Ты правда счастлив?

«Это было как смертный приговор:

знать, что я никогда не смогу обнять

тебя, никогда не смогу рассказать тебе,

что же ты для меня значишь.»

      Что же ты… для меня значишь? Слишком сложно должно быть отвечать, но голос срывается еще на первом вдохе для произношения этой глупости. Вэй Ин бы никогда не ответил так легко… Он бы сорвался, засмеялся и ответил так, что вопросов стало бы в сотни и тысячи раз больше.       Лань Чжань в ту ночь прощания так и не спросил, так ничего и не произнес, но не стал держаться за хрупкие запястья, даже цепляться за край лобной ленты, что так мягко ускользнула из его огрубевших рук, навсегда оставшись с Усянем. Нет, заклинатель давно отдал ее ему, еще раньше хотел отдать, да и если подумать, что было до их встречи… Ванцзи не был уверен, что тогда уже появился на свет. Кажется, их души и судьбы сплелись в день их общего рождения и неважно, что дни разные, совсем не важно: оба скажут, что родились одной теплой ночью на границе ордена Гусу, когда Вэй держал пару кувшинов улыбки императора, а Лань Чжань держал меч. Они родились, когда взгляды впервые пересеклись, навсегда закрывая дорогу назад, в то страшное и одинокое прошлое.       — Ванцзи, как ты?       Сичэнь не просит толком ответа, садится рядом с младшим Ланем и достает Лебин, желая присоединиться к его игре, но тот лишь проводит по струнам гуциня и затихает. Незваный гость тревожит душу, не позволяя вернуться к медитации.       — Брат, я позвал его в Облачные Глубины.       Уточнять, кого именно, нет смысла. Они не дети, из которых правду приходилось едва ли не выпытывать дисциплинарным кнутом, но все же младший Лань вел себя… Он нарушал все мнимые правила за последний месяц, едва ли не доводя дядю до приступа сердечных болей. И вроде не хочется ругать, осуждать и винить в подобном, но и с рук спускать не дозволено, потому говорить приходилось, пусть и не часто.       — Ты знаешь, что я об этом думаю? — Ванцзи кивает, потому разговор продолжается. — И все же ты мой брат, потому я хочу помочь, но тебе необходимо понимать, что здесь его заставят отказаться от темной ци. Ему придется насильно или собственноручно вернуться на пусть меча, либо оставить путь заклинательства вовсе. Согласен ли ты на подобное?       Какая разница, согласен ли он? Здесь, наверное, стоило бы спросить самого Усяня, но его даже не подпустят без чужого заступничества, потому вновь кивает. У них нет выбора, нет права отказа. Его все равно заставят отказаться, только вот сейчас Лань Чжань сможет быть рядом, сможет помочь сделать очищение безболезненнее. Лишь бы позволили, остальное не столь важно.

*****

      Ждать приходится непривычно долго, думать — приторно паршиво, на самом то деле им ничего не сделать, только смотреть и ждать той самой ночи, когда весь мир окутает свет алой Луны.       Говорят, что именно она означает смерть, несёт войну, потери, скорбь, но Ванцзи отчаянно плевать: он берёт кроликов на колени, нежно проводя по чуть пушащейся шерстке, и вдыхает пряный запах трав и чего-то остро-сладкого. Осознание накрывает как-то ярко, хоть и медленно, точно робкое наваждение всего на одну секунду — от Вэя пахнет так же. И вином. Прекрасным, терпким, таким, какое сам Нефрит пить не будет, но купит хоть с десяток кувшинов, лишь бы тот мальчишка радовался и…       Кончики ушей невольно краснеют от мыслей, когда в голове всплывает их первая и (как надеялся Ванцзи) вовсе не последняя ночь, терпкие поцелуи с привкусом «Улыбки Императора», выпитой Усянем накануне. Лань Чжаню тогда казалось, что он может опьянеть от одного вкуса алкоголя на губах любимого, но в самом деле, мысли терялись от каждого прикосновения к телу и губам. Дядюшку бы хватил приступ, если бы он узнал, с кем делил ложе его любимый праведный племянник.

*****

      Ночь кровавой Луны… Закат тогда и вправду был страшным. От горящих домов и лесов поднимался пепел, окрашивая небо и кристально чистый воздух смогом. Люди кричали в панике, от боли, потерь. Хотя и потери у всех были разные: кто-то терял близких, кто-то — нажитое богатство, а кому-то посчастливилось потерять себя… Их крик слышать было страшнее всего, ведь он слишком часто срывался на смех. Звонкий, заливистый, противный.       Только спорить не дозволено: здесь безумно. Безумно красиво и страшно, когда взгляд цепляет такой родной и слишком уж истощенный силуэт во главе мертвецов.       Флейта звучит паршиво, прерываясь в какую-то секунду и позволяя людям.? Людьми этот сброд назвать было бы ошибкой даже тогда, когда их сердца бились. Ничтожество.       Только взгляд все равно от этой шатающейся груды возвращается к их самопровозглашенному старейшине. Тот смотрит в пустоту, держится рукой где-то на уровне живота, и Лань Чжань начинает едва ли не бежать в ту сторону, вновь нарушая правила собственного Ордена из-за какого-то мальчишки с улицы. Только добежать не успевает толком, не осталось сил у обоих и прикосновение к плечу отзывается болью:       — Вэй Ин, ты не можешь ей управлять? Она разрушает твое тело?       — Конечно же я могу… И какое дело до моей души постороннему человеку?       Сорваться? Он срывается, да. Хватает за предплечье и дергает немного, отнимая ладонь от раны и в ту же секунду вздрагивает: Усянь заходится кашлем, невольно пачкая ханьфу Лань Чжаня кровью. Легкие явно не хотят оставаться на месте и кашель стихает с гулким мучительным стоном — последнее, что он в состоянии издать, проваливаясь в мир беспокойных грез и слишком крепких объятий великого Хангуан-цзюня.

*****

«Я весь твой, а ты, похоже, общий…»

      Лань Чжань почему-то смирился с этой болью, отчаяние так породнилось и такое простое переливание ци становилось необходимостью.       До Облачных Глубин так далеко, но расстояние увеличивается в сотни раз, когда ноги не идут, тело тяжелеет от усталости, и нести еще одного человека становится просто невозможно. Остановиться, перевести дух и поделиться жизненными силами как можно в большем количестве, немного прийти в себя и продолжить путь, лишь бы… лишь бы дойти. Пусть сердце бьется, держит ритм любыми путями, даже если то зависит от темного пути.

Лучше так, чем потерять раз и навсегда.

      В месте, которое положено считать дома, слишком холодно и мерзко, но никто не говорит ничего, лишь смотрят с таким осуждением, что Ванцзи отчаивается в надежде на помощь, но ее оказывают. Стремительно, ровно, важно и необходимо. Принимают Усяня и уносят в сторону цзинши. Его… его дома! Неужели Лань Хуань решил и об этом позаботиться? Или это лишь мусор в голове? Сломанный и сломленный Нефрит уже не был уверен, что добрел до Облачных Глубин, что не сгинул где-то у дороги на полпути.       Без ноши стоять почему-то становится сложнее. Почему-то мир замирает и гаснет, робко растворяясь в истощенном сознании. Взгляд еще ловит голубоватое свечение ци у запястья, слух фиксирует голоса и какие-то речи, но связать воедино ничего не выходит, не остается даже надежды на собственное тело, когда…