Беспокойные белые птицы

— Давай еще раз, чтобы без претензий потом: чего конкретно ты от меня хочешь? – Не говори так, будто это мне одному надо, – к концу разговора Санек совершенно, на лешин вкус, охуел. Шипел чего-то, балкон маленький шагами мерил, курил его, между прочим, сигареты, каждый раз докуривая только до середины и бросая. Сейчас стоял перед ним и хамство свое открыто смаковал, наслаждаясь безнаказанностью – и где, черт возьми, только отрыл столько смелости. Словно когда понял, что его никто и пальцем не тронет, а скорее себе всю душу выест, так страх потерял. Сучинку во взгляд пустил, поволоку эту блядскую, и, сука, Леша же видел – игрался. Выебывался, чтобы получить, он же так постоянно делал, теперь-то себя можно было не обманывать. Азарт приятными пузырьками шампанского вскипал изнутри. – Сань, блять. – Да иди ты нахуй, Лех. Заебал. А голос все равно дрожал, словно Санька на ветру мотыляло, бедного. Не получалось у него в открытое противостояние, все равно и страшно, и боязно, и непонятно, и как-то разом больше не хотелось, стоило Леше хоть шаг вперед сделать, сокращая между ними дистанцию; Санечка немедленно делал синхронный шаг назад, дистанцию восстанавливая – такие себе догонялки получались, учитывая, что куда ни ткнись – уже стена встречала. Вся комната – кровать, стол да пушистый коврик. На последний Леша задумчиво наступил, приметил, что края зажаты ножками мебели и кивнул каким-то своим мыслям, которые еще даже сам толком в голове не сформулировал. А затем перехватил Санька за тонкое запястье, почти слыша, как внутри тревожно зазвенели хрустальные полые косточки – и звон этот складывался в немую просьбу сжать сильнее. Не жалеть. Санечка – весь из себя маленький, хрупкий, невесомый, его одной рукой поднять – не проблема – и за пазуху спрятать, как котенка, который в ответ только и мог, что тихо пищать. И вся эта беззащитность яростно требовала прекратить с ней церемониться. Леша не то чтобы был против. Леша был очень даже за, когда короткой подсечкой и сильным рывком вперед повалил его на пушистый ковер, одновременно сгладивший падение и наверняка чертовски неприятно обтесавший ладони своей грубой синтетикой – немедленно раздался сдавленный, короткий вскрик, наполненный испугом. От неожиданности или от чего-то еще – Лешу, честно, не ебало. Он лишь мазнул быстрым взглядом по расширенным, будто бы и вправду растерянным глазам, а затем толкнул его ногой в живот, больше просто придавая направление, чем причиняя хоть какую-то боль. Возможно, ему должно было стать стыдно за то, насколько ему это нравилось. Возможно, стоило остановиться сейчас, пока был еще хоть какой-то ход назад, пока они не пожгли мосты огнем обоюдного безрассудства и почти детского любопытства, которое пихало в спину, застилало шорами глаза, подначивало: «Давай попробуем», – нежным заговорческим шепотом. Возможно. Если бы Санечка не выдохнул судорожно, тряпичной куклой принимая то положение, которое от него хотели, и не закрыл пылающее лицо руками. Возможно, им просто обоим должно было быть стыдно. – Что ты, блять, мне сказал? – низким рокотом раздался его голос, отскакивая от стен и возвращаясь в мозг гулким эхом. Он проанализирует все потом. Так поздно, насколько вообще будет способен, отбросит ситуацию в самый дальний пыльный шкаф своего сознания, все потом, потом, потом, но сейчас сил на осмысления не было. В голове ворочалось большое, неповоротливое, жадно и голодно рычащее подзаборной псиной. Понукающее не просто пихнуть носком под ребра, а наступить на тонкую птичью грудь, вслушиваясь в то, с каким задушенным свистом выходил бы воздух из сжатой грудной клетки. Как бы Санечка весь судорожно сжался, умоляя своим сломанным голосом прекратить. Санечка, предсказуемо, не ответил. Спрятался в веере пальцев, так, что даже блеска глаз не рассмотришь; перьями своими белыми укрылся, а ты гадай: плакал, смеялся он там, или ровно так же, как ты, Леш, прочувствовал этот треск сухих вишневых поленьев, подбрасываемых в едва тлеющий до этого костер. И запах стоял – сладкий. И на губах – сладко. Леша дернул брюки на коленях и опустился на корточки: – Руки убрал от лица, – отрывистым свистом сквозь зубы, достаточным, чтобы по худому телу прошла мелкая дрожь, срезонировавшая с лешиной дрожью – тремором этим блядским – прямо в душе: не страх и не опаска, так трясло нарика при виде пакетика с новой дозой. – И ответил. Саш, давай ссориться не будем, договорились? Я говорю – ты делаешь. – Иди нахуй. – На хуй ты у меня сходишь, – пообещал ему Леша, силой (да какая там сила, пальцем прикоснешься – уже синяки на бледной коже расцветали) отводя руки от красного, покрывшегося пятнами смущения лица. Красивый. Такой – особенно. Создан же просто собственный стыд большими глотками пить, тяжело сглатывая, смаргивая влагу с ресниц, и видно по нему: сладко ему, хорошо, плохо. Весь ходуном ходил от сбившегося загнанного дыхания. Руки вывернуть пытался, но уже совсем как-то неубедительно, для вида, чтобы пришлось его сжимать еще крепче, держать, трепещущие кисти вжимая в ковер, где они совсем терялись на белом кремовом фоне – и оба запястья легко помещались в одной его ладони. – Леш, пусти, – он едва слышно всхлипнул, закрыв глаза, потому что все остальные способы спрятаться и закрыться Леша у него забрал, бесцеремонно раскрывая для себя, выставляя под лучший свет и под лучшим ракурсом. Пальцы нежно очертили аккуратное ухо, заправляя за него выбившуюся прядь волос. Саша выдохнул, расслабился всем телом, стекая, утекая сквозь прикосновения, стал внезапно еще меньше и слабее. Податливо раскрыл свои губы под давлением большого пальца, лишь зажмурился на секунду крепче, когда тупой ноготь впился в тончайшую пунцовую кожу на границе слизистой – он постарался, чтобы это стало короткой яркой болью, быстро растворяющейся в пекущей теплоте прилившей крови. – Хватит, – слипшиеся ресницы дрогнули и открыли объебанный, поплывший взгляд, и речь словно замедлилась: то ли так Леша слышал, уплыв в это густое марево странного, непривычного внутреннего возбуждения еще глубже, то ли просто с пальцем во рту говорить было сложновато. Но он честно постарался прислушаться, склонившись ниже. – Что ты там лапочешь, Сашенька? – Да чтобы ты отъебался от меня уже! – лепет быстро обернулся лязгающим отрывистым тоном загнанной собаки, хрипящей от жжения в легких. Расслабленные руки внезапно юрким ужом вывернулись из ослабленной хватки, Саша обрушился на его грудь, лишая равновесия и оказываясь сверху. От неловкого удара затылком об пол перед глазами вспыхнули звезды, а во рту расплылся соленый металлический привкус крови. Над ухом испуганно, обеспокоенно шикнули. Леша толкнулся языком в разодранную изнутри щеку. Боль раздраженными нервами опалила будто не слизистую, а сам мозг, на долгую секунду перекрывая все остальные сенсорные ощущения. Он схватил Сашу за волосы и скинул с себя, не размыкая жестокого кулака; и Саша взвыл, закричал, судорожно схватился обеими руками за предплечье, почти повисая на нем и неловко перебирая ногами, чтобы хоть как-то ослабить острую тянущую боль, пока Леша протаскивал его по полу. – Открой рот. Открывай! – и отвесил хлесткую пощечину для ускорения мыслительного процесса, слабо контролируя силу, бил так, как хотелось с самого начала: до жгучего горячего следа на щеке, обнимающего кожу от края челюсти до уха, до звенящей тишины в воздухе после оглушительного хлопка, пока по воспаленной красной коже медленно скатывались слезы. Саша ошалело замер, даже перестав издавать свои жалобные тихие звуки; темные зрачки почти полностью затопили радужку. Сашеньке н р а в и л о с ь. Ему так охуенно нравилось, что все тело подрагивало не просто от прилива адреналина, а от моря колючих мурашек, стягивающих спину, заставляющих прогибаться и вести головой от зуда в загривке – Леша знал, он чувствовал это на своей шкуре прямо сейчас, тяжело сжимая кулаки: и в чужих волосах и вхолостую, смакуя гудящее чувство в ладони. – Открой, – уже тише потребовал Леша, фиксируя его за подбородок, чтобы не отводил мокрое лицо и продолжал смотреть мутными стеклянными глазами без проблеска радужки. Да они оба были просто ебнутыми нариками. Наглухо. Начерто. Потому что Саша выглядел так, будто уже отъехал далеко и надолго, витая в подвешенном эйфорическом состоянии, и только медленно разомкнувшиеся губы говорили о том, что тот еще что-то слышал. Только вот Леша успел отъехать гораздо сильнее. Он втянул прокушенную щеку, собирая во рту горько-соленый, яркий, бьющий в нос вкус, и протолкнул внутрь едва приоткрытого рта большой палец, чтобы оттянуть нижнюю челюсть до предела, до недовольно нахмуренных бровей и короткого хныканья. Но никаких попыток убрать руку, отстраниться, да хоть посопротивляться для вида – ничего. Смотрел своими наивными распахнутыми глазами, доверчивый, потрясенный. Едва осознающий реальность, и потому непривычно послушный. Господи, Санечка, нельзя же было так себя вести и надеяться, будто этим никто не воспользуется. Ртом этим блядским с поплывшими выебанными губами, натертыми словно о член, а не о палец, которым он продолжал толкаться под самый корень языка, вызывая спазмы, кашель, низкие всхлипывающие звуки, такие жалобные, словно Саша сам не подавался вперед, насколько он ему позволял, и не насаживался, глядя прямо в глаза, маленькая хитрая сука. Блядь. Строил из себя жертву, пока сам переступал коленями по полу, стараясь найти такое положение, где давящее возбуждение не било бы так остро по нервам. И пока Санечка плыл, удерживаемый его руками, Леша, правда, не мог и не хотел сдерживаться. Он склонился над ним, бережно-бережно лаская припухший след на щеке, вслушиваясь в рваное, довольное до чертиков дыхание. И наконец сплюнул густую кровавую слюну прямо на подставленный язык, успев насладиться распахнутыми в шоке и панике глазами, прежде чем Саня дернулся в сторону, скривился и попытался вырваться – брезгливый, с личными границами в километр, протирающий горлышко бутылки рукавом кофты, ему определенно было н е п р и я т н о. Противно. Леша дернул его обратно к себе и накрыл ладонью лицо, зажимая рот и нос, чтобы у того и малейшего шанса не осталось не сделать то, что от него хотели. – Глотай. Давай, не выебывайся. Кадык тяжело прокатился под натянутой, как тонкий пергамент, кожей, и на пальцы упали первые горячие капли, мокрыми дорожками прячась в ложбинках и остывая, будто подернутые инеем. Звук, с которым воздух ворвался в легкие, стоило лишь немного ослабить давление, музыкой лег на уши: тяжелый и сиплый, жадный, сделанный только для того, чтобы встать поперек горла рыданием. Громким. Скулящим, ноющим, хнычущим – захлебывающимся в яркой, безудержной истерике. Сашу трясло, плечи ходили ходуном; не в силах справиться со спазмом в горле, грудь хаотично поднималась и опускалась, выкручивая что-то в Леше, болезненно давя на виски, готовое вот-вот взорваться снопом искр. Это не шло ни в какое сравнение с оргазмом, сжимающим живот и топящим тело в уютной расслабленной неге, это было страшным, мучительным чувством, дергающим за самые потаенные струны, скрытые даже от собственных глаз. Саша протянул к нему руки и Леша упал на колени, пряча в своих объятьях. – Тише, тише, маленький. Все хорошо, что ты, ну? – ткань футболки на груди пропиталась слезами, пахла солью, болью, стыдом, прикосновения мягкими касаниями ложились на волосы, на красное опухшее лицо, дрожащее слабое тело. – Ты со всем справился. Ты молодец, Саш, Санечка, хороший мой, умница, – поцелуем в висок, удерживая за подбородок, и красные вхлам глаза смотрели на него, как на Бога. И так хотелось утешить, успокоить, укрыть собой, что ласковые слова без остановки сыпались, складываясь даже не в голове, а где-то глубже, искренние и тяжелые. Саша был таким замечательным. Таким сильным. Так красиво жмурился сейчас, позволяя растирать влагу по лицу, смазывать ее, но она все не кончалась, каким-то бесконечным потоком стекая с ресниц. Бледные расслабленные кисти обессиленными птицами замерли у него на груди, не отталкивая, но прижимаясь, и Леша накрыл их своей рукой, смыкая пальцы на запястьях. Окольцовывая. И Саша прикрыл глаза, позволяя ему. Подчиняясь. – Люблю тебя, Саш, – двигались, казалось, одни его губы, потому что собственный голос не доходил до сознания. Саша ничего не ответил. Саша уложил голову на его плечо, свернулся на подставленных для него коленях и тихо засопел, вымотанный истерикой. Разве что брошенный украдкой взгляд светился тоскливым, глухим и непонятным. Это все равно не имело никакого значения.