Дети подземелья: Альт

Август 2012-го…

      Шумело море. Волны размеренно бились о берег. Ветер касался кожи потоками прохладного бриза, играл с волосами, кружил всюду непокорной юлой. На песке, нагретом палящим солнцем, расположились двое.       — Я, конечно, дико извиняюсь, — неуверенно начал Костик, до глубины души смущенный тем, что собирается сделать замечание предмету своих приличных и не очень фантазий. Но что поделать — врождённый перфекционизм, унаследованный от матери, не пропьёшь. — У тебя башня немного кривовата. Как Пизанская прямо.       Уж он-то знает не понаслышке — каждый год отдыхает с родителями в Италии. Папа обожает пиццу, мама с Женькой шоппинг и только сын-зануда (слова Космоса Юрьевича) экскурсии по историческим местам.       — Сам ты кривоватый! — Лера, как и её крестный, с юным Холмогоровым разговаривать привыкла без лишней патетики — кратко, жестко и по делу. — Лучше за своей башней следи.       — Но…       — Отвянь, бестолочь!       Скрепя сердце Костику пришлось поступиться принципами, гордостью, а также законами физики (не дай Бог, дед прознает) и согласиться с Филатовой. А не то эта взбалмошная особа вообще передумает проводить с ним время за скучным занятием и побежит строить не замки из песка, а глазки Виталику — бороться за внимание красавчика с очередной вешалкой, которую он приволок с собой в Ялту. И где только находит таких безотказных?..       Размышления о несправедливом распределении харизмы меж ботаниками и ловеласами прервал волейбольный мяч, угодивший точно по затылку Кости. Парнишка зажмурился, чтобы сдержать желающие посыпаться из глаз искры, и схватился за голову.       — Етижи пассатижи! — материться в присутствии дамы сердца юный Холмогоров не хотел, посему прибёг к лайтовым вариациям. — Больно-то как!       — А я говорила, — Лера закусила щечки, чтобы не прыснуть со смеху, — лучше б за своей башней приглядывал.       Тем не менее душа её сердобольная не вытерпела — девушка принялась жалеть товарища, вечно попадающего в неловкие ситуации, и проверять его затылок на наличие боевых ранений — на наличие набухших шишек.       Рядом с парочкой незамедлительно материализовался Филин. Скорее, курица-наседка, всюду приглядывающая за старшей сестрой и порой мешающая ей жить нормальной, полноценной жизнью девочки-подростка. Кавалерам Леркиным приходилось обходить дом Филатовых стороной, а на школьной перемене разбегаться врассыпную по этажам.       — О, примчалось исчадие ада, — поприветствовала брата девушка. — Чего тебе, родственничек?       — Пришел напомнить, что в этом купальнике ты выглядишь, как ветчина в упаковке, — Филипп сдобрил «комплимент» ухмылочкой, превратившей его лицо в наглую, совершенно бесстыжую морду. — Прям вылитая свинюшка из «Ну, погоди».       — Ты вонючий, мерзкий, гадкий таракан! — вспыхнула Лера, испытывая острое желание утопить двойняшку в пучинах Черного моря.       — А ты овца блеющая!       — Ребят, да хорош вам…       — Заткнись! — Филатовы, схлестнувшиеся в поединке не на жизнь, а на смерть, выместили на бедняжке Холмогорове весь гнев праведный — завопили хором так, что тот был готов зарыться головой в песок, точно трусливый страус.       Обложив друг друга дополнительной порцией нелестных выражений (трёхэтажными, по-русски сказать), двойцы наконец стихли.       — Тебя пахан зовёт, вообще-то, — буркнул Филипп, вырисовывая ногой на влажном песке каракули, не поддающиеся дешифровке.       — Не ври. Пахан вон с крёстными сидит трещит и на меня даже краем глаза не смотрит. Не то что новая пассия Виталика. Целый день зенки пялит.       Костя был готов покляться, что слышал, как Лера издала внутриутробный рык львицы, готовой растерзать соперницу за сердце прекрасного принца.       — Больно ты ей нужна, — фыркнул юный Филатов, который тоже имел виды на нечто недоступное — на прехорошенькую спутницу Пчёлкина-младшего. Да он в волейбол этот дебильный играть-то пошел только из-за нее и ее малюсенького красивейшего купальника.       — Можно подумать, ты кому-то нужен, — заметив, что один братский глаз, как говорится, повернут на вас, другой на Кавказ, Лера сорвала с Филиппа кепку, повернутую козырьком назад, и натянула головной убор ему практически на нос. — Думаешь, тебе что-то перепадет, мистер прыщ?       — Да пошла ты, — парнишка пнул гребень морской волны, чтобы выпустить пар. Ой, как не нравилось Филину, что сестра умеет читать его, будто раскрытую книгу. Ой, как не нравилось. — Ты идешь или нет? Пахан зовёт, говорю же.       Филатова, к величайшему сожалению Костика, вновь поднялась с места и смахнула с изящных ножек налипший песок.       — И задницу прикрой! — рявкнул Филипп Валерьевич. Молодой либерал придерживался строго консервативных взглядов, когда дело касалось округлившихся прелестей сестры. — Тряпка тебе эта на кой черт? Парейра или как там…       — Парео, деревня, — несмотря на колючий, своенравный характер, Лера всё же обернула бёдра ярко-розовой тканью. — Между прочим, как у Леди Гаги.       — Чеши уже отсюда, чудовище. Избавь меня от своего общества.       Дёрнув бровкой (это, поверьте, не к добру), девушка подошла к двойняшке и повисла на его плече, ухмыляясь странной, не предвещающей ничего хорошего улыбочкой:       — Хочешь бесплатный совет?       — Нет.       Резкий ответ сиюминутно потонул в токсичном, ядовитом сарказме, что звучал нежным, как щебетание пташки, девичьим голоском:       — Надень на голову вместо кепки мусорный пакет. Пожалей окружающих.       Юноша сбросил с себя руки победно ухмыляющейся сестры. Подмигнув Косте, что пытался соорудить вокруг песчаного замка, защитный ров от морских волн, Лера походкой чемпиона двинулась к взрослой части большой гоп-компании, оккупировавшей пляж.       — Жуй капусту, овца! — кинул ей вслед Филипп, надеясь хотя бы на ничью.       — А ты жри дальше свои чипсы и сникерсы, нёрд пубертатный, — не оборачиваясь, девушка продемонстрировала брату средний палец и, точно герой боевика, удаляющийся твердым шагом от взорвавшихся на фоне локаций, гордо направилась дальше.       Когда девичья фигурка отошла на довольно приличное расстояние, Филин приземлился рядом с товарищем, усевшись в позу йога:       — Что скажешь в свое оправдание? — карие глаза в обвинительной манере буровили серые, принадлежавшие лучшему другу.       — М? — невинные взмахи ресниц и взгляд кота из «Шрека» эффект не возымели. Филатов был настроен воинственно. — Не понимаю, о чём ты.       — Ты меня знаешь, Космонавтович. Я всегда говорю то, что думаю, — Валерьевич красноречиво похрустел костяшками. — Будешь на мою сеструху пялиться, я за себя не отвечаю. Мяч по тыкве — это так, цветочки.       — Да ты чокнулся, бро! — юный Холмогоров несколько нервно и как-то гипертрофированно мощно прыснул от смеха. — Ты ж мой лучший друг! Да я бы никогда!..       — Ну-ну.       Леркина башня таки обрушилась, а вслед за ней рухнул и песчаный замок. Рухнул, как и тот воздушный, что строил в своих грёзах наивный и влюбленный донельзя Костик.       Дядя Витя говорит, запретная любовь — извечная классика. Но он никогда не рассказывал про ту любовь, которая вынуждена быть большим секретом из-за глупых мальчишеских принципов и негласных пацанских законов. Про любовь, которой жертвуют, выбирая мужскую дружбу. Интересно, что бы он посоветовал?..       Оставив за собой Лёлика и Болика, Лера, припрыгивая и шикая от ощущения горячего песка под ногами, приближалась к месту дислокации старшего поколения.       — Динамо бежит, именинница?       На шезлонге, попивая пиво, отдыхал Александр Николаевич. Ярко-голубые глаза скрывались под черными рей-бенами, шею украшал золотой крест на толстой цепи, а грудь практически выцветшая наколка: щит с мечом, внутри которых красуется аббревиатура «ПВ» (погранвойска). Депутат Госдумы даже спустя много лет так и не утратил привычки блатных девяностых, не позабыл свои корни.       Соседствовал с чиновником представитель далеко не малого бизнеса — владелец крупной сети ресторанов Космос Юрьевич Холмогоров, задремавший на морском воздухе. Синие авиаторы сползли на кончик носа, журнал «Форбс» покоится в раскрытом виде на мирно вздымающемся животе, а из приоткрытого рта едва не течет слюна. Голову мужчины покрывала женская соломенная шляпка, полюбовно оставленная Людмилой Сергеевной — чтоб супруг удар тепловой не схватил.       Подкравшись на цыпочках к храпевшему на весь пляж крестному, Лера наклонилась к его уху.       — Все бегут! — закричала девушка и довольная произведенным эффектом (с Холмогорова, подпрыгнувшего в ужасе, слетели шлепанцы) хлопнула по протянутой ладони дяди Саши.       — Лерка! Всё матери расскажу! — схватился за сердце поседевший (за сегодня особенно) ресторатор. — Бессовестная! Четырнадцать лет, а ума, как у младенца, ей Богу.       — Вот уж не думала, что Космос Юрич Холмогоров — ябеда! — вопросы с крестным Филатова решала проверенным способом — чмокала его в щечку и мужчина тотчас превращался в довольного чеширского кота, мгновенно забывающего любые обиды. Женькина школа. — Где пахан, кстати?       Александр Николаевич, приступивший к поеданию чурчхелы, поднял руку вверх, указывая на каменную лестницу.       — Думает, мы тут с голода помираем, — отозвался депутат, наслаждающийся южными сладостями (напрочь позабывший о приличиях и говорящий с набитым ртом). — Хочет, чтоб Космосила всё-таки преодолел рубеж в сто тридцать килограммов.       — Я сто двадцать два вообще-то, — уточнил оскорбленный и униженный Холмогоров и, обиженный на столь жестокий мир, открыл макси-пачку чипсов. Лера хмыкнула в кулачок, еле сдерживая смех.       — Нихеровый такой метеорит получается, — не унимался Белов. — Признавайся, чудище толстопузое, это ты динозавров погубил?       — Сань, и ты туда же? Будто Жука одного мне мало…       Филатова, уже абсолютно не скрываясь, заливисто хохотала и обнимала крёстного, отложившего «легкий перекусик» в сторону. В глазах его читалась вселенская боль и горечь. Диета из сельдерея и морковки, на которой настаивали жена и дочь, надоела до чертиков. Да и нарушал он рецептуру не так уж и часто (каждую ночь).       — С вами, конечно, хорошо, дядьки Черноморы, — Лера раздобыла под лежаком крестного свои розовые кроксы, — но мне пора.       — Куда намылилась, мини-Фурия?       — Сдаваться с поличным, ябеда Юрьевич, — девушка продемонстрировала мужчине язык. — Филин говорит, меня пахан вызывает. Не поминайте лихом.       — Мы запомним тебя молодой, Лерка, — Белов решил спасти товарища от ожирения и украл у него из-под носа пачку чипсов. Калории и транс-жиры Александру Николаевичу были не страшны — еженедельные занятия теннисом давали свои плоды. — Будем рассказывать о тебе внукам.       — Дураки! — хлопнул по коленям Холмогоров. — Сплюнь, Белый.       — Тьфу-тьфу-тьфу, — Филатова постучала по макушке крестного и, расхохотавшись, рванула с места.       — Егоза, — расплывшись доброй, отеческой улыбкой, Космос Юрьевич улегся обратно на ложе пляжной неги и устремил взор к прибрежной линии, откуда доносился звонкий женский смех.       Ольга Евгеньевна, Женька и Людмила Сергеевна, модницы и кокетки, фотографировались, пытаясь занять как можно более выигрышное положение на фоне лазурного моря. Мощная волна слегка порушила их планы — обдала девушек с головы до пят, превратив прически, которые дамочки усердно ваяли с утра пораньше, в ниспадающие мокрыми прядями водоросли.       Совсем рядом чета Пчёлкиных в компании спутниц примерно одного возраста заканчивала турнир по пляжному волейболу. Команда Виталика, лишившаяся юного бомбардира, что заливался громким смехом с Костей в метрах пятистах от поля боя, потерпела поражение.       — Бать, так нечестно! — сетовал на жизнь молодой человек, оставшийся без напарника. — Один в поле не воин.       — В наше время, сынок, — приобнимая длинноногих красавиц за талии, шествовал к Виталику деловитой походкой Виктор Павлович, — нельзя щелкать одним местом. Я тебе что всегда говорю? — мужчина перекинул руку через плечо сына и притянул к себе поближе: — Хочешь жить…       — Умей вертеться, да помню я, помню! — закатил глаза Пчёлкин-младший.       Девушки, сошедшие с обложек гламурных журналов, взявшись за руки, побежали в воду — освежиться в невыносимо жаркий летний зной. Прелести их, завораживающие мужской взор, колыхались, микро-купальники совершенно не скрывали то, что грешно скрывать.       — Знаешь, — не отрывая похотливый взгляд от аппетитных, круглых попок, заговорщически произнес Виктор Павлович, — я всю жизнь мечтал стать аквалангистом.       Сын с отцом (скорее, близнецы с разницей в двадцать три года) переглянулись. Разумеется, они поняли друг друга без слов.       — На раз, два…       — Три! — Виталик пулей бросился к морю, оставив родителя выковыривать из зубов песок.       — Научил на свою голову, — вздохнул постаревший Пчёлкин, еле-еле поспевая за молодежью. — Стой, паршивец!       Застыв на середине лестницы, Лера с улыбкой и приятным чувством в груди наблюдала за своей огромной семьей. Беловы, Пчёлкины и, разумеется, любимые Холмогоровы каждое лето приезжали к Филатовым в Ялту. Благо, двухэтажный коттедж вмещал каждого члена неугомонной компании. Танцы, настольные игры, вечера воспоминаний, маскарады — каждый день был незабываем и пронизан семейным теплом.       Предаваясь уютным воспоминания, девушка наконец добралась до верхушки раскаленной на солнце лестницы. На скамейке, в тени тропической пальмы, восседали знакомые фигуры.       — Уважаемый пахан, вызывали?       Улыбка с веснушчатого лица девчушки быстро сошла на нет. Тамара Георгиевна рыдала навзрыд на плече у Ваньки. Белов-младший прижимал ее к груди и гладил по волосам, как ребеночка, проснувшегося после жуткого кошмара.       — Попейте, теть Том, хоть глоточек. Легче же станет, — он помогал ей держать в трясущихся руках бутылку минеральной воды. Заметив немой вопрос, застывший на лице Леры, Ваня покачал головой. Мол, крах, не могу успокоить.       — Мамочка! — девушка бросилась к скамейке, упала на колени около ног матери. — Мамуля, ну что ты?       Женщина, еще даже не преодолевшая рубеж сорокалетия, выглядела, словно старушка, пережившая все горести жизни. Глаза её, редко вспыхивающие искрой веселья и радости, всегда были на мокром месте. А сейчас, казалось, совсем потухли, погасли безвозвратно. Прикосновение ласковой ладошки дочери к руке должно было облегчить ее страдания, но Тамара Георгиевна еще больше расплакалась, прерывисто глотая воздух. Панические атаки, одолевавшие ее в далекой молодости, вернулись с новыми, куда более жесткими пытками.       — Ну всё, всё, — утешал Ванька всхлипывающую с мучительным присвистом Тамару Георгиевну. Уложив подбородок на ее макушку, он гладил женщину по спине, пытаясь скрыть от Леры влажные глаза. — Я тоже по нему скучаю. Мы все скучаем, — срывающимся голосом добавил он.

***

      ...Компания из четырех людей в темных одеждах медленно шла по коридору. Приглушенный свет и звенящая тишина действовали на нервы, создавая невыносимо жуткую, гнетущую атмосферу. Кивнув человеку в хирургической маске, как швейцару, Белов шагнул в распахнутые перед ним двери. За ним Витя, поглядывающий из-за плеча на молчаливых спутников. Следом Космос и Тома, которую он вёл под руки.       У каменной стены, от которой буквально веяло холодом, стоял открытый гроб из красного дерева, за ним крышка с позолоченным крестом.       Саша отмер первым. Перекрестившись и тяжело вздохнув, он двинулся вперед грузным шагом.       — Прости меня, брат, — склонился он над гробом. — Не уберег.       Космос закрыл лицо свободной рукой. Поджав задрожавшие губы, он отвернулся в сторону, понимая, что его истерика излишня и даже постыдна. Овдовевшей Тамаре, которая едва держится на ногах, тяжело и без его горьких слёз.       Пройдясь по ранимому товарищу на сей раз понимающим, а не испепеляющим взглядом, Витя, как бы подменяя его, легонько отодвинул Холмогорова от Томы и приобнял девушку за плечи.       — Держись, — прошептал он. Шепот в полупустом помещении звучал, как громогласное эхо.       — Не могу, — побледневшая Филатова еле двигала губами и голосок, слабенький, с трудом уловимый, срывался с ее уст. — Я больше не могу.       — Мы рядом.       Тело не слушалось — противилось и двигаться не желало. Оно хотело развернуться и бежать, куда глаза глядят. Прочь из этой холодной комнаты, прочь из морга, из Москвы, прочь из проклятой России. Прочь от людей, которые погубили ее мужа.       Тома всем сердцем хотела их ненавидеть, хотела обвинять во всех несчастьях и бедах своей семьи, но разве имеет она на это право? Валера такую позицию, однозначно, бы осудил. Он бы наверняка сказал, что друзья ни в чем не виноваты. Как всегда говорил. Как всегда защищал их от нападок жены.       Шаг, еще и еще… Между Тамарой и гробом, где лежит её муж, словно забор невидимый. Силовое поле, которое она никак не может преодолеть.       Витя поддерживал подругу под локоток, не торопил, не настаивал, просто помогал идти и подстраховывал на случай, если она вновь упадет в обморок.       — Боже!.. — прошептала девушка, спрятав лицо в ладони. Она уткнулась в грудь Пчёлкина и зарыдала навзрыд.       Бледное, серо-мраморное, осунувшееся лицо. Впалые скулы, мешки под глазами. Тонкая, жилистая шея. Исхудавшее, утратившее былую силу и мускулы тело пряталось в синем костюме. Это был не он, не Валера. Его копия, не сумевшая побороть страшную болезнь.       — Тише, тише, — Пчёлкин гладил подругу по волосам. Сквозь заблестевшие в глазах слезы он косился на того, в кого превратился старина Фил.       Саша стоял у изголовья гроба и безотрывно смотрел на лучшего друга. Вспоминал, думал, размышлял. Планировал, как отомстит тому, из-за кого погиб Валера. Его надежный тыл и опора. Единственный человек, в верности которого Белов никогда не сомневался.       Космос взял себя в руки — встал рядом с Тамарой, поглаживая ее хрупкое плечико. Но стоило ему вновь взглянуть на покойника, глаза тут же намокли, а грудь свело болезненным ощущением.       Тома усилием воли отпрянула от Вити. Утерев мокрые щеки, она склонилась над лицом мужа.       Прекрасный принц спал бесконечно спокойным сном. Его больше ничего не тревожит, ничего не пугает. Он видит исключительно добрые сны. Теперь он навсегда спокоен и безмятежен. Ему не больно и не страшно.       Тот период, когда Валера очнулся, был не выздоровлением или ремиссией. Он пришел попрощаться и успокоить любимых.       Нареченный в докторском закулисье безнадежным растением, Филатов открыл глаза, и врачи, как один, твердили — это настоящее чудо. Человек, не подающий абсолютно никаких надежд на выздоровление, вернулся буквально с того света!       Но чудес не бывает. Валера умер. Умер на третьи сутки.       Он успел увидеть детей, хотя Тамара была уверена, что муж и так всё о них знает — слышал и чувствовал, как двойцы копошатся на груди отца, пока он спит непробудным сном.       Он успел попрощаться с друзьями, успел побыть с любимой. Посмотреть на нее глазами, полными любви и гармонии. Так только он смотрел, умея успокаивать и гарантировать чувство безопасности одним лишь только взглядом. Валера ничего не говорил, но мог общаться. Он всё понимал и мог всё объяснить.       Валера пришел, чтобы его отпустили. Пришел сказать, что ко всему готов. И ушел. Теперь уже навсегда и безвозвратно.       Тома прижималась губами к холодному лбу супруга. Трясущаяся рука перебирала его волосы, которые больше не пахнут терпким ментоловым шампунем. Ничем не пахнут.       — Я тебя никогда не забуду, — обливаясь слезами, она целовала родное лицо. Угловатое, острое, оно будто больше не принадлежало Валере. Это был костлявый череп, до надрыва обтянутый кожей. Не его лицо. — Не забуду. Я тебя не забуду…       Девушку уводили под руки. В состоянии, приближенном к полуобморочному, Космос и Витя волокли ее на выход. У дверей их ждал Макс, который теперь всегда предусмотрительно держал баночку нашатыря в нагрудном кармане куртки.       Саша не мог смириться с потерей Фила. Не бывает так, что люди после столь продолжительной борьбы возвращаются с того света и вдруг умирают во сне. Это чья-то злая шутка. Вселенский жестокий бумеранг. До скрипа зубов несправедливое возмездие.       Чувство вины наполняло всю его суть, тяжелый ком подступал к горлу. Белов не мог смотреть Ольге и Тамаре в глаза, не мог находиться рядом с друзьями. Он считал себя повинным во всех опасностях, что бродят вокруг их семей. Шестым чувством Саша видел, как дуло пистолета, направленное на его голову, перемещается по вектору, выбирая другую, безвинную жертву.       Рука нырнула в карман пальто. Отогнув край савана, Белов вложил в холодные ладони Фила пистолет. Стечкин. Верный спутник Валеры.       — Прощай, брат. Спи спокойно.       Сморгнув скупую слезу, Саша перекрестился и решительным шагом покинул помещение. У двери его ждал Макс.       — Я передумал, — Белов многозначительно уставился в ледовито-серые глаза помощника. — Действуй.       Краткость — сестра таланта. Карельскому приказ был понятен.       Вечером следующего дня бесследно пропал знаменитый кинопродюсер Андрей Кордон. Из титров фильма под названием «Жизнь» его имя было навсегда вычеркнуто. Подлец так и не увидел премьеру киноленты, из-за которой задолжал Валере деньги...

***

      — Мамочка, — девушка жалась к материнской руке, прижимала ее к своей мокрой от слез щечке. — Мам, ну скажи что-нибудь. Не молчи. Пожалуйста!       Женщина продолжать плакать, слезы душили ее, не давали возможность говорить. Воспоминания, нахлынувшие бесконечным потоком, терзали и без того замученную душу.       Каждая лавочка, каждая улочка напоминали о нём. Здесь они гуляли, здесь целовались. Здесь мечтали о детях и спорили, футболистом или боксером станет их сын, в балет или гимнастику отдать дочь.       Каждое лето супруги проводили в Ялте. Каждый раз она просила уехать его из Москвы, пока не случилось неладное. Но он не слушал.

***

      ...Тамара шла по набережной, смотря ввысь серого неба. Пахло дождем, мокрым асфальтом и гниющей листвой. Потоки ветра, идущие с разбушевавшегося моря, трепали полы ее плаща, лохматили пряди забранной наверх прически.       Лера и Филька, оторвавшись от матери, гоняли по набережной несчастных голубей.       — Двойцы! — окрикнула их Филатова. — Далеко не убегайте.       — Да, мам! — как и обычно, хором ответили дети, продолжая соревноваться, кто больше брызг создаст, прыгая в резиновых сапожках по лужам.       Тома остановилась у кустов ленкоранской акации. Разместив сумочку и зонт-трость у их с Валерой скамьи, девушка шагнула к белокаменному заборчику. Уложив на парапет локти, Филатова смотрела на бушующее, поистине Черное неспокойное море.       На горизонте виднелся шквал ливневых облаков, волны наперегонки друг с другом устраивали девятый вал. Одинокая чайка, в отличие от сородичей стойкая и храбрая, боролась с ветром и кружила над страшной пучиной...       ...Бархатистый голос. Спокойный, размеренный. Обволакивающий...       — Ты не такой, как все. То есть… — девушка засмущалась, щеки вспыхнули румянцем. — В смысле, ты не такой, как они. Я про Звездочета, Ибрагима. Ты другой.       — С чего ты взяла?       — Ну, хотя бы с того, что они в галстуках, а ты… — она опустила глаза вниз. — А ты в кедах.       ...Хрипловатый смех пронесся по мыслям...       — Что, волнуешься за меня? — с победоносной улыбкой уточнила девушка, прекрасно зная ответ на свой вопрос.       — Я этого и не скрываю. Это ты свои чувства подавляешь.       — Как самоуверенно.       — Хочешь сказать, тебе на меня наплевать?       — Это слишком грубая формулировка.       — Тебе все равно?       — Слишком безэмоциональная.       — Я тебя раздражаю?       — Есть такое, но тоже не подходит.       Валера преградил ей дорогу.       — Тогда сама скажи, что ты чувствуешь.       Она молчала и растеряно хлопала ресничками. Нет слов таких, чтобы передать весь спектр ощущений. Или Томка испытывает это впервые и боится саму себя? Самой себе признаться?..       — Ничего не чувствую.       — А вот так? — Валера осторожно обвил своими пальцами ее руку. Ласковыми, нежными, плавными движениями сцепил их пальцы в замок, не отпуская девушку взглядом. — Вот так что чувствуешь?       Ланская нервно сглотнула и облизнула губы.       — Что это не сулит ничего хорошего.       ...Полуулыбка-полуухмылка, за которую на первых порах хотелось треснуть Громилу чем-то тяжелым. Взгляд карих добрых-предобрых глаз...       — Слушай, а ты, правда, спортсмен? — Тамара решила закинуть провокационную удочку. — Какой-то ты нерешительный, а, вроде, мастер спорта.       В голове была тысяча сомнений, но Валера, наплевав на любые последствия, ринулся вперед.       — Ты что удум…       Он не дал девушке закончить мысль — его губы накрыли её. Парень почувствовал, как она прерывисто выдохнула, напряглась всем телом, но все же не отпрянула и даже не оттолкнула, когда Фил прижался сильнее.       ...Запах. Ощущение его тепла. Твердое тело, налитые силой, рельефные мускулы. Приятное осознание собственной женственности и хрупкости в его могучих руках...       — Ничего не говори. Не порть момент, — Валера шепотом нарушил тишину. Он чувствовал, как Тома улыбалась.       — Отец меня убьет.       — Нет. Сначала он убьет меня.       — Я не хочу видеть, как ты умираешь в страшных муках.       — Придется.       ...Писк приборов. Суета. Люди в белых халатах. Скорбное лицо лечащего врача...       ...Девушка покрутила на пальце обручальное кольцо, которое лишь полгода назад отважилась носить не на правой руке, а на левой, как полагается вдовам. Губы задрожали, лицо искривилось печальной гримасой. Соленые слезы потекли по щекам.       — Мама, мамочка! — к девушке бежала Лера, прирожденная спортсменка. Филька еле-еле поспевал за шустрой сестрой. Малышня окружила родительницу, дергая ее за подол плаща. — Мамулечка, ну не плачь, пожалуйста.       — Я не плачу, — отозвалась Тамара, наскоро вытирая слезы. Но только лишь еще больше размазывала тушь по щекам. Натянутая улыбка скорее разрывала душу на части, нежели сеяла внутри покой.       — Угу! А почему слезы градом? — Филька жался к маме. От его внимательных карих глаз не утаить никакой секрет.       — Ланская, хорош рыдать, — раздалось из-за спины. — Цунами будет...

***

      — Ланская, слышишь? Цунами не было в прогнозе. Приём!       Громов Дмитрий Игоревич, полковник и начальник отдела полиции по Красносельскому району златоглавой, один из немногих не ссучившихся, не зажравшихся и не сошедших с пути правды полицейских, сидел на корточках перед подругой. С времен студенчества его темно-каштановые волосы на висках слегка засеребрились, а вокруг карих глаз расположилась сеточка глубоких морщин.

***

      — Говори со мной.       — Что… что говорить-то?.. — язык прилип к сухому небу. Попытки сглотнуть не увенчались успехом.       — Да что угодно! Какой я мудак, что к концу жизни ждет меня коробка из-под холодильника или притон с наркошами. Просто говори со мной!

***

      — Помнишь, как тогда? — заглядывал в зеленые глаза постаревший Громов. — Скажи, что я эгоист, вонючка, хам, матерщинник, заноза в… кхм, — оглядел он украдкой детей, — короче, говори хоть что-нибудь!       — Мудак ты, Громов, — просипела, срываясь на нотки смеха Филатова-старшая.       — О! Года тебя не портят, — хрюкнул Дмитрий Игоревич.       Каждый новый вдох пропускал в легкие всё больше и больше потоков воздуха. Тревога, скрутившая душу мертвой петлей, отступала. Рыцарь без блестящих доспехов в тысячный раз спас подругу из цепких лап страшного звера — панической атаки.       — Так, давайте-ка, молодежь, топайте в машину, — Громов вручил Ваньке ключи с надеждой избавиться от впечатлительных зрителей. — Пивко прохладное само себя вниз не спустит.       — Но…       — Никаких «но»! — отобрав у Белова-младшего бутылку с водой, полковник включил непоколебимого, важного руководителя. — Приказ выполнять шагом марш! — смерив юнца суровым взглядом исподлобья, карие глаза метнулись к девчушке и вмиг потеплели. — Лерунь, и ты топай давай. Все под контролем.       Дяде Диме юная Филатова доверяла безоговорочно. Пожалуй, он первый после крестного, к кому она обратится в случае самой нерешаемой проблемы. Чмокнув мать в щечку, она поспешила за Ванькой к черному хаммеру.       Громов сел рядом с подругой на скамью и в шутливой форме толкнул ее плечом.       — Ты как?       — Я уже лет десять никак. Ты же знаешь.       Мужчина тяжело вздохнул и, обвив Тамару Георгиевну за плечи, прижал к себе. Он знал, что невозможно подобрать нужные слова. Нет их. От слов совсем не легче. Дмитрий Игоревич слишком хорошо знал, что такое утрата близкого человека.       Громов не женился, семьей так и не обзавелся — ушел с головой в работу. И пусть свою мечту он так и не исполнил (не нашел тех мерзавцев, что убили его старшего брата), Дмитрий Игоревич дал сотням душ веру в то, что правосудие и справедливость всё еще существуют на белом свете.       Каждый год мужчина приезжал к Филатовым в Ялту. Обычно отпуск его длился недолго — начальство в экстренном порядке могло срочно вызвать его обратно на службу в Москву, но в этом году удалось отдохнуть аж целых восемь дней.       Одно время Громов думал переехать на постоянной основе вслед за Тамарой — быть рядом, помогать с детишками. Но что-то его остановило. Наверное, страх, что добрый посыл его души будет воспринят окружающими как-то не так. Не хотелось дискредитировать ее верность мужу. Людям же вечно хочется скандалов и интриг. Кто поверит в дружбу между мужчиной и женщиной, которая до сих пор не отпустила покойного супруга из сердца.       — Спасибо, что ты есть, — женщина склонила голову на твердое мужское плечо. — Без тебя я бы точно не справилась.       — За такое не благодарят.       Недолгое молчание, в котором каждый нашел время для грустных размышлений. Каждый открыл свой персональный ларец Пандоры, из которого роем посыпались самые болезненные воспоминания.       — Я никогда не привыкну, что его нет рядом, — глаза ее вновь заблестели.       — Ты это брось, Ланская. Пожалей детей. Ну или хотя бы мои ревматические коленки.       Женщина усмехнулась, похлопав товарища по руке.       — Дядь Дим! — раздалось громогласно с парковки.       — Чего опять, молодежь?       — Ванька твою машину заблокировал!       — Что?!       Карие глаза сверкнули на несчастного Белова. Парнишка остервенело закачал головой.       — Так ключи не у меня же были, — он пытался оправдаться таким тихим голосом, что сам себя еле слышал.       — Дядь Дима! — снова закричала Валерия Валерьевна, не терпящая игнорирование своей важной персоны. — Что делать-то? Помоги!       — Ух, огонь-баба растет. Вся в тебя, Ланская, — хмыкнул Громов и поспешил на зов требовательной особы.       — Филатова, — тихонечко поправила друга Тамара Георгиевна, печально вглядываясь в небо, где среди кучерявых облаков парила белокрылая чайка.

***

      ...Валера и Тамара сидели на скамейке, взявшись за руки. Теплая шершавая ладонь грела тонкие, подрагивающие от холода пальчики. Перед ними носился по жухлой траве Шериф, догоняя голубей, которые, видимо, от скуки решили устроить с пушистым псом игру в кошки-мышки. Зелень и сочность лета уступала дорогу промозглой, серой осени. Природа тихо, мирно увядала. День становился короче, а ночь, полная раздумий и кошмаров, бесконечной.       Тома чуть сильнее сжала пальцы парня и прильнула к его плечу.       — Замерзла?       — Нет. Все нормально, — мертвым, бесцветным голосом, без оттенка какого-либо настроения, отозвалась девушка.       Фил обвил ее рукой и притянул к себе. Будто маленький беззащитный котенок, она прижалась к его груди.       — Ты же меня никогда не бросишь?       — Томка, что за вопросы?       — Не бросишь же? — подняв голову, она заглянула Валере в глаза, безмолвно требуя ответить честно.              — Да не брошу, не брошу. Угомонись.       — Если ты умрешь, я не переживу.       — Все будет хорошо. Я тебе обещаю. Слышишь? — он обхватил ладонями ее лицо и твердо посмотрел в заплаканные глазки.       — Слышу.       Осенний день украл всю зелень ее глаз или они потускнели по другой причине? Погасли, посерели, постарели. Не светятся задорным ребячеством, прыгающими дерзкими искорками. Стали темным болотом, тягучей страшной топью.       Жизнь продолжается. Но она никогда не будет прежней...

***

      — С днем рождения, любимый, — сорвалось с дрожащих губ. Пальцы потянулись к обручальному кольцу и переместили его на правую руку.       Она не вдова. Она навсегда жена.