декабрь 2022-го...
Витя задумчиво наблюдал, как искорки прыгают по поленьям. Сцена прямо, как у Конан Дойла: пылающий огонь в камине, крытые бархатом кресла, мягкий ковер под ногами, а в рюмке дорогой коньяк. Правда, Шерлок немного другой, да и камин ненастоящий — электронный, но оттого не менее согревающий и дарящий атмосферу.
— Пап, ты чего залип? — на соседнее кресло рухнул Ватсон Викторович, откинув челку с глаз.
— Словечки эти ваши, — Пчёлкин-старший пригубил коньяк. — Ты почем девчонок одних оставил, бестолочь?
Виталик театрально закатил глаза, искренне не понимая, за какие грехи ему вот это все, и откинулся на спинку кресла.
— Оля опять речь завела о партнерских родах, — в глазах толпились обреченность, протест и ужас ужасный. — Бать, у меня аж поджилки трясутся, только об этом подумаю. Не мужское это дело, согласись?
— Слышь, малой. Думал, в сказку попал? — отец скрыл издевательскую усмешку за рюмкой.
— Хера себе сказка. Мамка мне таких в детстве не читала.
— В шоке я, конечно, с ваших новомодных прибамбасов, — Виктор Павлович покачал головой, словно старый дед, скучающий по былым, лучшим временам. — У нас как было: пришел, под окном поорал, снизу на пятки розовые посмотрел и со спокойной совестью отмечать с пацанами поехал. А вы все усложняете, молодежь.
Пчёлкин всматривался в разгорающиеся огоньки и в них будто бы видел кадры своей жизни. Как Полинкин живот наглаживал, как среди ночи подскочили, как спидометр показывал сто сорок, как Витальку впервые увидел. Скукожившийся, оглушительно орущий, как ментовской бобик, человеческий детеныш. Вот вообще этот экземпляр не был похож на описание чуда чудесного, про которые судачат сентиментальные родители. Но стоило взять его в руки и все замерло. Мир остановился, переменился, с ног на голову перевернулся, на сто восемьдесят развернулся и всеми красками окрасился. Кроха прижался, стих. Пальчонками слабенько затеребил золотой браслет на руке отца. Сразу малой смекнул, чего от жизни хочет! А потом колики, сопли, бессонные ночи, молочные зубы, ушибы-ссадины, школа-драки, любовь-морковь… Когда этот человеческий детеныш успел превратиться в тридцатилетнего красавца, который скоро сам станет отцом?
Отцом… а Пчёлкин дедом. Дедом, мать его!
Витя Пчёлкин — дед. Звучит крайне неправдоподобно! Вот Космос — другое дело. Теофила, в конце концов. Но не Витя Пчёлкин — Аполлон, любимец женщин, кумир миллионов, харизматичный, импозантный, самый обаятельный и привлекательный.
Се ля ви. Отжужжал ты свое, Пчёла. Самым первым стал отцом, теперь, будь добр, мужественно стать первым дедом.
— Бать, ау! — Виталик поводил рукой перед затуманенными глазами родителя. — Странный ты сегодня. Хорош квасить.
— Слышь, «хорош», — Виктор Павлович истерично усмехнулся. — Раскомандовался он, поглядите. Батя в здании тут пока один. Понял, Жук?
Пчёлкины синхронно вздрогнули и не менее синхронно заматерились: по экрану камина ударил футбольный мяч. Жук-старший подхватил снаряд и обернулся. Судя по глазам на пол-лица, стоящий в дверях гостиной маленький хулиган перепугался не меньше их. Бомбардиру оставалось лишь молиться о том, чтобы его мама не заметила это фееричное пенальти.
— Ё моё! Санька, я тут не молодею. Еще мне инфаркта на Новый год не хватало.
Мальчик заговорщически приложил указательный палец к губам, тонко намекая дяде Вите, что нужно сделать вид, будто ничего не произошло. Мужчина понимающе подмигнул и катнул мяч к ногам юного Марадоны.
— Роналду курит в сторонке, — тихонько посмеялся Виталик, выясняя, как стойко камин пережил столкновение с мячом.
Сашка выводов делать не умел. Он побежал дальше по коридору, чеканя на ходу мячик, правда, взял его в руки, когда оказался рядом с залом, где вокруг стола кружились мама с тетей Людой.
— Я ему говорю: какое актерское? Ты проучился четыре года на юрфаке, год остался. Год! — жаловалась на сына Холмогорова, взбешенно натирая полотенцем тарелку. — А он: брошу, и все. Хоть ты тресни! Смерти моей хочет.
— Не дави на него, — подсказывала подруге Тамара Георгиевна.
— Если на него не давить, он совсем от рук отобьётся. Ему что? Одни хихоньки да хаханьки на уме! И второй такой же, — Людмила Сергеевна, кажется, решила протереть в тарелке дырку. — Нет чтоб поддержать меня, а он только подтрунивает.
От греха подальше Сашка решил не соваться в логово разъяренных женщин и на носочках прокрался мимо. Отойдя на безопасное расстояние, он заметил у лестницы странное шебуршание и интригующий шепот. Ни секунды не размышляя, мальчик отправился навстречу приключениям.
— Пап, почему опять я? — кричал шепотом один голос. — Ты же проиграл на цу-е-фа! Причем два раза!
— И ничего страшного. Я ходил, и ты походишь, — спокойно, ни капельки не сопереживая собеседнику, шептал второй голос. — И вообще, не ной! Ты Холмогоров или где?
Космос Юрьевич, плюясь направо и налево, поправил дедморозовскую бороду, которая то и дело лезла в рот, и вышел из сумрака. Ряженные гости из Лапландии увидели, как им приветливо улыбается и машет маленький Филатов.
— Санька! А ну закрой глаза! — скомандовал Космос Мороз, на животе которого слегка не сходился синий камзол.
Мальчик, конечно же, послушался, но целесообразности этого не понял: он же все уже увидел, да и, если честно, с четырех лет знал, кто приходит каждый год в костюме двухметрового Дедушки Мороза. Просто не хотел расстраивать дядю Космоса.
— Вот и устроили сюрприз мелкому, — грустно вздохнул Костя, поправляя белокурые косички, торчащие из-под шапки Снегурочки. — Чешется, жуть. Все вспотело…
— Все ты! — пихнул сына в бок Космос Юрьевич.
— Я?!
— Бу-бу-бу да бу-бу-бу! Как дед старый.
— Бать…
— Че бать-то? — Космос Юрьевич устал сражаться с гримом и остервенено сорвал с себя бороду, которая до чихов щекотала ноздри. — Эх ты… актер, твою мать!
В столовой зазвучал стандартный айфоновский рингтон. Людмила Сергеевна ответила на звонок и радостно воскликнула:
— Доченька!
Одного слова хватило, чтобы Холмогоровы переглянулись и наперегонки побежали к жене-матери. Сашка решил последовать за ними — слишком уж они забавные.
— Дай, дай мне! — разумеется первым пришел к финишу Костя, прижимаясь к трубке ухом. — Систр, здорова! Как ты?
Раздобревший с годами Космос Юрьевич Холмогоров, наверное, впервые поблагодарил Господа Бога за ниспосланный ему живот и оттолкнул им сына, выхватив из рук ошалевшей супруги телефон:
— Женек! Прием!
— Поставь на громкую! — требовал Костя, тщетно пытаясь вырвать трубку из рук отца. Глава семейства не уступал: вцепился в айфон мертвой хваткой. — Или фейстайм лучше!
— Да вы с ума посходили… — приложив ладони к щекам, дивилась диву дивному Людмила Сергеевна. — Дорогой, сейчас звонок сбросишь. Поставь, правда, на громкую.
Стоило только проговорить, как звонок и, правда, прервался. Костя тут же прижал руки к себе с видом: «А я чего? А я ничего». Космос Юрьевич с шапкой набекрень растеряно хлопал глазами с медный пятак.
Женя перезвонила, но уже по видеосвязи. Холмогоровы, разумеется, стали бороться за пространство перед камерой. Совсем выдохшись, они наконец встали покучнее, чтоб обоим хватило места.
— Вы там не поубивались, родственнички? — смеялся звонкий женский голос.
— Мы-то? — переглянулся с сыном Космос Юрьевич. — Да мы живем душа в душу, Женек!
Костя утвердительно закивал головой. Косички Снегурочки для убедительности тоже.
— Как у тебя дела, дочунь? Не замерзла?
— Пап, у нас плюс двадцать, — хохотала с экрана белокурая красавица. — Как у вас дела? Костик, тебе, кстати, идет быть блондинкой.
Лицо Холмогорова-младшего застыло в непонимании. Отец натянул ему шапку до носа и вернулся к разговору с дочкой, которую назвать падчерицей язык не поворачивался.
— У нас тут в Сиднее уже Новый год, кстати. Так что с Новым годом, семья! Гип-гип ура-а-а! — закричала Женя. — Смотрите, красота какая.
Она навела камеру на небо, вспыхивающее миллиардом раскрывающихся фейерверков над зданием Сиднеевского оперного театра. Кометы, звезды, искры салютов озаряли небосвод.
— С Новым годом! — захлопал в ладоши Сашенька, прижимаясь к маме, которая тут же обвила его плечики своими нежными руками.
Космос Юрьевич улыбался, улыбался, да вдруг сердито нахмурился: к его ненаглядной Женечке, давно выросшей из пятилетней девчушки, которую он носил в прямом и переносном смысле на руках, прижался парень с пижонской выстриженной бородкой и посмел поцеловать ее в щеку. Ладно бы просто парень. Со дня на день муж. Собака!
Отцовское сердце не хотело мириться с чужеродной двуногой бактерией, нагло проникшей в их семью:
— Женек, дай-ка трубочку своему.
— Пап… — девушка насторожилась.
— Давай, давай. Поздравить хочу.
Костя даже не пытался скрыть ехидную улыбку: он чувствовал себя зрителем в вип-ложе на премьере кинокомедии с огромным пакетом попкорна. Обязательно со вкусом соленой карамели, кстати!
Джеймс появился в кадре: серферский загар, доброжелательное лицо… Ладно, ладно… халеная харя, америкоская отбеленная улыбка от уха до уха, чисто фаянсовый друг во рту.
— What`s up, family? — крайне дружелюбный мужчина помахал почти-родственникам в камеру.
Костя, на людях пацифист, а на деле хитрый лис, которого распирало от предвкушения грядущего облома американской мечты, показал потенциальному зятю знак «пис».
— Вацап, вацап, — Лингвист-самоучка Юрьевич обдал Джеймса суровым взглядом, посылая приветы из снежной Москвы и дыша холодом русской зимы. — Лисен ту ми, мистер. Тэйк кер оф май дочка. Или… — мужчина призадумался и обратился за помощью к сыну. — Как сказать-то «тебе хана»?
— Без мата?
— Как получится.
— Дай-ка подумать…
Прямо как на совещании директоров, Холмогоровы обсуждали самые вежливые варианты угроз и пожеланий пешего эротического путешествия в далеки дали.
— Ну скажи тогда «ауфидерзейн» или «Гитлер капут».
— Помощничек, твою мать, — цокнул Космос Юрьевич и вернулся к телефону. — Короче. Просто тейк кер. Фром Раша виз, как говорится, лав. А не то секир башка, — мужчина провел большим пальцем фантомный надрез под горлом. — Андестэнд?
Женька отобрала трубку, хотя на фоне звучал
безобидный идиотский мужской смех.
— Родственнички, вы там обалдели совсем?
— Женёк, ты с ним аккуратнее…
— Пап, — прервала родительскую нотацию девушка. — Мне под сраку лет.
— Тогда не предохраняйся.
— Пап!
— Мерзость, — поморщился Костя.
— Не, ну а че? Жук вон дедом скоро станет, а я с тобой все в девках сижу.
— Начинается.
— Нет, ну ты сама посуди…
— Все, пап! Дай маме трубку.
Пока дядя Космос продолжать клянчить у дочери внуков, Сашка незаметно стянул со стола бутерброд с икрой и ретировался из зала. Подхватив мяч, он зашагал дальше по коридорам просторного дома Филатовых. У лестницы, где недавно шушукались Холмогоровы, на тумбе лежала пачка бенгальских огней и оставленная ответственнейшим Константином Космонавтовичем зажигалка. Идеально! Самое то, когда в доме живет мальчик, готовый вытворять самые страшные хулиганства.
Конечно же, Сашка зажег один огонек и, счастливый, побежал с ним и мячом подмышкой по коридору.
— Воу, воу! — в дверях малыш столкнулся со старшим братом. Филипп испуганно отпрыгнул, держа над головой миску с оливье. — Молодежь, аккуратнее! Чуть живот мне бенгальским огнем не вспорол. Ладно еще живот. За майку с Металликой я бы тебе устроил кузькину мать.
— Сорри, бро. А где папа?
— Бро… — передразнил братишку Филин и отобрал у него искрящуюся палочку. — Сам ищу. Маман орет уже. Ни Лерки, ни бати. Хоть по ватсапу звони. Го со мной на поиски, Индиана Джонс?
— Кто? — нахмурился мальчик.
— У-у. Печально, — потушив бенгальский огонь, отозвался парень. — Хреновые у вас кумиры: тиктокеры, видеоблоггеры и прочая нечисть. Когда ж ты уже до Нирваны дорастешь, бро?
Брат потеребил мальчика по головешке, и Филатовы в обнимку направились вверх по лестнице. Туда, куда не ступала нога ни одного адекватного, имеющего хотя бы задатки инстинкта самосохранения человека — к комнате Валерии Валерьевны.
Филипп, мысленно перекрестившись, постучал в дверь:
— Эй, однофамильцы. Вы тут? Чего зашкерились?
Нетерпеливый, но дико отважный Сашенька толкнул дверь и спрятался за брата, опять же от греха подальше. Папа стоял с Лерой посреди комнаты. Он обнимал плачущую у себя на груди дочь, утешая и похлопывая ее по спине.
— Не понял, — нахмурился парень. — Че стряслось?
Сашка подбежал к сестренке и тоже обнял ее:
— Систрик! Ты чего плачешь?
— Все нормально, Сань, — попыталась обычном тоном ответить девушка и пригладила заботливого братишку, не отнимая своей головы от надежного отцовского плеча. В его руках было безопасно и спокойно. Он ведь никому не позволит обидеть свою вечно маленькую девочку.
— Ты чё, мать? — Филин подошел к сестре и погладил ее по спине. — Кому яйца оторвать?
— Филипп.
— Прости, пап.
Парень плюхнулся на кровать, где уже расположился Сашка, подкидывая мяч.
— Пап? — тихонько заговорила Лера.
— М?
— А у тебя тоже так бывает, что иногда хочется… ну… все бросить и убежать куда-нибудь далеко-далеко? — девушка снова расплакалась и прижалась к отцу сильно-сильно, будто боялась, что он исчезнет, как сон после пробуждения, оставляя холодные мурашки на коже.
— Девочка ты моя, — Валерий Константинович нежно чмокнул дочь в висок. Сердце кровью обливалось, когда она грустила. — Да все мы бежим куда-то, а не к чему-то конкретному. В этом вся проблема, львенок. Когда не знаешь, с кем и где ты будешь счастлив.
— Лерк, ты че, из-за Виталика с Олей так убиваешься?
— Да какой нахрен Виталик? Ты идиот, что ли, Филин? — утерев слезы, вспыхнула девушка. О, вот и гены Фурии проявились. — Это вообще детская влюбленность была. Вспомнил, блин.
— А кто тогда? Я его знаю?
Она посмотрела на семью загадочным взглядом. Три Филатова, абсолютно одинаково нахмурившись, вопросительно смотрели на Валерию Валерьевну, ожидая подсказку из зала. Эврика настигла только одного.
— Космонавтович что ли?!
— Пап! Тебе, может, рупор дать?
— Серьезно?! А мама знает?
Девушка вырвалась из отцовских объятий и села на пуфик у косметического столика, сложив на груди руки. Обиженная на всех и вся.
— Охренеть не встать, — Филипп никогда не мог представить лучшего друга рядом со своей сестрой. Это вообще как-то противоестественно и аморально! Расфокусированным взглядом он смотрел перед собой, дивясь наглому предательству. — Под моим носом мутят и молчат…
— Не мутят.
Сашка водил головешкой от брата к сестре, от сестры на отца, от него к брату, туда-сюда, как на теннисном матче. Валерий Константинович сел между сыновьями и взглянул на, вроде бы, чуть успокоившуюся дочь.
— Львенок, как так-то? Он же крутился вечно вокруг тебя, а ты вредничала.
— Женское «нет» не всегда «нет», пап, — с долей философской грустинки ответила девушка.
Мужчина усмехнулся:
— Да уж. Знаю не понаслышке.
Сколько крови ему попила одна знакомая фурия, гарпия и… кто там еще? Ах да, бестия. Уже и забыл, какие регалии на Тому навешал Пчёлкин. Да он уже и сам, наверное, забыл, ведь, чуть что, звонит первым делом ей, а не братцу Филу, чтобы попросить совет.
— Дочунь, я тебе так скажу: если Костя не дурак, вы будете вместе. Но ты ему намекни как-нибудь. Он же Холмогоров в конце концов.
Лера миллион раз пожалела, что поделилась с мужской половиной семейства Филатовых своим секретом. Пожалуй, только Сашке и можно было бы довериться. Он уж, точно, своих не сдает.
— Бляха муха. Породнюсь с Космосом, — посмеиваясь, Валерий Константинович откинулся к стене. Пульсирующая боль часто перемещалась от ног к спине, как наглая обезьяна, ползущая по древу позвоночника. Но куда деваться? Все лучше, чем быть прикованым к коляске.
Пылающие дьявольским пламенем глаза Валерии Валерьевны прожигали в отце дырку.
— Ну все, все. Не злись, львенок. Я могила.
— И я, — подпрыгнул на месте Сашка, прижимаясь к отцу.
— В тебе я не сомневалась, Санек.
Не к добру молчащий Филипп сосредоточенно копался в телефоне, совершенно не обращая внимания на клятву, что давали собравшиеся. Лера запульнула в него расческой, но, к несчастью, промахнулась.
— Озверела?
— Только попробуй ему рассказать.
— Да я уже пост выложил. О, четыре лайка, кстати, — демонстрируя Лерке издалека экран айфона, Филипп Валерьевич сиял ехидной улыбкой.
— Что ты сделал?! — в трезвом уме и светлой памяти готовая на преступление девушка медленно встала с пуфика.
— Да все, все. Шучу я.
Ангел-хранитель Филиппа, а по совместительству крестный Валерии Валерьевны толкнул дверь.
— Вы охамели или да? — в дверном проеме показалась голова Космоса Юрьевича, на которой все еще была напялена шапка Деда Мороза. — Фурия в гневе. А ты, Филин, кстати, крайним остался. Советую покинуть страну и сменить имя.
— Как всегда, — обреченно развел руками парень.
— Томка истерит по полной, — мужчина зашел в комнату и прикрыл дверь. — Обещала меня в оливье порезать вместо колбасы, если я вас не приведу.
Сашка мигом подпрыгнул с кровати — не дай, Бог, любимый дядя Космос, балагур и шутник, пострадает!
— Лерок, ты чего нос повесила?
— Все нормально.
— Точно? — крестный не унимался. Слишком хорошо он знал свою малышку, которую нянчил на руках практически с рождения. Бродил по палате и рассказывал ей про папку-героя, пока Фил лежал рядом. В глубокой, беспросветной коме.
Дверь чуть приоткрылась и в щели показался чей-то длинный нос, а следом две болтающиеся белые косички.
— Я с плохими новостями, — прошептал Костя. — Спасайтесь бегством. Сюда летит Фурия.
— Ну все, нам пиз...
Филиппа, смело озвучившего за всех присутствующих мысль, на самых интересных буквах прервала Тамара Георгиевна, распахнув дверь. Космонавтович отскочил и встал поближе к отцу. Помирать, так вместе.
— Скажите-ка, люди добрые. Это саботаж, несанкционированный митинг или просто хамство?
— Митинг, митинг. Всем привет, с вами Нав…
— Поговори мне тут! — прервала сына Фурия-Гарпия-Бестия. — Что за собрание?
— Строго оппозиционное, — совсем потеряв стыд и страх, ехидный болтун встал с кровати и направился к самой родной на свете женщине. — Против твоей военной диктатуры, мама-джан.
Филипп нежно чмокнул ее в щеку и засиял своей коварной льстивой ухмылкой, которая превратила многовековые льды в материнских глазах в ласковые ручейки. Виталик научил — сенсей и гуру.
— Живо за стол, — скомандовала чуть смягчившаяся военачальница.
— Я об этом мечтаю с самого утра, — признался парень и, не упуская возможность выбраться из сложившегося хоррор-квеста, побрел к лестнице.
— Поддерживаю! — Лера, кокетливо хлопая кукольными ресничками, чмокнула маму в другую щечку и грациозной ланью поспешила за братом.
Валерий Константинович повторил хитрый трюк двойцов, кротко поцеловав совсем подобревшую жену в губы.
Очередь дошла до Космоса Юрьевича. Он хотел, было, тоже проявить нежность к подруге, но вернулся скала-Фил и вытолкал обоих Холмогоров в коридор, ведя их перед собой почти за шкирку, как провинившихся школьников.
Самый главный Филатов подбежал с примирительными объятиями к Тамаре Георгиевне и уткнулся носиком ей в живот:
— Мамулик мой! Мамочка любимая.
— Подлизываешься опять, Сань?
— Да ё-моё. Почему сразу подлизываешься-то?
Мальчик захохотал от щекочущих его рук, разразился таким искренним и чистым смехом, словно звучала симфония тающих по весне льдинок, наросших под крышей за зиму. Ангельская мелодия.
Дверь опять отворилась и, театрально выставив руки в боки, Снегур Космонавтович недовольно взглянул на Филатовых, словно на врагов народа:
— Не, теть Том. Я что-то не пойму. Сколько можно вас двоих ждать-то?
Чета Пчёлкиных и одинокая представительница Холмогоровых, которая отмечала сегодня не только Новый год, но и свой пятьдесят четвертый День рождения, беседовали за накрытым столом. Людмила Сергеевна и Полина Викторовна, подружки не разлей вода, ворковали с Олей, новоиспеченной Пчёлкиной, то и дело счастливо поглядывая на ее округлившийся животик. Мужчины обсуждали контракт с фирмой-новичком, который вчера предложил на подпись Хлебников. С экрана телевизора кричала с чайником в руках Надя Шевелева, а бедолага Женя Лукашин пытался найти штаны в чужой квартире.
Завидев спускающихся по лестнице стройными рядами друзей и их подросших деток, Виктор Павлович довольно протянул:
— Ну что, дети подземелья? Все живы, здоровы?
— Живее всех живых, — улыбнулся Валерий Константинович, который потихоньку шел с тросточкой, поддерживаемый с двух сторон двойняшками.
Все стали рассаживаться по местам. Костя и Филипп, закадычные друзья с детства, сели, разумеется, рядом и стали что-то горячо обсуждать. Впрочем, как и всегда. Правда, Филин стал смотреть на товарища немного другим взглядом — еще более теплым и семейным. Мысленно Филатов-младший уже нянчил своих племянников, которые будут похожи на эту двухметровую дубину.
Верные львята, бродившие всюду за родителем хвостиком, сели по бокам от отца. Двойцы двойцами, но стоит признать, что Филипп все же — мамин любимчик, а Валерия Валерьевна — стопроцентно папина дочка. Так было с детства и так будет всегда. А вот Сашка умудрялся делить любовь пополам — он сидел между родителями.
Лера уронила голову на плечо папы, поглаживая его по руке, которую время от времени сковывал тремор, отчего предательски подергивались пальцы — последствия тяжелой болезни. Наверное, он уже никогда не восстановится. Когда девушка думала, как тяжело папе было принять факт, что он обречен передвигаться то на коляске, то с тростью, хотелось разреветься. Будучи гимнасткой, она могла только предполагать, как тяжело было спортсмену смириться со своими физическими изъянами. Какой же он сильный, волевой, непобедимый! И на ринге, и в жизни. Отец вызывал чувство гордости, распирающее грудь. Вот бы быть на него похожей. Хоть чуточку.
Холмогоров-старший
хвастался показывал фотографии красавицы-дочки Тамаре Георгиевне. Девушка полчаса назад прислала целую фотосессию, сделанную на улицах рождественского Сиднея. Скорей бы январь! Она приедет к отцу на День рождения, и он закружит свою принцессу в горячих объятиях. На плечи ее уже, конечно, не посадишь, но прижать к себе и никуда не отпускать на все время поездки, Космос Юрьевич давно планировал.
Филатова окинула взглядом присутствующих. Счастливые, улыбчивые, жизнь бьет событиями через край. Чуть поседевшие, чуть морщинистые, но живые и, что уж там, почти здоровые. Зеленые глаза встретились с карими. Они улыбались, как и тогда, в «Курс-Инвесте» — добродушно, приветливо, открыто. Только морщинок вокруг стало чуть побольше.
Во время рекламной паузы пустили трейлер второй части «Иронии судьбы», с новым поколением, но с теми же вечными запросами на любовь. Примадонна и ее дочь проникновенно пели:
— …опять метель.
И мается былое в темноте.
Опять метель.
Две вечности сошлись
В один короткий день…
События девяностых всколыхнули память. Валерий Константинович, кажется, сейчас думал о том же. Не отрываясь, он смотрел на супругу и вспоминал все то, через что пришлось пройти, кого пришлось потерять…
Трель звонка вернула Тамару Георгиевну в реальность. Чип и Дейл, товарищ сенбернар и товарищ бернский зенненхунд, которым безумно подходили характеры персонажей, в честь которых псы получили от двойцов клички, громоподобно залаяли и наперегонки побежали в прихожую. Хозяйка дома пошла за ними.
— Да говорю тебе, я буду крестным!
— Не обсуждается, Космонавтович, — Филипп даже слушать друга не хотел. — Из тебя крестный, как из Лерки хороший человек.
— Пап!
— Филин, хорош уже.
Парень закатил глаза. Вечно прибедняется и жалится родителям. Не двойняшка, а сущее наказание.
— Я буду и точка, понял? Я в цу-е-фа выиграл!
— Да пофиг мне на твою цу-е-фу.
Костя растерянными глазами бегал по лицам окружающих в попытке найти поддержку хоть в ком-то. Да почему всем плевать на правила этой великой игры?!
Виталик улыбался и перебирал в руках пальчики красавицы-жены: огненно-рыжие волосы, пухлые губки, голубые глаза, смотрящие так преданно, так нежно, готовые любить до самого конца.
— Добрый всем гуд дэй! — пытаясь пройти сквозь прыгающих псов, в зал ввалился Ванька, оттряхивая на ходу с пальто налипший снег. — Всех категорически приветствую, товарищи!
— Твою мать! — Пчёлкин-младший оправдал фамилию: взлетел со стула, чуть ли не прыжком преодолел расстояние от своего места до друга и сгреб его в охапку. — Ванчо! Ванчо!!!
— А вот и крестный прибыл, — ехидно улыбнулся Костик товарищу. Раз уж не ему гордо нести звание второго папы, то кому угодно, кроме Филина.
— Тетя Оля! — Лера чуть ли не в гимнастическом этюде ринулась из-за стола встречать дорогих сердцу гостей.
— Здравствуй, моя девочка, — принимая крестницу в объятия, улыбалась Ольга Евгеньевна, облаченная в стильное горчичное пальто. — Мы прям с аэропорта. Рейс задержали.
— Тетя Оля! — к чмокающей всех присутствующих в щеки женщине подбежал малыш и буквально повис на ее шее.
— Санечка! Здравствуй, мой дорогой.
— Оль, позвонить не судьба? — женщину приобнял Валерий Константинович. — Я бы Владу или Фоме набрал. Забрали бы вас да спокойно доехали.
— Или дяде Максу, — подсказала Лера, рассматривая, как всегда, идеально подобранные украшения на руках крестной.
— Да неудобно ребят дергать. Праздники же.
— Как долетели, Оль? — Пчёлкин чмокнул подругу в щеку и обнял жену за талию.
— Ой, Ванька весь извелся и меня задергал. Боялся, опоздаем к вам на Новый год.
Чип и Дейл залаяли пуще прежнего, но быстро ретировались: в комнату пыталось протиснуться что-то огромное, темное, пушистое, колющее любопытный нос иголками и пахучее, кажется, лесом. Откуда-то из глубины этого непонятного двигающегося чудища доносилось недовольное бурчание.
— Да ё моё! Где мои семнадцать лет, на большом каретном? — пыхтел кто-то, прячущийся за ветками пушистой ёлки. — Фила, брат, у кого-то слишком узкие двери.
— Крестный!
Маленький Сашка буквально врезался в Александра Николаевича, вцепившись в него своими ручонками.
— Родной! — мужчина отставил ёлку и подхватил крестника на руки. — Ну как ты, бандит? Как четверть закончил?
— По окружающему миру и рисованию четверки влепили, — нехотя буркнул мальчик, спрятав от стыда глаза от дяди Саши.
— Ох ты, Репин, ёп…
— Сань, ты нахрена елку-то еще одну припер? — Космос Юрьевич приобнял поседевшего бригадира.
— Чудище, вот поживешь с мое среди пальм, не будешь такие вопросы задавать, — мужчина мечтательно заулыбался, прикрывая от сладких воспоминаний по России свои ярко-голубые глаза. — Дайте, блин, мне черного хлебушка, да с селедочкой, да под водочку!
— Белов! — Ольга Евгеньевна укоризненно посмотрела на мужа, который тонул в медвежьих объятиях Валерия Константиновича.
— Не бурчи, маленькая моя.
— Сань, ну так не делается! — по-дедовски ругался Филатов-старший, обиженный до глубины души, что не смог встретить друзей из аэропорта.
— Фила, папа у нас тут кто?
— Не позвонил, не предупредил. На чем вы добирались? МКАД с утра стоит.
— Как тот волшебник — на голубом вертолете. Тем не менее, несмотря ни на что, мы живы, а это главное в нашем деле, да? — хитро ухмыльнулся мужчина и перевел взгляд на подросшее поколение. — Ну что, дети подземелья? Нальет кто старику пятьдесят фронтовых?
***
Проведя все праздничные ритуалы, нацеловавшись, наобнимавшись, выслушав президента и допив шампанское с пеплом, оставшимся от листочка с заветным желанием, честная компания вышла во двор пускать салюты. Беседку украшала стена из горящих фейерверков.
— Слышь, жук. Помнишь? — Космос Юрьевич, одетый все еще в камзол Деда Мороза, мотнул головой в сторону искрящейся гирлянды.
— Что?
— Как на выборах прям.
— Точно. Забыл совсем, — с огоньком легкой ностальгии улыбнулся Виктор Павлович. — Только знаешь, я тогда был не прав.
— Неужели я дожил до того дня, когда ты это признал. А что ты, кстати, имеешь в виду?
— Счастье. Вот же оно — счастье, — Пчёлкин указал взглядом в сторону огромной семьи: сыновей, крестников, дочки, жен, снохи, будущего внука. Друзей и их детей. — Вот оно какое, на самом деле. Счастье-то.
Мощные залпы прогремели эхом на весь элитный поселок. Небо взорвалось огромными раскрывающимися шарами из искр, переливающимся всеми цветами звездопадом. Соседи кричали с соседних участков, поздравляли друг друга, желали счастья и всего, что прописано в стандартном наборе. Холмогоровы, Пчёлкины, Филатовы, Беловы — все были рядом. Навсегда живые и счастливые, навсегда поселившиеся в наших сердцах.
