Ты правда счастлив?

«А есть совсем иной род любви —

самый жестокий. Такая

любовь не оставляет своим

жертвам надежды. Это

безответная любовь…»

      — Вэй Ин…       Мужчина в черном мягко улыбается и приветливо машет хозяину таверны. Тот ставит кувшин любимой Усянем улыбки императора и что-то из еды, но Ванцзи отчаянно плевать, какие именно яства поставил на стол господин: там всегда все было до невозможности острое, потому голод ушел на второй план, зато глаза…       Он смотрел тихо из-под челки, будто это вовсе не он ворует чужую улыбку робкими переглядками и опущенной головой: так отчаянно делает вид, что наливает себе чай, а в итоге даже не попадает в чарку, разливая немного по столу. Вэй тут же замирает, отодвигает руки друга и небольшим полотенцем прикасается к лужице:             — Лань Чжань, что с тобой такое? Что-то случилось, пока я тут был? Погляди-ка, ты и руку обжег! Что за каменное лицо в такие моменты?       И вроде он прав, нужно хоть брови нахмурить или нос сморщить, но ничего не получается, ведь боль… почему-то отсутствует: ему хочется только улыбнуться и прикоснуться к темному шелку свисших на приятное лицо волос. Это столь дурманит, что прикосновение Усяня к руке окончательно заставляет вздрогнуть, ощущая, как тело будто молнией рассекло (интересно, удар Цзыдянем такой же в ощущениях?). Названный Старейшина хмурится от такой реакции, но отпускать не спешит — лишь перехватывает крепче, мягко сплетая пальцы. Смотрит так нежно и пытливо, будто просит о самом обычном таком, почти естественном.       — Вэй Ин… Вернись… Вернись со мной в Гусу? — срывается едва ли не мольба, и спорить пареньку не хочется совсем. Потому он поднимается и тянет за собой нефрита, говорит о какой-то комнате, но взгляда не отрывает от бездонных янтарных глаз, в коих тонул каждую секунду их встречи, коих избегал, дабы не ощутить своего же отчаяния. И Лань Чжань не позволял тонуть в этой боли, делая шаг резче и перехватывая возлюбленного за предплечье. Тот охает, улыбается, шепчет о нетерпеливости и все равно дверь открывает быстро, все равно закрывает на замок.       — Лань Чжань, что же там, за стенами этого города? Меня правда так ненавидят? Мой шиди тоже полон презрением ко мне?       — Он надеется, что ты еще способен мыслить ясно и вернешься…       — Тьма проникла в мое тело, захватила душу. Уже нельзя вернуться, что же ты… Что же ты делаешь со мной, Лань Чжань? — срывается так тихо, когда чужие губы касаются его собственных, разрушая и без того хрупкий мир.       У прекрасного Ланя губы горячие, нежные, до потери пульса и застоя дурной крови, но Вэй целует, не в силах оторваться даже на секунду, будто отстранится и всё исчезнет, сгорит в пламени его собственных кошмаров… Он ещё не знает, как от кошмаров с его участием каждую ночь умирает Ванцзи.       Поцелуи такие откровенно громкие, прикосновения неестественно горячие и Усянь теряется, не зная, что нужно делать. Столько жарких речей с его уст, столько лести и поддразниваний, но сейчас всё слишком… Всё слишком. Он не может дышать рядом с этим заклинателем, потому каждым поцелуем отдавал всё больше и больше воздуха, растворяясь окончательно и безвозвратно.       Лань Чжаню это нравится, ему хочется поцелуй за поцелуем опустошать лёгкие любимого, но этими же прикосновениями к губам заставлять жить. У него прекрасно получалось и мальчишка в его руках поддавался, делаясь мягким, точно глина для лепки, главное не обжечь его пламенем слишком сильно, иначе станет слишком поздно.       Для них «поздно» отметилось шорохом верхних одежд, когда те, поддавшись подрагивающим пальчикам Усяня, оставили тело Нефрита едва ли не полностью обнажённым.       Ванцзи не торопится. Он целует медленно, скользит пальцами по рёбрам любимого, лишь развязав его ханьфу и распахнув такие неестественно широкие поля. Или ему лишь хотелось думать, что Вэй и вправду такой хрупкий перед ним? Отвечать на вопрос, наверное, не придётся никому, потому что в телах не осталось мыслей ни на что, кроме этих жадных и несдержанных поцелуев.       Старейшина задыхается от прикосновения к собственной шее, задерживает дыхание, но мозг требует сделать вдох, что звучит так надрывно, так болезненное, а после срывается на стон, стоит чужим зубам прикусить и без того нежную кожу в изгибе шеи.       — Лань Чжань… Лань Чжань… Ла-А! Тише… Тише, прошу…       Кусает вновь и вновь, целует так рьяно, что следы его любви остаются едва ли не на каждом миллиметре бледной в этом тусклом свете кожи. Так неестественно прекрасно, так завораживающе…       — Лань Чжань, постой…       — Вэй Ин… Ты не хочешь?       — Хочу… Мне страшно…       Снова поцелуй, и воздуха в лёгких не остаётся: Вэй ощущает дикую потребность в чужих прикосновениях, когда Ванцзи едва заметно улыбается и прижимает дрожащее тело к алым простыням.       Страшно? У хваленного нефрита руки дрожат, и точно сил нет, чтобы отстраниться от желанного тела, оттого он хватает чужие губы, хватает чужие руки, и лобная лента робко окутывает тонкое запястье Усяня. Он выдыхает, обхватывает горячими ладонями лицо своего желанного господина и тянет в поцелуй. Это так важно и так желанно… Сил нет, но есть жажда до прикосновений, до родного тела, метающегося в своих собственных чувствах.       — Я буду осторожен, — звучит так же нежно, пока руки нарушают покой и сдергивают с Усяня ханьфу. Лань чжань задыхается, любуясь этим видом.       Красные и мутноватые глаза, алые щечки, зацелованные и припухшие губы. Этот мальчишка уводит взгляд, запрокидывает голову и, вопреки манящим действиям, ручками старается скрыть свою наготу. Ему не сбежать, не спастись — они пропали и прокляли друг друга этой жаждой.       Очередные поцелуи скользят по телу, и Вэй теряется в нежной боли и адском желании. Лань Чжань не торопится, растягивает податливое тело в меру медленно, усмехаясь со стоящего на столе масла. Оно ведь вовсе не для подобных ласк! Сделать расслабляющий массаж, отвлечь тело от дневной усталости… Ванцзи расслаблял аккуратно, скользя пальцами слишком нежно, чтобы мальчонка под ним не успевал думать, чтобы его тело приходилось прижимать к простыням и не позволять так сильно метаться, так дрожать.       И этого более чем достаточно: оба задыхаются, оба уже не смогут остановиться. И всё бы ничего, но лишь от одного взгляда на Усяня мужчине сносило крышу. Этот мальчишка удовольствия получал определённо в разы больше, но кто только позволил ему так бесстыдно запачкать простыни? Ничего, это наказуемо достаточно просто.       Руки ложатся на округлые бёдра, слышится протест и мольба, но слышать и прислушиваться — вещи разные, верно?       Потому Вэй чувствует поцелуй настойчивый, не позволяющий даже допустить мысль о том, чтобы отстраниться, а с таким обычно следует ловушка, потому Усянь осознаёт, что проникать в него начинают вовсе не пальцы. Тогда его накрывает едва ли не паника, заставляя метаться по простыням в попытке отстраниться, выбраться. Но выхода нет и не будет: он принадлежит Второму Нефриту ордена Гусу Лань.

И этот Нефрит любит его безбожно.

      Его любят и любит он, глаза застилает пеленой наслаждения, и руки дрожат от эмоций, но всё так ровно, всё так плавно, точно сложный механизм их тел с самого начала был предназначен для этой ночи.       — Люблю… Вэй Ин…       Лань Чжань думает, что больше никогда и никого так сильно не любил, Усянь вслух ответить не может, но звонкий и нежный стон заставляет расслабиться, покоряясь этому моменту.

*****

      — Лань Чжань… — слышится тихое, скомканное, откуда-то из глубины объятий и одеяла. Вэй шуршит и выбирается на свободу под пристальный взгляд любовника, медленно шуршит одеждами и лишь собравшись полностью, присаживается около кровати на самые колени, заглядывая в янтарные глаза. — Лань Чжань… Забери меня в Гусу, когда взойдёт Кровавая Луна.