Листик

Они сидят на кухне, за маленьким обеденным столом, друг напротив друга. Молчат, думают о своём. В комнате горит лампочка висящей на потолке люстры, достаточно ярко светящая. А за окном уже стемнело… Зима вот-вот наступит, и теперь темнеет намного раньше. Время вот в Корее только не переводят аж с 1988-го года, значит и утром тоже будет всё темнее. Темнота всегда ассоциируется с чем-то опасным, а зная, что за тобой ведётся слежка, становится страшнее вдвойне. — Хён, — Чимин хмурится, произнося вдруг и прерывая их совместную, не спланированную заранее тишину. — Могу я задать тебе один серьёзный вопрос? — Что? — следователь в удивлении поднимает брови. И от того, что в комнате снова шумно, и от того, что младший выглядит убедительно важным. — Теперь ты собрался меня допрашивать? Юнги впервые в жизни хочет чуть-чуть расслабиться, потому что даже если Чимин звучит так напряжённо, то значит вся эта ситуация действительно накалилась до предела. — Я думал об этом долго, но так и не понял, как узнать у тебя важную информацию, без того, чтобы ты спросил меня тоже, — Пак сглатывает. — И всё же я готов ответить на один из любых твоих вопросов, при условии если ты ответишь на мой. С другой стороны, узнать больше, чтобы попытаться собрать пазл из имеющихся уже кусочков, тоже хочется. Следователь обо всём расскажет, у него никаких секретов. В отличие от Чимина. — Хорошо. Можешь начинать. — Скажи, как ты на самом деле узнал моё имя? — младший пальцами постукивает по поверхности стола. Его глаза опущены на руки. Нервничает. Вопрос для него и вправду важен. — Я хотел знать это ещё с того дня, как ты стал называть меня Чимином. — Это долгая история, — начинает следователь, восстанавливая в памяти события последних недель. — Мы поехали в морг, чтобы выяснить кое-что. — Вопросительный взляд напротив заставляет сказать, что именно: — Вскоре после крушения мне позвонил некто и представился отцом погибшего в авиакатострофе, только вычислить его нам не удалось. Мы подумали, что мой номер мог оказаться у этого человека в случае, если он был у волонтёров, ведь знал, что моя жена тоже была там. Мы правда хотели выяснить, кто это был. Когда нам попал в руки список с жертвами крушения, мы выяснили ещё одну интересную деталь: всех присутствующих на рейсе могли опознать их родственники. Всех, кроме тебя. Твоя семья не смогла это сделать. — Но если моё имя было в списке, как ты понял, что это именно я? Это было лишь имя жертвы крушения, откуда ты мог знать, что я тоже как-то связан с этими событиями? И с чего ты взял, что мои родители не сделали этого? — Чимин, — Юнги выдыхает, — твои родители верят, что ты жив. Я говорил с твоим отцом лично. — Что? — парень широко раскрывает глаза и хмурится, выглядя ни то удивлённым, ни то испуганным. — Откуда ты узнал его номер? — Номер стоял в списке напротив твоего имени. Волонтёры искали информацию о родственниках погибших, номер твоего отца они тоже нашли. Полагаю, они подключили все свои связи и получили доступ к базе данных. — Там не могло быть их номера. Юнги не понимает, почему Чимин настолько уверен в том, что говорит. Но продолжает рассказ: — Мы допускали возможность, что ты попросту мог не полететь, проверили информацию в бортовом журнале и выяснили, что в самолёт сели все, кто был зарегестрирован на борту. И пассажиры, и бортпроводники. Пак слушает, а Мин вдруг понимает, какой вопрос ему задаст. — И? Что дальше? — По камерам мы тебя отследили и увидели, что ты не полетел. Но про это я уже рассказывал, потому что точно помню ещё двоих, которые были в тот день рядом с тобой. Они и следят за нами. Одного зовут Чой Вушик, второго — старина Ли Дэхюн. — Ты узнал меня на записи по внешности, — выдыхает Чимин. — Кстати, про камеры ты мне не говорил. — А как бы ещё я мог знать, что ты был не один в тот день? Пак смотрит на старшего, долго смотрит, а после опускает взгляд. — Чимин? — зовёт Юнги требовательно. — Я говорил, что не могу доверять тебе на сто процентов. Есть люди, которые могли слить тебе эту информацию. — Тебя так пугает то, что я знаю твоё имя? — Нет, только то, с какой лёгкостью можно узнать информацию о нужном человеке. — Я полицейский, если ты не забыл. — Забудешь такое, — фыркает младший. — Просто если ты смог узнать это без посторонней помощи, я боюсь себе представить, на что способны по-настоящему влиятельные люди. — Говоря о влиятельных людях, ты имеешь в виду тех, кто следит за тобой? — спрашивает следователь, хмуря брови. — В том числе. Это и есть твой вопрос? — Нет, это было бы слишком легко, — Юнги отрицательно мотает головой. — Ты знаешь, кто сел вместо тебя? — Догадываюсь. — Кто? — А это уже второй вопрос, — отвечает Чимин и судорожно вздыхает. Он очень переживает. Глупо спросить его «почему?», хотя может быть дело не только в этом. — Я приму такой ответ, если ты признаешься мне, почему ты так испуган? — шепчет Юнги и накрывает ладонь младшего своей. — Иногда даже в самом казалось бы безупречном плане есть свои неточности и дыры. Тебе кажется, что всё идёт ровно и хорошо, но это только лишь кажется, — произносит Пак. Мин не понимает его. — Ты говоришь загадками. — Потому что то, о чём я говорю, вернее о ком, я пытаюсь спрятать как можно дальше. — Речь идёт о твоих родителях? — всё же догадывается Юнги. — Мы ездили к ним домой и это оказался ложный адрес. — Я изо всех сил пытаюсь их запутать, этих монстров, чтобы они не смогли выйти на след моих родных. Но сейчас я узнал, что можно спокойно позвонить им по телефону… Я… Их же можно легко отследить и… Младший всхлипывает, дрожа. Страх, бесконечный и всепоглощающий. Страх за тех, кто дорог больше всего на свете — за семью. Юнги понимает, наверное. И, видя, как Чимин плачет, чувствует его страх как свой собственный. Становится не по себе. Хочется его успокоить, соврать и сказать, что всё будет хорошо. Но это глупо, потому что этими словами и себя обманываешь, с другой стороны — Пака, кто обо всём знает намного лучше его самого. И произошедшее с номером телефона — слабость младшего. И это значит, что он такой же человек. И почему-то Юнги делает ещё один шаг к Чимину, повышая своё к нему доверие. — Кем работают твои родители? — спрашивает следователь. Если честно, разговор был об одном вопросе, но мужчина задал уже несколько. Только дело не в том, что он специально пользуется моментом, когда бывший пленник особенно уязвим. Нет, старший не делает этого, вопросы следуют сами собой, вполне себе естественно. — Мама работала в больнице, сейчас не работает, потому что я ей запретил. Отец был учителем литературы и корейского языка. Не работает тоже, а причина ничем не отличается от матери. Юнги хмурится, поднося руку ко рту. Думает, а потом спрашивает: — У твоей мамы остались знакомые в больнице, может быть, даже близкие друзья? — Была одна подруга. Хирург. Мама очень просила позволить дать ей свой номер телефона. Я запретил им звонить кому-либо кроме меня, но она повторяла, что если я запрещу ей общаться с лучшей подругой, то она окончательно сойдёт с ума. Папа не особо любит людей, у него аутизм, с ним в том плане намного проще… — Насколько тесно хирурги связаны с патологоанатомами? Как ты думаешь? Младший задумывается, опуская глаза и быстро-быстро водя ими глазами по поверхности стола. А после открывает рот ни то от удивления, ни то от восторга. — Хён! — произносит парень и широко раскрывает глаза. — Это же гениально! Номер ведь всё это время был у маминой подруги! Она никому его не разглашала, я поставил маме это условие прежде чем позволить общаться с ней, и эта женщина дала номер лишь потому, что ситуация была критической! Конечно, она не знала всех тонкостей, её просто просили не говорить телефон, но когда в больнице госпожа Се Ен услышала от знакомых патологоанатомов о погибших, ещё и увидела моё имя, то сразу же указала нужный номер. Следователь молча кивает на рассуждения вслух младшего. И у него появляется ещё один вопрос, наверное, самый главный вообще. На самом деле, стоило начинать не с выяснения личностей Ли Дэхюна, Чой Вушика или ещё какого-нибудь придурка, который может объявиться уже завтра. Даже вопрос о том, где конкретно сейчас находится чёрный ящик, не является в этой истории ключевым. Юнги никогда не спрашивал Чимина, кто он, но ведь именно этот вопрос ответил бы на всё сразу. Этот парень сидит у него на кухне, но Мин не знает его совершенно. Он рассказывает какие-то вещи, но только урывками. А вот почему именно за ним следят, почему именно его держали на заброшенном заводе и почему именно он не полетел и выжил, остаётся загадкой. — Но даже так, этот список мог попасть им в руки. Скорее всего, они уже узнали про него, хотя если меня сняли с рейса, то какое им дело до списка? К тому же, сейчас у них есть дело поинтереснее — найти чёрный ящик, — младший кажется немного успокаивается, но потом: — Только вот, чтобы узнать местонахождение чёрного ящика, они давным-давно могли начать угрожать моей семье, но до сих пор этого не сделали… И ведь бывший пленник говорит на родном для следователя корейском языке, но старший понимает его через раз. И это неприятное ощущение окутывает его с новой силой — недоверие. Когда они с Чимином становятся на шаг ближе, тёмные пятна личности младшего отдаляют их сразу на три. Юнги не знает, как поступить: попробовать узнать что-то ещё или же пока что оставить всё как есть? А если воспользоваться первым вариантом, станет ли следователь выяснять правду потому что снова не доверяет Паку или потому что наоборот хочет ему помочь? — Скажи, а когда ты позвонил по этому номеру, кто взял трубку: мужчина или женщина? — Трубку взял твой отец, — быстро проговаривает Юнги и соединяет пальцы на ладонях. — Возможно, для того, чтобы никто не заподозрил услышать госпожу Пак, ведь номер принадлежит именно ей, — снова рассуждает вслух младший. Сейчас он и не замечает, что говорит больше, чем Мин должен знать. Или же он делает это специально, чтобы следователь наоборот узнал его получше? Старший встаёт из-за стола, громко и раздражённо выдыхая и отходя к окну. Мысли сводят его с ума, он не знает во что ему верить, кому верить, скоро мужчина сам себе перестанет доверять. Юнги устал, точно. Он в отпуске, но отдыхом здесь и не пахнет. Ему хочется хотя бы день не думать о происходящем, но он настолько погряз в этом болоте, что не может позволить себе такой роскоши. Он кладёт руки на подоконник, переворачивает их так, что пальцами цепляется за его края, выкручивая себе суставы. — Ты мне очень помог, — раздаётся благодарно и высоко. Так по-доброму и тепло. Но почему-то, точнее, абсолютно точно понятно, почему, старшего злит этот голос. Слишком много загадок и тайн вокруг одного человека и непонятно, вокруг кого именно: Юнги или Чимина. Если бы Мин курил, то взял бы в руки сигарету и выкурил бы пачку, не меньше; если бы пил, то напился бы до беспамятства; а если бы заедал стресс едой, то набрал бы два килограмма за один вечер всяким разным фастфудом, газировкой и сладостями. Но ничего из этого он не делает, а потому и пар выпустить никак не получается. Все эти тяжёлые эмоции копятся в нём и никак не могут из него выйти. — Нельзя сделать так, чтобы люди полностью исчезли для всех. И я понял это слишком поздно, — произносит Чимин. — Полная изоляция — это миф. С внешним миром так или иначе придётся взаимодействовать. — Как жаль, что я не могу вот так взять и исчезнуть, словно меня никогда не было, — выдыхает мужчина. — Это должно быть очень необходимой мерой. Крайним случаем. Насколько твой случай крайний? — Не прокатит. — Я знаю, что тебе надоело всё это: слежка, страх, непонимание… Поэтому я не хочу тебе рассказывать, ведь чем больше ты знаешь, тем интереснее становишься для них. — Странное слово «интересный», почему не «опасный»? — нервно усмехается следователь. — Потому что они тебя не боятся, а интерес их заключается в одном: поиздеваться над тобой, а затем завести в тупик и наброситься. Типичный принцип хищника и жертвы. — И когда же произойдёт кульминация? — Юнги разворачивается к Чимину и смотрит ему в глаза. — Когда они захотят подвести итоги своей охоты? В момент, когда я буду знать о тебе всё? Пак поднимается со стула и подходит к нему. — Ты знаешь обо мне всё. Всё, что должен, — отвечает Чимин. — Ты держишь меня на расстоянии, — говорит Юнги. — Весь такой из себя загадочный. — Нет, ты не понял, — Чимин мотает головой. — Того, что ты обо мне знаешь, должно хватить, чтобы ты мог называться моим близким человеком. — Что? — хмурится Мин. — Ты знаешь, что мне нравятся парни, хотя об этом не знает никто кроме моих бывших любовников. Не знают даже родители. И нет, тебя я не считаю своим очередным любовником, скорее одновременно многим сразу: другом, человеком, который мне нравится, новым личным охранником, моим безопасным местом, поддержкой и даже поваром. Ещё ты знаешь очень важную часть моего детства, я рассказал тебе о своём пропавшем брате. Ты слышал о том, что надо мной проводили страшные эксперименты. Ты знаешь, что я люблю сладкое и вредное и терпеть не могу куриную грудку. А ещё ты видел меня голым и целовал. Что именно ты хочешь знать, если вот он я, Пак Чимин, такой какой есть, прямо перед тобой. Я и есть тот, кем я на самом деле являюсь. Какого именно меня тебе ещё показать? Когда можно сказать, что хорошо знаешь человека? Когда слушаешь бессмысленные рассказы из школы, истории, которых миллион у людей со всего мира? Когда слушаешь, как кого-то в детстве не любили родители или как кого-то укусила дворовая собака? Что именно из этого важно и ценно? Говорят ли все эти факты о настоящей личности человека? Что именно важно? Прошлое? Настоящее? Будущее? Когда человек более всего яляется самим собой? В детстве? В молодости? В среднем возрасте? Может, в старости? Когда именно можно сказать, что знаешь человека по-настоящему? Юнги понимает, что Чимин прав. Он знает его. Знает достаточно, чтобы влюбиться в него и не задавать вопросов. Потому что хотя бы в этот вечер Мин хочет снять с себя роль следователя и перестать думать о деле. Он расследует дела людей без того, чтобы взглянуть на их личности, а не досье по типу имён, возраста и работы. Интересно, Чимину нравятся больше кошки или собаки? Старший сам бы хотел знать это о себе, потому что никогда не задумывался об этом. Он до недавнего времени считал, что хорошо себя знает, но ошибался. Потому что целовать Пака ему нравится очень и сейчас он к нему тянется за поцелуем. И целует… Чимин целует в ответ страстно, прижимается к старшему всем собой, а руку запускает мужчине в штаны, кладя её на тонкий слой нижнего белья. — Нет, — выдыхает Юнги пугливо и широко раскрывает глаза. — Да, — отвечает Чимин. Он не делает ничего против желания старшего. Потому что если бы Мин действительно этого не хотел, то убрал бы руку парня, а не прижимал бы ту своей к начинающему нарастать возбуждению лишь сильнее. У следователя давно не было секса, так давно, что он уже забыл, что надо делать, и тело реагирует так же взволнованно как у подростка в пубертатный период. Но младший секс ему и не предлагает, лишь снять напряжение, а потому, осторожно, прохладной рукой забирается уже под бельё. Юнги стискивает зубы, зажмуривается и напористо выдыхает. Он не делал такого с парнем, ещё не совсем уверен, не торопятся ли они, а потом отпускает себя. Чимин гладит его, большим пальцем обводит головку, то давит на неё, то слегка проводит ногтем по чувствительным местам. Мин стоит теперь спиной к окну, держит руки на подоконнике позади себя и сжимает твёрдый материал до побеления костяшек на пальцах. И такой же твёрдый член в руках Пака наливается кровью и просит сделать ему хорошо. Младший ритмично надрачивает следователю, а когда чувствует, что Юнги весь напрягается, замедляется. Мин дышит сквозь зубы, толкается Чимину в руку непроизвольно и стонет. Парень крепко сжимает кольцо из пальцев и размашисто водит им туда-сюда, напрягая мышцы, в особенности — бицепсы. Одна рука отрывается от окна, Юнги кладёт её Чимину на плечо и, краснея от накатывающего оргазма и подрагивая всем телом, кончает. — Чимин, — шепчет Мин, загнанно дыша, видя, что Пак возбуждён не меньше его. Он тянется к нему рукой, но младший не позволяет ему себя дотронуться. — Тише, ты не обязан, — говорит Чимин, а после, улыбаясь, идёт в сторону ванной. А ведь он так и не узнал, что Мин пытался доставить ему удовольствие, потому что сам этого хотел.