе перестает казаться ему столь пугающей, как казалась до этого. Он встречается взглядом с сестрой: — Готова? — Всегда, — быстрым кивком отвечает она. Гунчжу взмахивает веером, золотые грани оружия зловеще поблескивают в свете ближайших костров. — Я зайду сверху... — Не позволите? Макак замирает. Он поворачивает голову в сторону того, кто посмел прервать их момент. Он даже не удивлен тому, кого видит. Суну всегда всё легко сходит с рук, но сейчас Макак ненавидит себя за то, что не заметил покрытого пылью демона, приближающегося слева от них, как и небольшую группу выживших солдат, стоящих за ним. На демонах висят помятые в бою доспехи, многие из них забрызганы кровью, некоторые, явно с тяжелыми травмами, поддерживают друг друга за плечи. При виде этого зрелища Макак пытается не меняться в лице, что требует двухкратных усилий, когда его взгляд возвращается к Суну. — В чем дело, генерал? — говорит Гунчжу раньше Макака. Он предпочитает воздержаться от продолжения череды вопросов, вместо этого присматривая за разъяренной собакой и посылая вместо себя еще клонов, чтобы отвлечь ее. — Большинство солдат слишком ранены, чтобы вести бой, царица, — голос льва резок, но то, как его взгляд мечется между ним и сестрой, заставляет Макака встрепенуться и ощетиниться на него. — Возможно, будет разумно покинуть дворец... Забавно, как единственный легкий взвод головы и приподнятая бровь Гунчжу заставляют генерала заткнуться. — Я не собираюсь бросать свой дом этой вшивой дворняге, генерал, — отвечает Гунчжу, и Макак с трудом сдерживает самодовольное покачивание хвостом, услышав устрашающе вежливый, но в то же время чрезвычайно отчитывающий оттенок в голосе демоницы. — Отступай, если нужно. Шестиухий Макак смог придумать способ победить зверя. — Макак бросает на Суна совершенно невинную улыбку, на что демон-лев отвечает прищуренным взглядом и хлестким взмахом хвоста. — Мы справимся с этим существом. «Ох, что вы, помогите, конечно, — думает Макак про себя. — Будет невежливо отправить зверя без перекуса». Кажется, Сун не спешит отступать, даже несмотря на то, что это, вероятно, самый разумный поступок. Только не в присутствии его царицы и свиты, что прямо сейчас наблюдают за ними. — Если у вас есть план, то я мог бы помочь. Сотни лет тренировок, — единственное, что удерживает губы Макака от того, чтобы в восторге расплыться от уха до уха. «Ага! Продолжай...» Ответная улыбка Гунчжу слишком нежная: — Боюсь, это больше относится к сфере моего брата. Сун хмурится: — Я вынужден настоять... — Что ж, если вы так настаиваете, генерал Сун, — говорит Макак обнадеживающим тоном, что, очевидно, влияет на то, как лев яогуай напрягается, по-видимому, почуяв опасность, — нам пригодится помощь в отвлечении пса, — отмечает он самым невинным тоном, на какой только способен. Возможно, не в лучший момент, но, безусловно, в крайне подходящее время, вся толпа видит, как гончая догоняет неудачливого теневого клона, который не успел увернуться. Оглушительный трест магии, разбивающейся о зубы небесного пса, эхом проносится по всему остатку двора. У Суна нет слов. Гунчжу оглядывает его сверху вниз, после чего, похоже, удовлетворенная, отворачивается от него: — Проследи, чтобы наши войска отступили, — бросает она. — Все, кто еще находится во дворе, могут попасть под раздачу. — Как пожелаете, ваше величество, — отвечает Сун сухим, но ровным голосом. Макак уверен, что демон проглотил про себя пару фраз, хотя бы из желания остаться в живых и сохранить свою репутацию при царском дворе. — Могу ли я еще что-то сделать... — Не умри. — Лицо Суна мрачнеет настолько, будто он съел кислоту. Макак не принимает это в расчет и поворачивается к полностью отошедшей ото льва Гунчжу. — А теперь уходи. Сун, начисто сбитый с толку, смотрит ей в спину, пока не замечает на себе взгляд Макака. Демон тотчас отворачивается, и губы Макака довольно приподнимаются. — Михоу, — резкий голос Гунчжу заставляет его почти оживленно посмотреть на нее. Алые глаза сестры пристально смотрят на него, изучая буквально долю секунды, после чего царица поворачивает голову в сторону на разъяренного зверя и спрашивает: — Готов? Макак ухмыляется, уже погружаясь вглубь тени: — Сделаем это, — отвечает он ей. Последнее, что он видит — блеск белоснежных клыков Гунчжу, когда она ухмыльнулась ему. Долю секунды после того, как он погружается в тени, начинается буря, которая следует за оглушительным кличем. Это пугающе напоминает ему их старую привычку. Даже в царстве теней Макак слышит завывающий ветер, когда его сестра взмывает ввысь — настоящая буря, парящая высоко и могущественно, с ветрами в качестве своих вечно верных слуг. Он пользуется тем, что она отвлекает небесного пса, и погружается глубже в невидимое темное царство, используя слух, чтобы скользить от одной тени к другой, пока не возвращается внутрь двора, устраиваясь в до боли знакомой темноте, поджидая идеальный момент для атаки. Услышав стремительное приближение Гунчжу, небесный зверь оборачивается в ее сторону, — и тут же получает по морде размашистый удар плоской стороной веера Гунчжу. Хлопок разносится по всему двору, и пес издает пронзительный визг, без сомнений, увидев звезды на пару секунд. В тот же момент, Макак выскакивает из-под земли и целится в левую ногу зверя. Он наносит удар только что сформированным посохом, целясь со всей силы в колено. Зверь спотыкается лишь на мгновение, его шкура слишком толстая, чтобы его оружие могло пробить ее. Грустное зрелище, но уже не проблема, Макак в этом уверен. К тому времени, когда до собаки дойдет, что они делают, деваться ей будет некуда. Припадая к земле, Макак проскакивает под тенью собаки, прячась за ней, чтобы добраться до лучшей позиции. Он крепко сжимает в руках свою Лампу, призывая всю магию, и открывает широкий проход, стиснув зубы от охвативших его тело ощущений. Собственная тень пса медленно поднимается вверх, как неуклюжий зверь, — под светом луны она продолжает расти и расти, насыщаясь магией по воле демона-тени. Края размываются, теряют свои очертания, после чего утолщаются, будто отрываясь от треснутого кусочка мозаики, начиная словно жить собственной жизнью. Макак с ухмылкой наблюдает за тем, как гончая опускает ногу, чтобы восстановить равновесие, но тут же начинает тонуть; конечность поглощает растущая тьма, словно бы пес наступил в зыбучий песок. И, кажется, собака улавливает это за долю секунды, пытаясь вытащить ногу, когда ее тело начинает погружаться на дно. Макак протягивает руку и с помощью магии на ощупь дергает тени, придавая им формы ноги, когтей и подушечек лап, пока не удается собрать образ и прочувствовать его всем естеством, а затем стискивает зубы и натягивает тени вокруг конечностей зверя, как поводок, утаскивая вниз за собой. Чем шире портал, тем сложнее его контролировать. К сожалению для верного питомца Эрлана, он выбрал совершенно неподходящее время суток, чтобы тягаться с повелителем теней. Пес рычит и мечется, упираясь свободными лапами в землю и сопротивляясь силе портала, несмотря на то что тьма под его ногами сгущается. Ползя по разбитому тротуару, всеобъемлющая бездна сначала мягко обвивается вокруг оставшихся свободных конечностей, а затем сжимается и начинает тянуть вниз и остальную часть тела. Получается не так уж легко, как хотелось бы; когти собаки вонзаются в чернильную тьму и каким-то образом удерживают ее, даже когда там нет ничего, кроме растущей пасти теней, готовых поглотить ее целиком. Сила тяжести должна была притянуть ее вниз, как остальных жертв Макака, но зверь неким образом умудряется остаться на месте, упрямо бросая им вызов. Он рычит, вырываясь из шелковистых теней, которые хватают его за конечности и пытаются утянуть его вниз, и пес побеждает. Сосредоточенно хмуря брови, Макак чувствует, как быстро расходуется магия, и бросает взгляд на небо; он ухмыляется, когда наблюдает за тем, как небо темнеет еще сильнее от сгустившихся облаков, направленных тем, кто способен устраивать бури, как никто другой в этом мире. Знакомый золото-красный веер, управляемый умелыми руками, раскачивается взад и вперед, описывая почти идеальный круг. В ответ на его зов над головой разражается буря, грохот которой напоминает рев небесного дракона... пока не воцаряется мертвая тишина, когда Гунчжу опускает свой посох. За ней следует шторм. Ветры, свидетелем которых Макак был не раз, которые вырывают с корнем целые здания, разбрасывают армии по полю боя, как мух на ветру, и отрывают плоть от костей... вся эта сила обрушивается вниз со злобным оглушительным воем. Вся эта мощь сосредоточена на одной-единственной точке — на спине небесной гончей. Зверь выгибается с пронзительным воем. Его спина прогибается под напором, черный мех становится почти серым, если не считать жутких теней, которые поднимаются вверх и ползут по бокам, как черное масло. Макак улыбается, и его сердце наполняется облегчением. Да, да... получается!.. Но затем, несмотря ни на что, зверь напрягается и выпрямляется. Даже когда воет ветер, и бушует буря над их головами, он всё равно поднимается. Макак рычит и крепко стискивает Лампу Теней, призывая всю ее магию, металлическая ручка артефакта становится слишком холодной, но он не обращает внимания на боль, потому что зверь все еще стоит на ногах, несмотря на всё, что они делают. Даже когда они делают всё, что могут, этого всё равно недостаточно. У Макака сжимает желудок. — Михоу! — услышав свое имя, он отрывает взгляд от огромного зверя, стоящего перед ним, и смотрит вверх, на завывающий шторм, застилающий небеса. Гунчжу парит посреди всего этого, по-прежнему направляя свирепые ветры, удерживающие зверя на месте. Их взгляды встречаются, и им не требуется слов, чтобы понять друг друга. Она знает то, к чему он приходит. Им нужно больше. Ему нужно больше. Оторвав взгляд от сестры, Макак смотрит на Лампу Теней. Металлическое кольцо, за которое он держит лампу, кажется ему очень холодным, и это ощущение усиливается, превращаясь в неприятный укус, когда он еще крепче сжимает ее. Он не хочет этого делать... какая-то часть его разума чувствует себя неспокойно от этого, от риска, награды, почему это так... но не может вечно удерживать небесного зверя на месте. Гунчжу не сможет продолжать это вечно. Также, как он не сможет самостоятельно протолкнуть чудовище через портал. Даже если ветер сестры будет продолжать давить ему в спину, толкая в ловушку, этого... этого всё еще мало. Этого всё равно недостаточно. Ему нужно больше. Он должен взять больше. Вдруг, в его голове что-то щелкает. Он смотрит на Лампу Теней в новом свете. Да, почему бы и нет? Ему нужно больше. Одной волны магии мало — ему нужно выпить ещё его магии, ему нужен холод в сердце и в голове, чтобы изгнать врага и сделать всё правильно. Это было бы так просто. Ему нужно взять... ...он должен взять... «Не надо», — смиренно просит его какая-то часть, и он задумывается, но... почему? Почему бы не взять всё? Эрлан заключен внутри Лампы Теней. Он никуда не сбежит. При всей его силе, его чине, истории, он всего лишь подручный материал, которым Макак будет пользоваться, как ему нужно. Да, Макак — вот кто главный... и он всегда будет главным. Бог побежден, и его магия — заслуженная Макаком награда. Ему нужна вся его магия, к черту дурные предчувствия, она нужна ему прямо сейчас. Зверь пришел сюда за Макаком. Он хочет забрать то, что у него отняли. И как только он вернет свою добычу назад, бог, заключенный в ней, уничтожит все, что Макак только успел обрести в новой жизни. В том числе звездочку. Вот так, выбор прост. Рассматривать любые другие варианты сейчас кажется глупым, если не оскорбительным. Макак тянется к Лампе теней и подносит ее ближе к себе. Прижимая к груди артефакт, он чувствует, как холодное дерево соприкасается с металлом его нагрудника. Он чувствует холод, и вместе с ним к нему приходит ползучее чувство тревоги, которое он не может до конца осознать. «Не делай этого», — тихо трепещет часть его разума, но затем... затем он вынужден спросить у себя: «А что ему остается?» В этом есть что-то неправильное, опасное, но у него нету выбора. Он не может проиграть эту битву. Он не может подвести свою звездочку. С глубоким вздохом он закрывает глаза и зовет Лампу. Жилы наполняются льдом, медленно расползаяющимся по его венам ядом, который змеей пробирается вверх по груди, скручиваясь в кольцо вокруг сердца, прежде чем пробраться наверх, вдоль позвоночника, выше и выше, пока его голову не наполнит ошеломляющее чувство решимости. Макак открывает глаза и делает еще один, на этот раз глубже предыдущего, вдох. У него на языке привкус зимы и железа. Его взгляд устремляется вверх, к напряженной небесной гончей над ним. Он поднимает свободную руку; тени змеятся вокруг него, становясь гуще, пятна жесткой тьмы проступают меж бархатной черноты, словно вкрапления льдинок. Медленно, тени скручиваются в кольца вокруг четырех дрожащих конечностей... и как только он видит, как они обвиваются вокруг ног небесного зверя, Макака охватывает смутное чувство облегчения. Он сжимает руку в кулак и тянет. Гончая прогибается. Ее левая передняя лапа опускается первой, за ней следуют задние. Портал поглощает конечности и продолжает втягивать остальное могучее тело создания. Она тонет, и, словно понимая опасность, начинает биться сильнее, когда видит, как ее лапы исчезают в покрытой тьмой бездне. Словно увязнув в смоле, она в смятении бьется, и ее рычание переходит на отчаянный вой, а после — в тревожный скулеж, когда нити теней ползут вверх вдоль ее тонущего в этой тьме тела. Они мчатся по темному меху, взбираясь вверх, как стебли виноградной лозы, и обвиваются вокруг ее шеи, как змеи. Они неуклонно затягивают гончую в бездну, несмотря на попытки сбежать. Он зверь продолжает сражаться. Он отталкивается от разбухшего чернильного моря, и из его окровавленной пасти вырывается сдавленный рев, в попытке выпрыгнуть из него. Ему это не удается, и он лишь погружается глубже. И глубже. Вдобавок ко всему, ветер сверху постоянно толкает пса вниз, неустанно заставляя его убирать голову вниз, защищая глаза, — таким образом, позволяя вдруг ставшими медленными, густым теням Макака выскочить вверх и прилипнуть к морде собаки. Часть Макака наслаждается, видя, как она снова пытается рыкнуть, но нити у нее на лице не дают ей этого сделать... «МИХОУ, ЗАКРЫВАЙ!» ...где...? Он чувствует во рту привкус пепла. Он не может снова быть здесь? Он больше не на острове...он... ...он ведь у своей сестры....верно? ....что случилось? Макак моргает. Он обнаруживает, что стоит в одиночестве, уставившись в стену. В совершенно нормальную, обычную кирпичную стену. Это даже до ужаса смешно, сколько он мог простоять перед такой заурядной конструкцией. Он снова моргает, и чем дольше он задерживает взгляд на этом непритязательном архитектурном объекте, тем медленнее собираются его мысли. Понимание того, что это просто стена, приходит до ужаса медленно, и сам этот факт должен был его взбудоражить, однако... этого не случается. Такое чувство, будто он сейчас по пояс в снегу. Каждая мысль приходит к нему медленно, вяло, словно бы согреваясь, и всё-таки ему кажется, что что-то... не так. Он, наконец, отрывает взгляд от стены и скользит глазами по разбитому тротуару. На нем что-то темное. Кровь. На его одежде тоже. В основном высохшая, но темно-коричневые разводы всё равно покрывают одежду. Он делает вдох, и стойкий привкус пепла усиливается, вызывая у него тошноту. Пепел и кровь. Отвратительная, но знакомая смесь. Ему дурно от этого. ...где...? ..что он здесь делал, до этого? Он знает, просто не в состоянии вспомнить. Почему-то это забилось в глубине его памяти, не желая показаться на свет. Он цепляется за эту пустоту в его голове и, несмотря на усилия хоть что-нибудь вспомнить, ничего не находит, его разум просто отказывается ему отвечать. Он подносит руки к вискам, массируя их в тщетной попытке собрать мысли в кучу... ...гончая. Макак вздрагивает. Вот оно. Он вспоминает! Гончая. Зверь Эрлан-шэня, верный ему до конца... он вспоминает! Он хватается за это осознание, измотанный тем, насколько уставшим и отупевшим он себя чувствует. Непонимание того, что происходит, и как он тут очутился, преследует его, как болезнь. Тень с усердием старается вспомнить еще. Он сражался. Зверь Эрлан-шэня пришел за хозяином, а после... правильно, Лампа, которой открыли портал, а затем... ...а затем... ...затем... ничего? «Ох, — с оцепенением догадывается он, смотря в пол. — Должно быть, я отрубился». Да, должно быть, так и есть. Вот и всё, решает Макак. Должно быть, он переусердствовал с магией. Ее было чересчур много. Всем известно, что слишком много небесной магии... постойте. Внезапное чувство тревоги охватывает его, когда он смотрит на пояс... но вместо этого обнаруживает у своих ног криво опрокинутую набок, ставшую еще более изношенной Лампу. Присев на корточки, он берет Лампу за ручку. Металл кажется ему теплым наощупь. Он проводит подушечкой пальца по стеклянной поверхности и ловит себя на том, что непроизвольно нахмуривается при виде царапин на лакированном дереве. Вот черт. Ну, по крайней мере... он бросается осматривать артефакт и с облегчением выдыхает, когда чувствует отвратительно знакомую пульсацию магии своего пленника в зачарованной лампе. Вот так. По крайней мере, хоть что-то на месте. Чем дольше он держит Лампу, тем быстрее в его голове складываются кусочки пазла и проходит сонливость. Магия Эрлан-шэня кажется спокойнее, медленнее, но она всё еще здесь. Он чувствует душу бога войны в артефакте, которая надежно в нем заперта. Это слегка снимает его напряжение с болезненно ноющих плеч. Хорошо. Лампа слегка поцарапана, он всё починит. Наверное. Когда будет время. По крайней мере, голова наконец-то перестала болеть. Вообще, она ему кажется куда чище, чем когда-либо за последние несколько дней... Звуки торопливых, приближающихся в сторону Макака шагов заставляют его неуверенно развернуться... чуть не потеряв равновесие, как какой-нибудь пьяница, Макак успевает заметить мелькнувшую на мгновение чью-то желтую спину, прежде чем та исчезает за углом более длинного и разрушенного участка стены. Кто это?.. Дернув ушами, он вдруг замечает, как к нему медленно, почти незаметно возвращается слух, ужаснувшись того, что он даже не заметил его отсутствия. Вопли. Крики. Пламя, пылающее и потрескивающее на сухом дереве, и металл, стонущий и прогибающийся под этим жаром. Звуки какофонии возвращаются к нему постепенно, словно накатывающий неторопливый прилив, стремительно смывающий зловещую доселе тишину. Макак вслепую цепляет Лампу обратно на пояс и осматривается, чувствуя себя странно потерянным. Внутренний двор совершенно разрушен, и остатки того, что осталось от тел, разбросаны среди обломков и мусора. Мельком он замечает пару фигур среди оседающей пыли и всё еще ревущих огней, которые то ли ковыляют до безопасного места, то ли ищут тех, кто смог выжить. Внезапно, этот вид пронзает его осознанием. Гунчжу. Он должен найти ее. Эта идея, эта единственная в данный миг мысль превращается в необходимость — маяк во тьме его встревоженного, расколотого на части сознания, помогающий ему потихоньку прийти в себя. Да. Гунчжу. Его сестра. Та, что его вырастила, та, что оплакивала его. Снова и снова. Он должен найти ее. Ему нужно убедиться, что с ней все в порядке. Больше его ничего не волнует. Макак уже собирается нырнуть в свою тень, как его вдруг охватывает внезапное чувство неправильности, и он останавливается. «Плохая идея», — думает часть его разума. На миг в его голове возникает вопрос «почему», а затем он вспоминает небесную гончую. Точно. Возможно, на какое-то время ему лучше воздержаться от перемещения в тенях. По крайней мере, до тех пор, пока зверь окончательно не потеряется в невидимом царстве. К счастью для него, ему не приходится долго обдумывать свой следующий шаг. Сначала он слышит ее биение сердца, а затем резкий порыв ветра, который грозится сбить его с ног и кувырком отправить в развалины. Он по наитию открывает глаза и как раз в этот момент замечает падающую перед ним на землю Гунчжу — размытое пятно в красной рясе и с шелковыми черными волосами. С веером в руке, покрытая грязью и пылью Гунчжу поднимается на ноги и смотрит на него сверху вниз, практически возвышаясь над ним. Ее лицо не выражает ни капли эмоций, но на этой маске образуется трещина. Макак видит это по дикости в ее взгляде и сжатым до выпирающих желваков челюстям. Он слышит это по часто бьющемуся в ее груди сердцу и слишком тяжелому дыханию. И эти признаки только усиливаются, когда уголки ее губ поднимаются. Не как при усмешке, а, скорее, при рыке. Макак благоразумно молчит, когда она шагает на встречу, лишая той крошечной частички пространства, которая еще оставалась. Ее следующий вздох сопровождается рваным шипением. — Ты чертов засранец... Она хватает его своими острыми когтями, и он ничего не делает, чтобы защититься от них. Вместо этого он позволяет ей впиться в разорванные на клочки рукава и притянуть его к себе, прямо в объятия; он жадно погружается в них, не заботясь о том, что их могут увидеть. Прилично ли это или нет, оно того стоит. Гунчжу — сплошной источник почти невыносимого жара, прилегающего к нему, а то, как руки сестры окутали всё его тело, кричит об отчаянии, смешанной с желанием обезопасить. Это не пугает его, а напротив. Эти объятья знакомы и настолько желанны, что он сам удивляется, насколько он в них нуждается. От них двоих разит грязью и потом; ему всё равно. Он привык к отчаянию и пыли со времен пребывания в подземном мире, но здесь, в этом запахе крови, грязи и пота, есть что-то по-звериному дикое и очень живое. Гунчжу крепко сжимает его и шипит ему в уши: — Где ты был? — спрашивает она почти угрожающе. Ее когти властно впиваются в ткань его ткань одежды. Макак уже готов открыть рот, чтоб ответить, но вдруг чувствует себя в замешательстве: — Я... был взрыв? — для него скомканный ответ больше похож на вопрос. Гунчжу кивает перед ним, и, хах, одной проблемой стало меньше. Кажется, это была последняя попытка пса что-то сделать до того, как его утянуло в мир тени. — Кажется, я перестарался с магией, — с горечью признается Макак, вспоминая поврежденную Лампу. Переизбыток магии — опасная практика; неудивительно, что у него вскипел мозг. Теперь всё становится ясно. Демоница, практически держащая его в плену, издает низкий рык: — Дурак, — бормочет она и, вероятно, прекрасно осознавая, что он ее слышит, но ей все равно, разумеется. Учитывая крайне изнурительное положение дел, Макак выбирает стерпеть оскорбление... и прислоняется к ней, чтобы выдохнуть. Боги, как он устал. Изнеможение проникает глубоко в его кости и высасывает из воина последние силы, оставшиеся в нем за сегодня. Он хочет к сыну. Эта ночь и так была для него слишком долгой. Отстранившись от сестры с тихим стоном, он вертит головой в поисках лестницы к главному входу. Гунчжу не сразу отпускает его, но ее хватка ослабевает, когда он вздыхает. — Думаю, хватит с меня на сегодня, — бормочет он, осматривая одежду на нем. Ого, сколько крови. Макак даже удивлен тем, насколько она окровавлена. Это не его кровь и уже точно не гончей. Впрочем, не стоит забывать о брызгах на самом поле боя, в котором гончая в безумии перебила немало солдат, чтобы добраться до Макака. Восполнить ряды войск будет той еще мукой — ох, а еще эти похороны. Уставший разум Макака прокручивает в голове все расходы: средства на похороны, выплаты семьям, стоимость разрушенной части дворца. Пусть он слишком устал, чтобы даже поморщиться, но в глубине души он плачет. А доспехи, которые он только успел получить. Огорченный, он тихо теребит порванный кусок своей мантии, с грустью наблюдая за тем, как его рука свободно проходит сквозь огромную дырку в одежде. На тряпки пускать еще рано, но серьезный ремонт тут понадобится. Вдруг Гунчжу издает какой-то неопределенный звук, а затем резко втягивает воздух. Одна из ее рук опускается ему на плечо и крепко сжимает его, вонзая когти в броню. Макак почти вздрагивает. — Что?.. — смотрит он на руку сестры, чьи пальцы вцепились в мундир. Его взгляд скользит по руке, вверх по предплечью, к лицу. Она смотрит куда-то наверх, сквозь него. И теперь, когда он, наконец, замечает, что оставшиеся после битвы солдаты, почтительно далеко стоящие сзади, смотрят в том же направлении, что и сестра, и кажутся ему чем-то напуганными. Усталый разум Макака с трудом понимает, в чем дело. Почему они себя так ведут? Макак победил. Они победили. Гончая изгнана в царство, в котором она, вероятно, не знает, что делать. Они выиграли какое-то время и могут зализывать раны и оплакивать павших. На что им вообще там смотреть? Он смотрит в направлении, куда устремлен их измученный взгляд. Статуя Ню возвышалась над ними. Неким чудом она пережила эту битву и осталась почти невредимой. Одна из рук была частично отломана, но остальная часть статуи, похоже, не пострадала, за исключением нескольких трещин и толстого слоя пыли и мусора, скопившегося у ее изогнутых ног. Каким-то чудом она уцелела. На первый взгляд всё нормально. ...но там, насаженное на одном из зловещих рогов, с открытым в безмолвном ужасе ртом, лежит тело генерала Вэня.