Беспокойные белые птицы

– Мы с Ксюшей уже тысячу лет знакомы, – щурился Леха грустно и пьяно, потирая опухшую морду по колючей щетине. Морщась. Пиво после виски заходило с трудом, комом будущей рвоты собравшись в глотке. Но Леха все равно пил; цедил практически сквозь зубы, пока Бухаров – мать, отец и мать твою за ногу всей их пиздобратии – сука, такая, подливал. Чтобы меньше половины в стакане не оставалось, чтобы Леша – вот он, Леша, – опять с разговора не слился и домой не съебался под шумок. Потому что проблемы – это же всегда про кого-то другого, у Леши все под контролем, у Лехи все заебись; и усмешка с лица не сходит, и за правду всегда запиздиться готов. Стендап-комик, комсомолец и просто хороший человек, в общем. Хорошего в нем, правда, похоже, ни на грош не осталось. – Встречаемся тоже... Дохуя уже встречаемся, настолько, что доебы в духе «почему ты еще не Севастьянов» уже не шутки, – Леша честно старался слова в предложения складывать, а не просто что-то тоскливо и тяжело мычать, больными серыми глазами хлопая в пространство полупустого бара. Вытащили ведь. Не хотел. Пить не хотел, веселиться не хотел, хотел забиться в нору, как бешеная собака со светобоязнью, и тихонько себя ненавидеть. В целом и в частности – выбор большой был, куда мордой не ткнись – охуенный такой повод для самобичевания. Самобичевание, как известно, – не выход. Но стратегия. Какая конкретно Леха еще не разобрался, но и пиво еще не допито, правда? – А мне уже в глаза ей смотреть стыдно, понимаешь? – Вова, как известно, понимал. Но выхода тоже предложить не мог, как будто выход вообще в их щекотливой ситуации был. Подливал только, сочувственно сжимая плечо, и по-отечески, чтоб его, ворчал тихо, чтобы никому слышно не было (и пусть мало кто еще относительно живой к четырем утра остался). – Ей рассказать не хочешь? Что проблемы у вас, а, Лех? «А, Лех», вообще-то, не хотел. Он хотел, чтобы проблем не было, чтобы как все эти годы знакомства, чтобы как все время, что Ксюша сверкала на него своими яркими глазами, а ему на душе от этого становилось хорошо и спокойно. Не хотелось даже перед самим собой признавать, что просрал столько лет жизни и такие хорошие отношения, просто потому что сам дурак, а не жизнь так жестоко сложилась. Выбор-то был. Был. Заметить вовремя. Глаза вовремя отвести. Улыбаться, трогать меньше, тянуться меньше: руками, сердцем, душой – меньше отмахиваться от шуток, от подозрительного взгляда, от собственного осознания подкрадывающегося кромешного пиздеца. Знал ведь. Знал. Себя не наебешь. Смотрел, когда смотреть нельзя было. Ладони эти бледнючие, бьющиеся беспокойными птицами, в свои брал. И толчки сердца собственного глотал, застрявшего в горле, и вниз по пищеводу лавой – чтобы в желудке забились беспокойные птицы бледных ладоней. Пошло, Леш, ну пошло же. Ты как будто любовных романов перечитал, а не в друга влюбился. Нет, пиво после виски – это как-то совсем по-бабски, расклеился. Отошел как старые обои от стены. И душа – даже не сталинка. Так – хрущевка, где от сырости и общей многопанельковой тоскливости на люстре веревка покачивается. Русский сплин – это красиво. Саша Долгополов – тоже. И сплин, и красиво, в смысле. – О проблемах вроде надо говорить тогда, когда эти проблемы еще решить можно, – в бокале пена осесть не успела, а он уже проглотил половину, как воду; тошнило. – Я уже все уже, Вов. Все. Баста. Громкие пиздливые слова громкого пиздливого человека; такого человека, который маялся и ныл, а по сути нихуя не делал; такого человека, который проебывал свое сердце каждый раз, когда сталкивался взглядом с серовато-зелеными сучьими глазами, равнодушными и рыбьими. «Это комедия, Лех. Смешно!» – серовато-зеленым глазам было похуй. Даже не смешно – похуй. Ничего личного. Ничего серьезного. Я возьму тебя за руку, чтобы зал смеялся, я прочту про нас какую-то романтическую муть из интернета, про сраное выцветшее постельное, а ты умирай, Леш, умирай, дави комедию, смешно же, Леша! «Это пиздец, Сань», – личное переливалось через край высокого пивного стакана: водкой, вином, виски. Вопросами этими, вкрученными в виски толстыми винтами, и каждый новый виток вгонял их только глубже. «Тебе хоть немного не похуй, или я все придумал?» – коротким улыбающимся взглядом при встрече. «Когда ты все проебал, Лех?» – стоя перед зеркалом в ванной. «Почему ты смотришь так, будто носишь за пазухой мешочек с осколками своей черепушки, Санечка?» – болезненно, с воспаленными глазами, потому что Санечка, их огонечек, его жемчужина, спасающий каждое выступление, каждый выпуск – он выглядел так, как выглядят люди, уже смирившиеся с чем-то плохим. И что делать со всем этим, Леша, честно, не знал. С Вовой, в итоге, так и не договорили. У Вовы глаза тех самых просветленных блаженных-чахоточников: нахватался в своей Индии, как венерических, теперь всем правду нес, успокоение и алкашку с травкой. Он смотрел – и будто правда понимал. Все. От начала и до конца, прекрасно знал, где и как часто Леха проебывался, как долго залипал на худую фигуру где-то в самом неприметном углу, и как все меньше рвался домой, хотя раньше: «Парни, простите, Ксюша ждет» – потому что важнее не было, потому что нечего тогда было топить в алкашке и в предрассветном мареве бара. Вова, наверное, и без его пьяного нытья слепым идиотом не был. Никто, в общем-то, не был. Шутки про его влюбленность уже давно начали казаться натянутыми, чуть неловкими, неуверенными. Правду всегда было неуютно шутить, когда она про близких. Когда задеть не хотел вроде бы, а все равно дергаешь ту самую нитку прямо под сердцем, которая рвала все внутренности, превращая их в кровавое месиво. И тем больше откладывалась мазутом по пальцам – липким и черным – неприкрытая, звенящая слепость; и мазут этот оставлял на сашиных порхающих ладонях видимые только для них двоих отвратительные, масляные следы, переливающиеся радугой бензина. Как белая голубка, схваченная ловкими мальчишескими руками, слишком неосторожными, слишком грубыми, ломающими нежные перышки. Марающими. Делающими больно. Плохо. Делающими так, что Саня, тебя, Леш, избегал, глаза прятал, будто стыдился чего-то. Леша себя тоже стыдился. Потому что вместо смелости признаться в нем плескался только алкоголь, а вместо гордости через это пройти – пачка сигарет и всепонимающий Вова, чье молчание хотя бы не осуждало его. С последним Леха и сам справлялся. Возможно, он признается завтра. Или на следующей неделе. Леша, в общем-то, далеко не сильный человек.