Беспокойные белые птицы

В какой конкретно момент спонтанные встречи внезапно начали перерастать в пугающую жизненную регулярность, стабильно сводящую их вместе раз в пару недель, наверное, не заметил никто. Леша – так точно. Леша вообще много чего в последнее время проебывал: дедлайны там, звонки от Вовы – сложно было быть распиздяем по жизни, когда набрал на свои плечи море ответственности, но Леша справлялся. Правда, справлялся. Ходил в клуб, не забывал показываться в офисе, выступал на опен-майках, снимался везде, где должен был сниматься и получать свою корочку хлеба. Жизнь текла размеренным чередом. Отношения с Ксюшей все так же напоминали адовые американские горки, где что ни день – новый повод для расставания, но, в целом, ничего критично нового. Все п р и в ы ч н о. И самое страшное, как быстро стало привычным выруливать с парковки не до дома очередным вечером пятницы, а к знакомому до боли подъезду маленькой сашиной квартирки. Из раза в раз, неделю за неделей: Саня то маячил своей тонкой фигурой на пару ступенек впереди, готовы запрыгнуть в машину, то распахивал входную дверь после первых же стуков. Ждал. Ждал, маленький, мог весь вечер где-то рядом промаяться, не подходя и к себе подходить особо не позволяя – одними глазами сверкал, в самую душу заглядывал и звал, звал, звал: в гримерки, в полупустые технические проходы, в любые попавшиеся каморки; а Леше голову ломай, как сделать все так, чтобы парням в голову не пришло их общее отсутствие хоть как-то в голове соотнести – не дураки же. Все сквозь пальцы сыпалось сверкающим золотым песком. Он пытался зажать все эти раны, придавить ладонью, тканью, жгутом перехватить, но мелкие песчинки стекали к ногам, делая каждый следующий шаг в стократ тяжелее предыдущего. Ни одна попытка удержать все в шатком равновесии не могла их спасти, разве что давала короткую отсрочку, передышку – чтобы время понеслось еще быстрее, прибивая своими сильными волнами к барханам, открывающим свои объятья зыбучими песками. Улыбка, пожатие рук, похлопывание по спине – под слоями толстовок, худи, зипок тянулся змеей бинт, скрывающий распухшие кровящие следы от чужих глаз; и Саша едва слышно резко выдыхал от боли, а Леша потом весь день искал любого повода опустить тяжелую ладонь по хребту, ниже, по-дружески приобнимая и притягивая к себе, жадно всматриваясь в практически незаметную реакцию: Санечка чуть хмурился, открывая влажный рот, и неглубоко, прерывисто дышал. Плыл, замирая всем телом, отключаясь от реальности – приходилось ловить, поддерживать, своим плечом отрезая от любопытства остальных. Эл порой смотрел с таким неприкрытым подозрением, почти обвинением, что Леша не выдерживал и просто отводил взгляд. Приходилось быть осторожнее, внимательнее, незаметнее, потому что Идрак иногда слишком долго задерживал руку на санином плече, обеспокоенный его состоянием, а под ногами крутился Коваль со своей камерой, как с третьим глазом. Камера, сука, всегда видела больше, чем ты хотел ей показать. «Не сри там, где ешь», – сказала ему как-то Яся, уже наступавшая на эти грабли, а потому была женщиной мудрой, с опытом; Леша ее, естественно, и не думал слушать. Думать – это вообще не про их ситуацию с Саньком, мозгами там с самого начала не пахло. Желанием обладать, похотью, черным, густым мазутом лишних ненужных прикосновений – всем этим пахло, сбивая с ног горячим металлическим привкусом крови во рту, сжимающим желудок кислым приступом тошноты и злобным неутолимым голодом. Никто и не подумал включить голову в процессе, пока Леша собственноручно покрывал каждое из сашиных белых перьев этим черным и липким, словно бензином, красиво переливающимся на свету – ему так нравилось его портить. Леша пил алкоголь большими глотками, наслаждаясь шумом компании и смехом друзей, которые заполняли гниющую пустоту внутри. Справа яркими всполохами мелькал Саша Малой, пытаясь перекричать затевающийся спор, и у него, конечно, получалось, как и заражать своим смехом, своей сшибающей энергией, от которой в голове становилось приятно-пусто и весело. Слева под боком пьяно хихикал Бухаров, используя его плечо вместо подушки. И вроде бы хорошо, спокойно, алкоголь кружил голову, как маленькую лодку в легкий бриз. Саня напротив сидел, и стол был таким узким, что их голени невольно сталкивались, переплетались. Трезвый, как и всегда, тянул лимонад из высокого бабского стакана с трубочкой и почти не ерзал, спокойно опираясь о спинку дивана: рассеченные раны затянулись, оставляя после себя лишь розоватые следы молодой кожи; интересно, как он эту хуйню своей девушке объяснял? Как прятал все метки, и прятал ли вообще, учитывая его слегка повернутые взгляды на отношения? Леша усмехнулся и зажал его стопу между своих щиколоток, фиксируя в неудобной позе – ему нравилось, как тенью вспыхивало недовольство на смазливом лице. В моменте, когда он надолго залип в пространство, впитывая в себя чужое разноплановое веселье напополам с совершенно сонным бормотанием под ухом – Вова уже дошел до нужной кондиции, улюлюкавшись до отруба, успевший заебаться сегодня уже едва проснувшись, – произошло несколько событий. Появился взмыленный Эл, явно только закончивший с работой, взглядом нашел сопящего в обе ноздри Вову и собственнически подтащил того за ногу к краю дивана, то ли намереваясь доебаться чисто из природной вредности, то ли из природной же любви к Вове Бухарову отконвоировать того в более подходящее место для сна, чем перекрикивающая музыку толпа пьяных вхлам людей. Вова, едва разлепив глаза, искристо засмеялся, неловко нашарил рукой бутылку пива на столе и выменял ту на свою ногу; и Леша смотрел, не находя в себе сил даже разозлиться, настолько умилительными пидорасами были эти двое; он думал: «Какого черта вам так хорошо вдвоем». Их с Саньком «хорошо» включало тяжелые ботинки на распятых ладонях, крики боли и едкий запах крови, смешанный со слезами. И он ведь любил его, все началось с того, что он, сука, просто влюбился, просто не мог не: смотрел, наблюдал, искал встречи глазами и получал в ответ первые робкие улыбки, от которых сладко-больно тянуло в грудине. Сейчас уже и не понять было, когда они оба свернули не туда, и был ли хоть шанс на что-то нормальное. Осталась ли вообще живой эта влюбленность, или давно захлебнулась в мазуте похоти и их нездорового любопытства. Ничем иным их игры назвать не получалось. «Сможешь выдержать дольше, Сань? Сильнее? Жестче?» – такие себе ебанутые олимпийские получались, где ни медалей тебе, ни победы. Только спиртом по свежевспоротой коже и долгие утешения в покачивающихся объятьях. Леша отвернулся от идиллии сбоку, делая очередной большой глоток, чтобы в ушах зашумело, а в груди больше не умирало что-то с мерзким писком. И, абстрагируясь от громкого Малого совсем под ухом, от его случайных, таких сумбурных прикосновений (тот мог почти ложиться на него, зная, что его один хуй придержат, не дадут упасть пьяной тушкой на пол, и отправят обратно в разгар веселья – зачем еще были нужны друзья), он прислушался к тому, что происходило напротив, потому что вместо попыток хоть как-то освободить свою ногу, Саня подозрительно притих. – Да ладно тебе, я и на колесах пил, не умер же, – вокруг Саши собралась типичная такая компания, пытающаяся споить непьющего, просто в этот раз гораздо активнее и громче обычного. Сверху нависал своей кудрявой макушкой Женек, а Андреев опасно раскачивал бутылкой виски прямо над стаканом с колой. – Парни, мне нельзя, – совсем устало и слишком мягко протянул Саша, чем вызвал только большее желание его продавить – и как только сам не понимал, что своим поведением, блять, умудрялся всех провоцировать? Леша мельком взглянул на Эла с Вовой, абсолютно отрезанных от мира своим голубым куполом, и бесцеремонно закурил прямо в помещении, с хитрым, язвительным прищуром продолжая наблюдать за представлением. – Кто не пьет – тот пидорас! – заплетающимся языком поддержал сидящий поодаль Коваль, глушащий водку с соком без капли энтузиазма. Дима вообще был из тех людей, кто от алкоголя пьянел не в веселье, а в уныние, позволяющее прятать свои грустные глаза за пеленой дурмана, будто это водка виновата, а не то, что у него в голове сам черт ногу бы сломил. Многовато сломанных людей в комедию приходило с подтекающими мозгами. И Леша никогда не считал себя из их числа, а оказалось – просто сломало чуток попозже, чем было принято. – Тогда почему ты пьешь? – Коля невозмутимо оглянулся на Коваля, за что и получил смятой салфеткой в лицо и обреченным: «Блять, как же ты меня заебал», – в ответ. Женя, стоящий между двух огней над вжавшимся в кресло Саньком, неловко засмеялся, явно желая оказаться подальше от намечающейся ссоры. Или не ссоры. Эти двое вообще каждый раз взаимодействовали на грани мордобоя, но при этом всегда искали компании друг друга, как два закоренелых моральных мазохиста. Сашу хлопали по плечам, сжимали, тянули в разные стороны, дышали перегаром прямо в лицо, уламывая выпить хоть немного, и его жалобное беспомощное лицо возвращало вьетнамскими флэшбеками на прошлые выходные, когда ремень с оглушительными шлепками опускался на птичьи хрупкие ребра, грозясь оставить не просто наливающиеся кровью следы, а натуральные побои. Обошлось парой разлитых красивых синяков под бледной кожей, и даже сейчас Леша с точностью помнил их расположение: в районе пятого грудного в сторону лопатки, и менее заметный на самих ребрах – ремень улетел захлестом на бок, оставляя синяк с четкими гранями. Сигаретный дым на корне языка легко, как водой, смывался виски, и пилось легко, и в голове – легкие завитки дыма и ни одной тяжелой мысли. Ему нравилось поддерживать этот пиздежь перед самим собой хотя бы для вида. Казаться, а не быть – это тоже выход, так тоже можно. Просто тихо, чтобы никто, кроме оленьих пугливых глаз, не знал. – Давай! Давай! Давай! – единой массой, быстро подхватывающей любой лозунг, парни начали скандировать, подстрекать, перебивая все искренним смехом и вспышками громких голосов. Леша ждал. И вмешался только тогда, когда Саня поднял на него влажный растерянный взгляд, не в силах противостоять такому натиску людей – даже все его неловкие попытки отшутиться улетели в тишину. Привычный способ избегания конфликтов не работал, а единственный запасной, который Саша успел обнаружить, включал грубую лешину силу; и тот почку был готов заложить на то, что Саньку это нравилось. Чувствовать, что можно сложить тонкие птичьи лапки на коленях и позволить кому-то разбираться вместо себя. – Все, мужики, харе, – весомо, громко, но не криком перекрыл он большинство голосов и перевернул чужой стакан донышком вверх, не обращая внимание на остатки колы, растекшиеся по столу липкими дорожками. – Отъебались от Санька, алкоголики, блять, доморощенные. Ладно Коля, ты, Женек, куда полез? Женек пристыженно загудел. То-то же, блять. – Пошли покурим, – бросил он Саше, и, не дожидаясь согласия, принялся выбираться из-за стола, потушив сигарету в каком-то из стаканов с пивом (даже не своим). Еле протиснулся мимо мурлыкающего переплетения конечностей на краю дивана, поймал быстрый оценивающий взгляд от Эла, метнувшийся от него к Сане, но затем Вова похлопал его по плечу, что-то упорно показывая в телефоне, и все его внимание снова вернулось на исходную точку. Видимо личные проблемы Лехи Квашонкина и Санька Долгополова волновали его куда меньше низкого сонного бормотания прямо на ухо. – Я тоже пойду, – донеслось в спину вперемешку с матами, потому что Малой, в отличие от него, особым тактом не отличался, и умудрился перевернуть пару бокалов по пути. Леша замер с кожанкой в руках и быстро обернулся, почти злым взглядом впиваясь в абсолютно, в общем-то, невиновного друга. – Нет, не пойдешь, – и первую секунду Саша смотрел на него с искренним непониманием бухого человека, а затем по блестящим в приглушенном свете клуба глазам расплылось понимание, отразившееся в застывшей улыбке. Куски паззла в его голове вставали на место с почти слышимым звуком, и Леша внутренне обматерил себя, прикусывая кончик языка. Что за блядство, Лех. Нужно было меньше пить. – Понял, не пойду, – легко согласился с ним Малой, плюхаясь обратно на диван и тут же утягивая Селегея в беседу, видимо, чтобы не позволить остальным прочухать напряженность момента – и как же он любил Санька, кто бы знал. Обоих Саньков. Жаль, что одного по-ебанутому, а другого по-дружески. Улица обдала вечерней прохладной, приятно забравшись под кожу не холодом, от которого зубы дрожали, а свежестью, немного выбивая алкоголь из закоулков мыслей, структурируя все в голове чуть четче, делая зрение немного резче. Куртка упала на сашины плечи; и задний двор клуба был таким же пустым и таким же тихим как в тот, самый первый, раз. Но теперь Саша вжимался спиной в его грудь, по-свойски лез в карманы в поисках зажигалки и явно чувствовал себя хозяином этого вечера. – Поехали к тебе? – Леша выдохнул дым в мягкие волосы, ероша их и целуя под конец. – У меня сегодня планы. С Майей, – с ноткой твердости произнес Саша, будто заранее готовый отстаивать свои права на личное время с девушкой-без пяти минут-невестой или что там у этих двоих вообще происходило; Леша в принципе старался игнорировать этот факт, знакомый с Майей мельком и неподробно: обменялись внимательными и цепкими прищурами, да разошлись. Существовали, в целом, мирно, честно говоря. Без конкуренции. Потому что Леша в рот ебал эту конкуренцию. – Отменишь, значит, – пожал он плечами, перехватывая Саню через грудь ровно в тот момент, как тот попытался возмущенно рвануть и повернуться к нему: не получилось. – Лех, ты охуел? Я говорю: у меня планы, я не буду их отменять, – и голос сломался под конец, как лопнувшая гитарная струна, до жгучей боли ударив по пальцам. Только вот не Лешу: Саня каждым таким выпадом делал больно лишь себе, суча ногами, чтобы потом обиженно захныкать и подчиниться. Знали – проходили. – Будешь. Все тонкое тело под рукой напряглось, вот-вот готовое рвануть, разразиться спором, криком, найти в себе внутренние силы на эту борьбу, но: – Да блять, – тихо, сипло выплюнул Саша, извернулся, выхватил телефон из кармана джинс и принялся что-то яростно печатать. Самодовольная ухмылка дернула уголки губ, и он культурно спрятал слишком довольное ебало за затяжкой. Между ними не было нихуя здорового, но сегодня, по крайней мере, все было не так плохо. Саша отписался, взглянул зло и обиженно, но не стал сопротивляться, когда Леша снял с него дурацкую кепку и поцеловал, передавая густой горький дым в легкие. Потому что тоже знал: из зыбучих песков можно было выбраться лишь полностью расслабившись.