Дети подземелья: Альт

ноябрь 1969-го..

      Пронизывающий до косточек ветер безжалостно раскачивал голые ветви деревьев. Тоненькие стволы яблонь сгибались под натиском порывистого вихря. Срывался первый снег, крупинки которого разбивались о грязное окно, украшенное паутинкой из трещин.       По проселочной дороге, больше напоминающей мокрую массу из грязи, глины и песка, прихрамывая, бежала тощая собака. Она заглядывала в каждый двор в надежде найти хоть что-нибудь съедобное. Тщетно: местные и сами не знали, что жрать и чем прокормить отпрысков.       На протяжении нескольких столетий поселение Марьино, расположенное в Московской области, слыло малозаметной и непримечательной территорией. В основном, здесь проживали рыбаки и крестьяне, не больше тысячи человек. Когда в столице возникла сложность с утилизацией отходов человеческой жизнедеятельности, об этом месте, наконец, вспомнили. Правительством того времени было решено построить систему канализации. В конце девятнадцатого века был реализован проект перекачки нечистот по трубам на Люблинские поля орошения, созданные на месте Марьинских лугов и Чагинского болота. Так и прославилось современное Марьино, и Люберцы тоже. Печально, когда твоя малая Родина становится известной лишь благодаря дерьму.       Голодная собака приветливо завиляла хвостом: к покосившемуся забору одного из домов тяжелой поступью шагал мужчина, держа что-то за пазухой. Угощение? Спаситель! Зажав уши, животное поковыляло, практически поползло навстречу незнакомцу.       — Пошла, падла! — пьяным голосом забасил мужчина и выписал собаке жестокий удар под зад.       Животное громко заскулило и, поджав хвост, поспешило скрыться от безжалостного человека. Он весело усмехнулся и сделал приличный глоток из бутылки с самогонкой, которую так сокровенно нес под расстегнутой фуфайкой защитного цвета. Скрипнув прогнившей калиткой, словно ударив в гонг перед боем, он обозначил свое возвращение, чего так боялись его домашние. Изрыгая из себя отборный мат и пьяное бормотание, хозяин участка, пошатываясь, поплелся в дом.       Рядом, в паре метров, стоял полуразрушенный сарай. Но несмотря на гнилые доски и разбитые стекла, это здание было самой настоящей крепостью, в которой прятался от жестокого мира один деревенский мальчишка.       Светловолосый паренек лет десяти сидел, сгорбившись, на высоком табурете за подобием столярного верстака. Когда-то отец рукодельничал, чем зарабатывал на жизнь и обеспечивал семью. Это было задолго до того, как в жизнь Евгения Тимофеевича пришла водка, заменив его золотые руки на трясущиеся и требующие похмелиться. На одной из резных полочек, как раз его производства, стоял радиоприемник.       — Сегодня, 28-го ноября 1969-го года, Федеративная Республика Германия подписала Договор о нераспространении ядерного оружия, вступив в ряды стран, беспокоящихся за мир во всем мире!       — Фашики проклятые, — прошипел мальчишка в ответ на добрую весть. — Предадут в любой момент. Никому нельзя верить.       Честно говоря, за свои прожитые одиннадцать лет юный циник не раз получал возможность утвердиться в своих пессимистичных убеждениях. Друзей у него не было, как-то с первого класса не задалось. А те одноклассники, что прикидывались товарищами, подставляли. Дружил с ним один парнишка, Сашка Николаев, так и тот переметнулся к «власть имущим» — к наглым хулиганам, которые стращали всю школу и мальчиков послабее. «Лягушонок», так прозвали ребята своего нескладного одноклассника и прогнали его в сиротливую ссылку на последнюю парту.       Развлечений в поселке, кроме драк, участия или просмотра, не было. Приходилось довольствоваться малым — «скотоводством».       — Куда ты, Морковка?       На столешнице перед мальчиком стояла коробка, в которой находились милые пушистые создания — желтенькие цыплятки, а рядом была клетка с ленивым серым кроликом и рыжей крольчихой, которой не сиделось на месте. Морковка так и норовила сбежать на свободу.       — Воли захотелось, дура? — мальчик крепко держал крольчиху перед собой в ладонях. — А ты знаешь, как там, на воле-то?       Карие, почти черные глаза гипнотизировали испуганные глазки-пуговки. Выражение «как удав на кролика» подходило к этой картине, как никогда идеально.       — Там тебе никто травки или сена на блюдечке не принесет, Морковка. Там выгрызать еду надо.       Крольчиха встревоженно задергалась в его руках, но, когда пальцы сильнее сжали ее крохотную шейку и лапы, покорно стихла. Замерла, потому что любое движение могло повлечь неприятные последствия.       — То-то же, — точно хищник, оскалился мальчишка. — Умная девочка.       Цыплята щебетали, будто бы хотели переключить его внимание на себя. Успокоить, заговорить, утихомирить.       — А вы чего раскукарекались?       Темный взгляд переметнулся на птенчиков. Мальчик усадил свободолюбивую крольчиху обратно в клетку и взял из коробки самого бойкого цыпленка.       — Что расчирикался, Соловей-Разбойник?       Птенец безостановочно щебетал, а желтые собратья тревожно наблюдали за его аудиенцией с великаном. Мальчик даже улыбнулся этой непрекращающейся лекции от пернатого, пока цыпленок не совершил ошибку — больно клюнул его в ладонь.       Расправа не заставила себя ждать: он швырнул отважного птенца на пол и со всей силы наступил на него ботинком. Под резиновой подошвой хрустнули хрупкие косточки и желтый комочек больше не шевелился.       — Зараза.       Мальчик поднял трупик двумя пальцами за поломанное крылышко и швырнул в жестяное ведро, с которым отец обычно ходил на рыбалку. Мерзким глухим звуком птенчик приземлился на дно.       — Ах ты, гадина!       Морковка решила воспользоваться моментом и снова попыталась совершить побег из Шоушенка, однако была тут же обнаружена кареглазым надзирателем.       — Тупорылая идиотка! — он вцепился пальцами в холку крольчихи, словно волк клыками. — Бесишь!       На сей раз вдохновленная отважным сопротивлением птенца Морковка сдаваться не собиралась. Она забила задними лапами в надежде на то, что сможет вырваться. Как же она ошибалась.       Дверь в сарай отворилась и на пороге появилась мать. Под левым глазом сине-малиновый фингал, а на запястьях свежие следы хвата чьих-то рук. Она держала в руках алюминиевый тазик и, одарив единственного сына презрительным взглядом, прошла к мешку с картофелем.       — Опять ерундой маешься, — недовольно бурчала женщина, наполняя таз грязной картошкой. — Лучше бы матери по хозяйству сподмог. Или отцу.       — Я занят.       — Занят, занят.. Как жрать за троих, так ты не занят! Скотина неблагодарная, — хлопнув дверью, матушка покинула сарай.       Послушно висящая в руках тушка тревожно сопела носиком. Осознала, что совершила роковую ошибку и никто ее не спасет. Последнее, что оставалось — атаковать!       — Тварь!       Из-за особого строения зубов кролики не могут контролировать силу и глубину укуса. Можно сказать, они совершают удар челюстями: резцы вонзаются в плоть, рассекая кожу до крови. Раны почти всегда небольшие по площади, но крайне глубокие. Укус кролика, который не контактирует с дикими животными и птицами, не представляет опасности для человека. Но…       Обмотав руку тряпкой, которая валялась на верстаке, мальчик ненавидящими глазами смотрел на крольчиху, которая таки вырвалась из его пальцев. Она испуганно забилась в угол, понимая, что ей не светит ничего хорошего.       Он метнулся к металлическому стеллажу, на котором отец хранил садовые инструменты. На глаза попался черенок от топора. Вооружившись, мальчик пошел на беззащитную крольчиху.       — Иди сюда, тварь.       Надо признаться, она сопротивлялась из всех сил: юрко бегала по углам, хватаясь за каждый шанс спастись. Но удар тупым предметом по голове тут же лишил ее координации.       — Попалась.       Садист схватил зверюшку за лапы. Крольчиха какое-то время безжизненно висела, но вдруг задергалась, как в предсмертной агонии. Он швырнул ее тушку об стену, нанеся очередной удар головой. Потом снова и снова. Потом об пол. Морковка громко и жалостно пищала, шипела и даже рычала. Но в какой-то момент остался лишь гортанный хрип. Истязатель положил ее тельце на пол и поднял черенок высоко над головой, чтобы нанести последний удар.       — Я тут власть!       Теперь ты свободна, Морковка. Страшный хруст малюсенького черепа вызвал бы у нормального человека жалость и слезы, но у Володи Каверина от удовлетворения пошли по телу мурашки. Он присел на корточки и долго всматривался в тот фарш, в который превратилась голова крольчихи. Среди кусков черепа, крови и мозга, наверное, находились и глазки-пуговки, которыми она видела мир.       — Где ты, выродок? — раздался хриплый голос отца во дворе.       Теперь уже сам мальчик испуганно озирался по комнате, раздумывая, где же спрятаться от жестокой расправы. Что будет, если он увидит крольчиху и грязь в сарае? Несдобровать!       Мужчина резким движением распахнул дверь и перепачканные уличной жижей ботинки ступили в помещение.       — Выблядок чертов!       Ребенок сидел в углу, вжимаясь в стену, а рядом в кровавой луже лежала крольчиха.       — Сукин сын, — огромная фигура нависала над трясущимся ребенком. — Будешь еще школу прогуливать?       — Бать.. бать, не бей! — срываясь на плач, трясущимися губами произнес Володя.       — Я тебе устрою сладкую жизнь…