Дети подземелья: Альт

      Погодка сегодня не радовала. Небо свинцом висело над головой, а солнце было таким холодным, словно лучи не грели, а замораживали.              Уборщик, сварливый дедок худосочного телосложения, решил перекурить. Абсолютно равнодушный к соблюдению личных границ, он приставил метлу к чьему-то надгробию. Кажись, тут дрыхнет вечным сном не последний хрен: памятник из зеленого мрамора, кованная оградка, в вазе белоснежные каллы, чуть опавшие от ветра. Не могила, а царские покои.              — Слышь, отец, — гробовую тишину нарушил мужчина в темно-синем плаще. — Инструмент прибери.              Незнакомец шел с минималистичным букетом свежих белокрыльников по направлению к этой могилке. Ну, как незнакомец… Ходил он сюда, почти как на работу, по графику сутки-двое, либо день через день. Стоял часами, как вкопанный, скорбно пялился на фотографию, бурчал что-то под нос. В общем, вел себя, как типичные родственники умерших.              Сан Саныч, кладбищенский дворник, неторопливо докурил сигарету и неохотно взялся за черенок метлы, рассматривая посетителя любопытным взглядом. Тот открыл калитку, сел на корточки и принялся менять букет на свежий.              — Брат, что ль, твой? — поинтересовался дедок, облокотившись на метлу.              — Брат, — после мхатовской паузы отозвался некто в плаще.              Разговор не клеился. Саныч, плюнув под ноги, побрел по дорожке к следующему участку, где его верно дожидались опавшие сухие листья.       Пчёлкин проводил хмурым взглядом придурковатого старикашку и поднялся на ноги. С холодного камня на него с фирменной усмешкой глядел синеглазый парень в кашемировом свитере. Он сидел в пол-оборота на лавочке бирюлевской беседки и чему-то загадочно улыбался.       Белый тогда только-только ушел в армию, Валерка колесил по соревнованиям. А они были не разлей вода. Лучшие друзья, братья. Все это было задолго до проклятого Рижского рынка. До бригады. До наркоты…       Хороший он на этой фотке. Настоящий. Не озлобленный дикарь, не бандит с тт-шником за пазухой. Не убийца и не наркоша.       Можно сказать, Кос сам выбрал фотографию на памятник — она в паспорт была вложена. Документы и личные вещи передали родственникам уже в морге. Спасатели, правда, еле отковыряли бардачок сплюснутой, точно консервная банка, машины...              — Белый, сука, ненавижу! — сдвинув до щелчка затвор ствола, прошипел Космос.              — Понеслась. Он скоро кусаться начнет, — шепнул Витя Филу, выбирая из арсенала их личного тира тяжелый калаш.              — Че-че?!              — Через плечо!              Холмогоров, еле стоящий на ногах от очередной дозы волшебного порошка, приблизился к Валере:              — Фил, ну ты-то понимаешь, что наш товарищ… ну, чмо же?              — Базар фильтруй, алле! — прикрикнул Пчёлкин, стаскивая изрешеченные пулями мишени.              Обостривший чувства, раздирающий острыми когтями душевные раны кокаин требовал справедливого решения вопроса. Холмогоров сверкнул пустыми, как хаос космоса, зрачками в сторону Вити и направил на спину друга пистолет.              — Космос, завязывай! — Фил с усилием опустил его руку.              Разъяренный парень отшвырнул от себя Валеру, словно вонючего помойного кота, хотя еще секунду назад обнимал его за шею, как родного брата. Он направился полутвердыми шагами к Пчёлкину, выкрикивая на весь зал:              — А ты молчи, чеченский прихвостень. Я знаю правду! Потому что ты и твой корешок Белый пошлете оружие тем, кто мочит наших пацанов.              — Космос, ты не прав. Ты сам знаешь, как все срослось.              — Че ты с ним разговариваешь? — Витя, взбешенный поведением торчка, метнул на песок ни в чем не повинный калаш. — Слышь ты, толстовец! Ты сам эту тему нарулил, а теперь тебе в лом, что тебя с нее подвинули?              — Потому что войны не было. И вас еще не обрезали ваши корешки, понял?              — Да пошел ты! Козел…              Космос тогда ничего не сказал. Лучше бы кинулся с кулаками, осыпая друзей оскорблениями, как покойников венками. Он поступил куда страшнее: устроил стрельбище по песку у самых ног лучшего друга, пока не опустошил магазин. И, совершив контрольный выстрел пылающими от ненависти глазами, Холмогоров покинул тир. Через час он разбился.              Космос умер на месте от полученных травм: перелом костей черепа, смещение позвоночника, проникающие раны брюшной полости. Его собственные ребра проткнули его же легкие. В возрасте двадцати шести лет Космос Юрьевич Холмогоров отправился на погост.              Чувствует ли Витя за собой вину в его смерти? Безусловно. Ему не дает покоя безостановочное напряжение, что крадется и преследует липкой черной тенью. Ты хочешь изменить прошлое, но не можешь. Каждую ночь прокручиваешь снова и снова тот день в голове и думаешь: почему не остановил? Зачем оскорбил? А если? А вдруг? Почему? Почему…       В памяти застряли две картинки: на одной прищуренные от злости, презрения и обиды синие глаза, на другой — безжизненный, трупный взгляд...              Звон колоколов. Точно, воскресенье же. Видимо, в расположенной неподалеку церквушке проходила служба.              Пчёлкин сложил три первых пальца правой руки кончиками вместе, а безымянный и мизинец прижал к ладони. Теть Таня, мама Сашки, говорила когда-то: три пальца выражают веру в Бога Отца, в Бога Сына и в Бога Духа Святого — Единосущную и нераздельную Троицу, а пальцы, прижатые к ладони, означают две природы Христа — Божескую и человеческую. Это он запомнил хорошо. Вот только…              — В пятницу все у нас! — объявила сияющая Оля, прижимая к себе Ваньку, наряженного в теплый зимний костюмчик.              Крестины прошли отлично. Мелкий даже не всплакнул, хотя полоумный поп окунал его, будто ловил в чаше карася на живца. Витя поздравлял довольного папашку с великим днем, пока Ванькин новоиспеченный крестный ворковал с Томой и клянчил у нее своих карапузов.              Космос задрал голову и слегка прищурил глаза от купающегося в лучах солнца золотого купола. На его блаженной физиономии цвела глупая улыбка, а рукой он быстро-быстро крестил широкоплечего себя.              — Справа-налево, чукча, — посоветовал ему как можно тактичнее Фил, отчего рожа Холмогорова вытянулась в знак вопроса, предвкушая кару Божью.              — Это тебе кто сказал?!              Так много вопросов, так мало ответов. Космос похлопал вытаращенными глазами, а потом быстро-быстро перекрестил себя уже на правильный лад, словно боялся не успеть замести за собой следы...              Пчёлкин медленно поднес руку ко лбу — «Во имя Отца». Опустил руку к животу со словами «И Сына», далее увел кисть к правому плечу, «И Святого», затем к левому — «Духа».              Говорят, после обряда становится легче. Чище как-то на душе, спокойнее. Но внутри был холодный густой туман. Черный и одинокий, бесконечный космос.