Доброй ночи

      Обычно осень в Мондштадт приходит с запозданием. У неё долгий золотой период и короткий дождливый, за которым сразу выпадает снег, что сохраняет красоту региона круглый год. В этот раз что-то пошло не так. С конца лета не прошло и пары недель, как небо затянулось тяжёлыми тучами, принёсшими за собой северный ветер. Из разбитого окна тянет холодом и сыростью. Свежий воздух приносит за собой немногочисленные голоса людей. Окно в живой мир прямо из этого пыльного склепа. Дилюк смотрит в него долго. Он смотрит на острые осколки, торчащие из рамы, и осторожно потирает горло.       — Господин, рану лучше не трогать, — робко предупреждает его из-за спины служанка. Здесь только они вдвоём, все остальные спустились вниз около четверти часа назад.       — Я её и не трогаю, — спокойно отвечает он, слегка сжав шею. Он не врёт, рана была левее и ниже. И о ней уже позаботились.       — Ясно, — еще тише отвечает девушка и снова замолкает.       "Сколько она собирается тут стоять?" — думает Дилюк, совершенно не понимая, на что она рассчитывает. Если бы это была Аделинда, то разговор, скорее всего, был бы совершенно другим, но Ада ушла с Кэйей.       — Могу я убрать осколки? — спрашивает горничная, будто оправдывая своё здесь присутствие. И говорит она какую-то глупость, ведь он сам видел, как чёрное стекло, включая окровавленные осколки, собрали и унесли, только кровь ещё не отмыли...       — Их уже убрали.       — Нет, я.. Я про окно, господин. Смотрите, часть осыпалась на пол.       Очевидно, служанка сильно напугана происходящим, но она права. В ушах снова повторяются отголоски звона, испугавшего всех находящихся здесь, и абсурдно неожиданного для самого Дилюка. Он перестарался с силой броска, и раненное плечо отдаётся болью.       — Ты можешь идти.       Разрешение вызывает ещё большее замешательство у молодой прислуги. Очевидно, ей было поручено оставаться здесь и следить, чтобы хозяин поместья не сошёл с ума окончательно и не выбросил в окно что-то более важное, чем рама от разбитого зеркала. И стоит признать, события последнего получаса полностью оправдывают опасения. Но только мера борьбы с этим выбрана слабая. Эта девушка точно не сможет остановить его при всём старании. Он мог бы выкинуть из окон хоть всю мебель в особняке, выкинуть и сжечь, и никто не смог бы его остановить. В Натлане он видел подобные церемонии прощания с умершими, когда из дома выносились дорогие покойнику вещи, и всю ночь горел огонь, отпуская всё, к чему человек был привязан в этой жизни.       Дилюк думает о том, что эта церемония выглядит очень красиво, возможно, даже позволяет легче переносить утрату. Но если он устроит нечто подобное здесь, едва ли местные поймут его. Пойдут новые слухи о том, что пропавший наследник вернулся домой в шатком состоянии разума, что он совершает необдуманные поступки. А ведь с ним всё в полном порядке.       За воющим ветром внизу снова слышны голоса. Дилюк никак не может этого понять, он был уверен, что это окно выходит на южную сторону поместья, где обычно никого не бывает, но когда снаружи раздались испуганные вскрики работников виноградника, выяснилось, что оно находится прямо со стороны парадного входа. Он не хотел напугать кого-то или, не дай того боги, поранить. Хватая золотую раму, он был уверен, что никто не пострадает. Хотя думал ли он вообще, что делает, выбивая стёкла в собственном доме?       "Да, — Дилюк не может прекратить потирать горло, оно будто зудит изнутри, — какая нелепая ситуация".       Позади слышатся осторожные, но поспешные шаги и скрип старых петель. В его доме хорошая прислуга, никто ещё ни разу не позволил себе спорить с хозяином. Дилюк оглядывается и, убедившись, что остался один, тяжело выдыхает и закрывает лицо ладонями. С ним всё в порядке. Для порядка вокруг стоит лишь немного прибраться, но с этим не будет сложностей, кровь не впитается в паркет, здесь не случилось ничего непоправимого.       "Но будь мы немного потише, и с этим уже были бы проблемы."       Остановив себя на этой мысли, Дилюк крепко впивается себе в горло пальцами, наказывая себя за внезапный страх, за поспешность, за никак не утихающую паранойю.       В окно ветром заносит несколько опавших листьев. Ярко-жёлтые флажки осени, уходящее лето – это напоминает о пройденном пути. Зима – это самое тяжёлое время для странствий по землям Тейвата, опадающая листва означала скорое начало трудностей с передвижением, едой и ночлегом. И несмотря на то, что этой зимой еды и тепла будет в достатке, а путешествия ограничатся прогулками до Мондштадта, Дилюк готов поклясться, что грядущая осень будет гораздо, гораздо тяжелее всех предыдущих. И для этого есть единственная причина.       Дилюк сам, будто за руку, отводит себя от этих мыслей. Он не хочет признавать, что боится чего-то неопределённого, засевшего сейчас в его голове. Это что-то никак не складывается в конкретные слова, но упорно наталкивает на один и тот же вопрос о том, что же всё-таки будет "правильно".       Ответственный наследник знатной семьи долгие годы старательнее всего взращивал в себе не физические или умственные способности, что выглядело самым очевидным и верным, а то, что на горьком опыте оказалось действительно решающим умением, — возможность сохранять холодный рассудок. Все ошибки прошлого были совершены исключительно из-за сильных эмоций. Эти выводы заставляют его постоянно держать себя в руках, стараясь оценивать происходящее отстранённо. Дилюк научился отличать сиюминутные порывы от настоящих желаний и знал, что первые зачастую приводят к плохим последствиям. И на фоне этого правила вопрос, задаваемый себе сейчас снова и снова, выглядит ещё более глупым, игнорирующим весь личный опыт и здравый смысл. И оправдывая его, Дилюк предполагает, что везде должны быть исключения.       Даже чувствуя сейчас дрожь и слабость в своих руках, даже представляя весь тот ужас, что охватил бы его, зайди он дальше, даже проклиная себя за очередной срыв, Дилюк всё равно продолжает прокручивать в голове один и тот же вопрос к самому себе.       "А может, всё-таки было бы лучше, если бы сегодня нас никто так и не услышал?"       Дилюк убирает руки от лица, всматриваясь в свои ладони. Они и так уже красные. Красная кожа. Эти руки уже ничем не испачкаешь и не отмоешь. На правой перчатке остался прорез, осколок он сжимал очень сильно, но вот на пальцах следы едва заметны... в отличие от ран брата. Но Кэйа же сам виноват. Он сам во всём виноват. И в том, какие сильные неконтролируемые эмоции он вызывает, и в том, какие решения заставляет принимать.

***

      Кэйа добирается до дома в довольно поздний час. Он намеренно никуда не спешил. Гленн, тоже рыцарь ордена, снимавший соседнюю с капитаном комнату, встречает его испуганным "ой".       — Да ты же весь в крови, друг!       Нет, они не друзья, и он явно преувеличивает на счёт крови, но сил и желания спорить нет. Сил в нём будто не осталось совсем. Чудо, как он ещё держится на ногах.       — Да, весь с головы до сапог. Пусти, тут холодно.       Парень опасливо отодвигается в сторону, пропуская капитана в общую кухню.       — Погода сегодня... да-а... Так и что с тобой случилось?       — С лестницы упал, — закатывает глаза Кэйа.       Быстро налив в стакан воды, капитан скрывается в своей комнате и плотно захлопывает дверь, после чего припадает к ней спиной. Сосед продолжает что-то спрашивать, но не проходит и минуты, как он замолкает. Рука, держащая стакан, дрожит, а свежие порезы, аккуратно перевязанные Аделиндой, отзываются пульсирующей болью. Несколько секунд Кэйа стоит в полумраке и смотрит на трясущийся стакан, ждёт, пока тот упадёт и разобьётся. Он даже слегка сжимает его, кисть вздрагивает, но не разжимается, немного воды проливается с краёв, впитываясь в бинты. Хорошими новостями это не назовёшь, но, по крайней мере, рука справляется с такой простой задачей. Хотя про меч на ближайшее время можно забыть. Левой рукой управляться с ним тоже не получится, ведь на предплечье расплывается огромный синяк, а плечо перевязано и ноет при каждом движении.       Поставив стакан на прикроватную тумбу и избавившись от сапог, Кэйа забирается на кровать и стягивает с себя рубашку. Плечо сразу напоминает о себе, но кровь больше не сочится из-под перевязки. Ада хорошо о нём позаботилась. Она одна всегда делала это так нежно и аккуратно, что даже спустя столько лет доверие к ней не пропало и не было сил отказать и сбежать. Почему она может позволить себе такую заботу даже спустя столько лет? Какие уж там игрушки из детства, разве их потеря идёт хоть в какое-то сравнение с утраченной заботой? С чувством того, что тебе помогут несмотря ни на что. Со знанием того, что тебя всегда обнимут и утешат. Вот каких воспоминаний надо было опасаться. Живые люди всегда способны причинить ужасную боль, даже с благими намерениями, даже любя, особенно любя. Кэйа, наконец, сдаётся нахлынувшим чувствам и утыкается лицом в рубашку, подтянув колени к груди. За окном слышится лёгкое накрапывание дождя.       Когда он успокаивается, в домах напротив уже не горит свет, а дождь оказывается настоящим ливнем. Гленн наверняка уже спит и вряд ли может расслышать что-то из происходящего в комнате Кэйи. Хотя капитану и всё равно, что думает о нём его легкомысленный глуповатый сосед, повода для распространения слухов он предпочитает тому не давать. Всё же он следит за тем, что должны знать о нём жители Мондштадта, но... В свете сегодняшних событий ему хочется плюнуть на весь свой выстраиваемый годами образ. Он уже послал стоявших у ворот рыцарей, бросившихся расспрашивать о том, что случилось с их капитаном, и чуть не приморозил одного к земле. Можно продолжить и разгромить свою комнату, выбраться в город, украсть лучшее вино из таверны, перебив остальные бутылки, и уйти прочь. Было бы интересно потом взглянуть на лица его друзей. Как бы изменилось их отношение к нему?       Дотянувшись до стакана, Кэйа за пару глотков осушает его и рвано выдыхает. Дыхание сбилось на судорожное, и плечи постоянно вздрагивают. На тумбу стакан возвращается с громким стуком, спустя пару секунд туда же падает глазная повязка. В комнате царит полный мрак, пятна крови на рубашке и бинтах выглядят абсолютно чёрными. Бросив безнадёжно испорченную одежду на пол, парень заползает под одеяло, всё ещё тщетно пытаясь контролировать дыхание. Пальцы аккуратно касаются кожи под левым глазом, слегка надавливая, в сотый раз проверяя отсутствие пореза.       Может, ему действительно стоит уйти? Если раньше его держала привязанность и не хватало уверенности, то после сегодняшнего все эти верёвки, связывающие его с Мондштадтом, в разы ослабли. Лёжа тогда на полу, Кэйа был уверен, что острый кончик стекла прорезал кожу, что ещё немного и он действительно останется без глаза. Хватило бы пары лишних секунд. Наваливается чувство сильнейшей усталости, даже лежать на кровати становится невыносимо тяжело. Хочется раствориться, провалиться сквозь землю и падать дальше, просто закрыть глаза и не открывать их, отдыхать целую вечность. Говорят, что слова могут ранить сильнее лезвий, но выходит, что верно и обратное. Осколок битого стекла, чей острый конец замер в нескольких миллиметрах от всей твоей жизни, гораздо красноречивее и честнее любых слов. Он потрясающе точно рассказывает всю правду об отношении к тебе, и ты не можешь не поверить ему.       Кэйа ещё долго думает об этом, засыпая под шум ливня. Он задаётся вопросом, правильно ли всё закончилось, и не был бы другой исход лучшим для них обоих?

***

      Что-то здесь не так. Воздух плохо пахнет, с каждым новым вдохом в теле копится зудящая тревога. Ты забыл о чём-то важном, но не можешь вспомнить, о чём именно. Ощущение плохого места, опасности. Странный запах. Да, этот запах... Кэйа понимает, что он стоит в винном погребе, только после того, как в нос ударяет характерный аромат. Весь день смазан, события и разговоры не запомнились, вместо них какие-то общие образы. Дом, орден, прогулка по городу, выпивка. Попытка уйти от чего-то. Чётко вспоминается боль от глубоких порезов. С левой рукой всё совсем плохо: кость ноет так, будто в ней была глубокая трещина, но сейчас все ощущения притуплены, состояние походит на опьянение. Слабость, лёгкое головокружение, запах вина и сырости не улучшают ситуацию. В погребе не должно быть так сыро... На стенах горят знакомые лампады, оглядевшись, Кэйа понимает, что это погреб таверны. Что он здесь делает? Лучше уходить поскорее, Дилюк не будет в восторге, если найдёт его здесь. Развернувшись, Кэйа бредёт в сторону выхода и тут же натыкается на человека в чёрном.       — Что за?! — он отшатывается, машинально выставляя руки вперёд. Позади него точно никого не было. — Ты?.. Ты меня напугал, — выдыхает капитан, пытаясь встать ровнее.       — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Дилюк, и Кэйа думает, что что-то такое уже было...       — Не знаю. Ты бы закрывал двери в своей таверне, — бормочет он, отводя взгляд. — В любом случае, я уже ухожу.       Говорить с ним сейчас просто ужасно. Такого не должно было случиться. Как он мог попасться брату на глаза сразу после вчерашнего? Да ещё в таком состоянии. О чём он только думал? Наверное, хотел снова позлить его...       "Да он хоть когда-то бывает не зол?" — устало думает Кэйа, проводя рукой по глазам, проверяя на всякий случай, на месте ли повязка. Зрение подводит и путается. Возможно, он и правда просто пьян, маловероятно, что его чем-то отравили. Он не помнит точно, как спустился сюда, как вышел из дома или как проснулся. Единственное подходящее объяснение — он напился с самого утра, а потом пошёл шататься по городу. К сожалению, что-то такое уже случалось пару месяцев назад, а тут как раз возник случай повторить.       Дилюк, до этого сверливший брата гневным взглядом, молча берёт бутылку с ближайшей полки и сжимает её за горлышко. Кэйа следит за этим движением и настороженно смотрит в мутные глаза напротив.       — А-а, ты хочешь закончить вчерашнее? — бормочет он с кислой ухмылкой, не тратя сил на удивление. И всё же это невыносимо. Все чувства подсказывают бежать, но от этого становится грустно и противно. Это бессмысленное бегство может продолжаться бесконечно. Никуда он не убежит. И если сейчас на него замахнутся, он не станет уворачиваться. Возможно, так действительно будет лучше. — Хорошо, но у тебя одна попытка.       — Я думал, тебя не будет в городе, — Дилюк берёт брата за плечо, крепко сжимая. — Я думал, ты признаешься остальным и уйдёшь отсюда. Пропадёшь.       — Что? Куда? — Кэйа смеётся, слегка кривясь от боли. Зачем его хватать, он же показал, что никуда не собирается. — И почему ты вообще?..       — Подальше отсюда, Кэйа. Почему ты не мог просто исчезнуть, пока меня не было? — Дилюк задаёт этот вопрос с такой неожиданно искренней грустью, что невольно хочется извиниться, будто за нарушенное обещание. Кэйе кажется, что в этот момент он видит настоящие эмоции брата, которых добивался с момента его возвращения. Только можно ли считать это хорошим сигналом или же...       Они стоят одни в полутёмном погребе, слышно, как наверху шумят отдыхающие. Это придаёт ложное ощущение безопасности. В любой момент сюда могут спуститься работники бара. Аккуратно сжав чужую руку, Кэйа пытается освободить плечо, но его не отпускают. Молчание затягивается, а ощущение реальности постепенно возвращается, взгляд проясняется. Кэйа думает, что сейчас у него есть шанс на настоящий разговор, но решение брата его опережает.       Рука с бутылкой взмывает к потолку. Кэйа даже не дёргается, в голове только проносится мысль о том, что это будет больно. Да, пусть будет. Чужая жажда крови, уже такая знакомая, пусть он получит желаемое. Это может стать хорошим наказанием. Наверное, после этого Кэйе станет проще воплотить в жизнь свою вчерашнюю идею. Он расскажет всем, кто такой на самом деле владелец местной винокурни, кто он сам, расскажет обо всём и действительно уйдёт прочь из города. Подальше. И почему только раньше не было так легко принять все эти решения?        — Ты просто не оставил мне выбора, — произносит Дилюк так, словно в его занесённой руке находится молоток с приговором. От этой важности, трусливо прячущей истинные кровожадные желания, Кэйа только сильнее ощущает всю свою усталость, укрепившую его решение не сопротивляться, вопреки бьющемуся внутри страху.       — Давай уже, долбанный псих, — улыбается он, закрывая глаз. Мысленно он уже в сладком моменте мести. Стоит лишь выйти отсюда, и его жизнь наконец начнёт меняться.       Звон разбитого стекла заставляет Кэйю вздрогнуть. Он ждёт боли, но боль не приходит. Он открывает глаз и непонимающе смотрит вниз. Несколько капель вина попали на белую рубашку, всё остальное же расплескалось по полу и стекает по бочке.       "Он передумал?" — почти что радостно думает Кэйа, поднимая взгляд на брата, но тот вдруг оказывается слишком близко, чтобы заглянуть ему в лицо, рука с плеча перемещается на спину, чувствуется чужое тепло. Это практически объятия.       — Ты сам в этом виноват.       В живот с пугающей силой что-то врезается.       Это всё ещё можно считать объятиями. Едва ухватившись за брата, Кэйа сгибается пополам, крик застревает в горле. На пол летит несколько прозрачных капель, через секунду за ними падают кроваво-красные. Кэйа смотрит на них сквозь вернувшееся головокружение и думает, как же сильно надо было ударить в живот, чтобы кровь пошла ртом. Наверное, лучше было бы получить бутылкой по голове. И зачем Дилюк разбил её о бочку, если... Осознание приходит вместе с новой болью, когда острый край бутылки смещается в сторону. Крик наконец-то вырывается наружу, сдавленный, ужасающий, будто кричит кто-то другой. Слёзы текут из глаз, кровавая слюна наполняет рот, капает вниз. Остриё выходит из живота, давая крови пролиться на пол, и тут же вонзается снова. Ещё раз. И ещё раз. Входит так глубоко, будто прорезая насквозь. Оглушённый болью, Кэйа падает на колени, в лужу собственной крови, хрипя, рвано вдыхая и зажимая рукой живот, второй рукой он цепляется за рукав брата. Как же много крови... Как мало воздуха.... И эта кровь просто отвратительна. Сначала отвратительно тёплая, затем остывающая. Остывающая кровь — верный признак смерти, особенно в таких количествах. В происходящее всё ещё не верится, и Кэйа поднимает глаза ко входу, ожидая, что сейчас оттуда прибудет помощь. В проёме никто не появляется, чуда не происходит, и остаётся единственная возможность на спасение. Попытавшись поднять голову вверх, Кэйа натыкается взглядом на окровавленную розочку. Держащая её рука, так же вся измазанная его кровью, крупно дрожит, сам Дилюк ни на полшага не сдвинулся с места, стоит абсолютно ровно.       — Помоги, — самые безнадёжные слова в жизни, но они, к удивлению и ужасу, действуют. Дилюк оборачивается на него, смотря так, будто видит впервые. Будто пару секунд назад его здесь не было. Он что-то шепчет, Кэйа не разбирает слов. Голова становится очень тяжёлой, помещение темнеет. И что, это его конец? И он думал, что "это" будет лучше? Каким же он был идиотом и как просто и поправимо всё было до этого момента. Все трудности кажутся смешными, незначительными. В голову приходит куча возможностей их решить, оказывается, было так легко взять всё в свои руки. Но руки уже не поднимаются. Кэйа понимает, что он лежит на спине, а над ним что-то мелькает, движется, сложно понять. И слова не разобрать. Что-то очень громкое и неприятное.       "Опять он орёт. И почему всегда надо орать? Будь у меня силы, я бы сейчас... Боже, как же это больно. И это правда сделал он?..."       Раздражающий шум чужого голоса длится недолго, и всё вокруг постепенно стихает. Становится холодно, в темноте перед глазами уже нет всполохов или очертаний, должно быть, это самая глубокая темнота, что способен увидеть человек. В пока ещё живом сознании зарождается страх перед чем-то ужасающе близким и вечным. Этот страх становится самым реальным, что когда-либо было в его жизни. Он замещает собой всё, что у него было, и теперь только он всегда будет с ним, как и знание того, что этот страшный исход был его выбором. Как и бесконечные сожаления о нём.

***

      Кэйа подскакивает от резкой пронзающей боли и истошно кричит, вцепившись руками в живот. Кровь, он весь в крови, он чувствует её на своих руках. Вокруг темно и некому помочь. Где он? Куда его отнесли? Почему он всё ещё жив? Слышится какой-то приглушённый грохот, и Кэйа пытается подняться и позвать на помощь, но слова выходят невнятными, а ноги путаются в одеяле, и он падает на пол, цепляясь рукой за тумбочку и опрокидывая её на бок, раздаётся звон стекла. Дверь в комнату резко распахивается, впуская немного света.       — Что происходит?! — вскрикивает Гленн, взмахивая в воздухе мечом.       — Помоги! — выдавливает из себя Кэйа, зажимая колотую рану, вкус крови во рту усиливается, кажется, что его вот-вот вырвет ею.       — О чёрт, о чёрт! — сосед бросается к нему.       Кэйа кашляет, сгибаясь на полу, и выводит дрожащую руку из-под живота, много крови, как же много крови, она такая чёрная в темноте. На столе загорается лампа, освещая комнату.       — Да что случилось, Кэйа? Я не понимаю, тут кто-то был? Тебе больно? Рука болит?       Кэйа в ужасе смотрит на соседа, как на последнего идиота, не понимающего очевидных вещей, а после снова опускает взгляд на свою забинтованную руку. Впитавшейся крови не больше, чем раньше. Он опускает голову, ощупывая живот. Ни единой царапины. Боль с каждой секундой утихает, но это всё ещё боль от ранения в живот. Это точно не сон, он до сих пор чувствует всё, что случилось несколько секунд назад. Он чувствует даже то, что ткань на спине промокла от крови, проведя по ней рукой, Кэйа понимает, что на нём вообще нет рубашки, та валяется на полу, вокруг неё лежат осколки разбитого стакана, а рядом...       — О нет, — Кэйа хватается за правый глаз. Повязка валяется на полу. Медленно подняв взгляд на соседа, Кэйа видит на его лице испуг и замешательство.       — Слушай, ты меня совсем сбил с толку. Какая-то чересчур безумная ночь. И я, вообще-то, думал, что у тебя нет этого глаза.