Доброй ночи

      Одним тёплым летним днём братья играли у реки. Они сражались на деревянных мечах с таким рвением, словно их жизни зависели от этого боя. Награда для победителя была символическая и никого не волновала, не в ней был азарт. Самым главным было чувство победы, лучшее, что может получить ребёнок в любой игре. Оба мальчика росли ужасно упрямыми, но Дилюк раз за разом побеждал, громко выкрикивая что-то унизительное в адрес проигравшего. Он всегда слишком сильно жаждал победы, так сильно, что частенько забывал и о честности методов. И этот раз не стал исключением, Кэйа оказался загнан на небольшой пригорок и после пары ударов по ногам свалился с него в густые кусты. Подлый приём, вызвавший уйму восторга у победителя.       — Чудовище повержено! — рассмеялся он, взмахнув оружием. — Тебе никогда меня не победить! Ты должен с этим смириться! — Дилюк ловко съехал вниз к брату, который уже пытался выпутаться из колючих тонких веток.       — Мечтай! — огрызнулся Кэйа и попробовал подняться, но ветки прочно запутались в волосах, не давая свободы. — Ай! Ненавижу! И этот меч ненавижу! — мальчик взял лежащую рядом деревяшку и отхлестал ею кусты, а после не глядя зашвырнул куда подальше. — По сравнению с твоим это даже не меч, а какая-то палка, просто ветка, он слишком тонкий, почему ты постоянно берешь тот, что больше?! — мальчику было ужасно больно и обидно, с каждым поражением терялась вера в себя.       — Дело не в оружии, а в мастерстве! Отец всегда говорит мне, что я талантливый, — он самодовольно улыбнулся, смотря, как его брат возится с колючими ветками. Они оцарапали ему лицо и шею, вцепившись даже в ткань рубашки. Выглядело это уже не так весело, как в начале. — Слушай, ты так не встанешь, дай мне руку.       — Нет, не дёргай! — Кэйа увернулся от протянутой руки и продолжил аккуратно отламывать веточки и выпутываться из кустарника. — Зачем ты пнул меня сюда? Ты же видел, что внизу эти чёртовы кусты!       — Ничего я не видел! — по возмущённому взгляду, спешно отведенному влево, можно было понять, что Дилюк врёт. С ним, к сожалению, частенько так случалось. Какая-то сиюминутная невероятно привлекательная идея после исполнения оказывалась уже не такой весёлой и замечательной. Так и позорное поражение брата с падением в кустарник поначалу вызвало настоящее ликование, но теперь выглядело, да и ощущалось, как подлый и мелочный приём, победа по средствам которого была такой же подлой. — Вечно ты что-то про меня придумываешь. И нам уже пора, если хочешь, можешь дома наябедничать, нытик, — мальчик наклонился к брату и схватил его за руку, несмотря на сопротивление.       — Да не трогай ты меня! — успел крикнуть Кэйа перед тем, как его с силой дёрнули наверх. — А-ай! — на глаза тотчас выступили слёзы, на секунду показалось, что колючий куст выдернул как минимум половину его волос.       Оба повалились на землю, Кэйа завопил, держась за голову и закрывая лицо. Конечно же первой мыслью было ни за что не показывать свои слёзы, хватит с него на сегодня насмешек. Дилюк же рассмеялся.       — Можешь не прятаться, я знаю, что ты разревелся, — он повернулся на бок и подпёр щёку рукой, смотря на согнувшегося к земле брата. — Ты тихоня и плакса, как из тебя может вырасти настоящий рыцарь, если ты ведёшь себя хуже девчонки?       — Из меня никого не вырастет, если ты продолжишь надо мной издеваться! Это же очень больно, идиот! Всё из-за тебя... Почему ты смеешься, если знаешь, что мне плохо из-за тебя? — возмутился Кэйа себе в ладони, поняв, что отнекиваться бесполезно.       — Эй, я помог тебе! Больной зуб надо резко выдёргивать. И я же не над тобой смеюсь, мне просто весело, я не серьёзно.       — Для тебя ничего не серьёзно, — голос так сильно сквозил обидой, будто ещё немного и от неё придётся громко разрыдаться, настолько она давила. Действительно, обида на брата за постоянные мелкие подлости копилась уже достаточно долго, но Кэйа считал, что ему надо сдерживаться, не говорить об этом. Если им будут недовольны в новом доме, кто знает, что может случиться. К сожалению, эта ответственность за себя пришла к нему в слишком раннем возрасте, и никакой ребёнок, как бы он ни хотел, не мог идеально с ней справиться. Всему был предел. Мальчик глубоко вдохнул, крепко сжимая зубы и делая самое серьёзное лицо. Он убрал руки от головы, перед этим старательно вытерев рукавами глаза и посмотрел на брата, очень стараясь интонацией надавить на чувство вины. — Ты постоянно делаешь что-то плохое, Люк. Ты сам этого не понимаешь, когда делаешь, не хочешь понимать. Но ты ещё за это ответишь, я уверен. Когда-нибудь я так же посмеюсь над тобой, когда тебе будет больно, и ты узнаешь, каково это.       По лицу Дилюка было видно, что угроза подействовала. Он перестал улыбаться, замер, смотря брату в глаза. Такого сильного эффекта Кэйа не ожидал и сразу приободрился.       — Так и сделаю, — нахмурился мальчик и успел пару секунд насладиться растерянностью брата, прежде чем понял, в чём на самом деле была причина его испуга. Да, теперь он ясно понимал, что с картинкой перед глазами было что-то не так, он накрыл правый глаз рукой и всё вернулось в "норму".       Они так и замерли. Шум реки, ветра, звуки птиц.       — Ой...       — Это ещё что такое? — испуганно спросил Дилюк, приподнимаясь на руках. — Почему у тебя глаз... что это? — он говорил тише обычного, сам пока не понимая зачем.       — Это ненастоящий, — едва слышно пролепетал Кэйа, от страха забывший, как дышать. Он хотел повернуться в сторону куста и поискать слетевшую повязку, но шея одеревенела, как и всё тело.       — Ненастоящий? — нахмурился Дилюк, наклоняясь ближе к земле, будто боясь, что их тут кто-то обнаружит, чего сейчас никак нельзя было допустить. Он понял это по ужасу на лице брата. — Ты говорил, что у тебя нет этого глаза!       — Не рассказывай мастеру Крепусу! Ему нельзя это знать. Никому нельзя знать, — смог выговорить Кэйа и почувствовал, что его сильно тошнит от волнения. Сердце колотилось ужасно быстро, казалось, что его удары вызывают боль в груди, это могло плохо закончиться. Случилась ужасная ошибка. Он ошибся и не знал, как поступать дальше, но скорее всего это был конец. Если его сейчас не поймут или не сжалятся над ним, это точно будет конец. Ему придётся бежать, скрываться, с ним может случиться что угодно. Воображение быстро нарисовало ужасный конец его недолгой жизни в этом месте. Кто бы мог подумать, что всё закончится так быстро.       — Почему? Ой, то есть нет, конечно нет, я никому не расскажу, правда, обещаю! — он порывисто схватил Кэйю за свободную руку, выводя из ступора и показывая надёжность своего обещания. После чего ловко поднялся, отряхиваясь и вытащил из кустов повязку, подавая её брату.       Кэйа с опаской принял повязку и вернул её на место, надёжно завязывая.       — Всё хорошо. Я понял. Это твой секрет, — доверительно кивнул Дилюк.       — И всё? — не поверил Кэйа. — И ты даже не будешь больше ничего спрашивать?       — Ну, — мальчик помедлил, — ты сказал, что он ненастоящий? А ты можешь им видеть?       — Ну да, вроде как, — ответил Кэйа, озадаченный такой серьёзностью брата и таким пониманием. Если бы его спросили, он бы никогда не сказал, что Дилюк может так отреагировать на чужой секрет. На его секрет.       — Это какой-то заколдованный протез?       — Что-то вроде, — кивнул Кэйа, думая, удачно ли он соврал, и почему вообще это было первое, что пришло ему в голову. Но пока всё шло хорошо. Подозрительно хорошо. — Почему ты не дразнишься и не пытаешься, ну... что-то попросить за молчание? Ты странно себя ведёшь, Люк.       — Чего? То есть ты меня таким человеком считаешь?       Кэйа растерянно кивнул и сразу получил за это в плечо.       — Ладно, чтоб всё было честно. Мне кажется, что если я храню твой секрет, то и ты потом также будешь хранить мой, — признался мальчик. — Не в том плане, что ты мне теперь обязан, а потому что сам так решишь. И не то чтобы у меня сейчас были какие-то секреты, но отец рассказывал мне, что такое доверие — очень важная часть жизни. Это делает нас лучше и сильнее. Он так и сказал про умение хранить секреты. И ещё...       Кэйа проследил за тем, с каким удовольствием брат рассказал про сохранение чужих тайн и возможные награды этого воздержания. Дилюк довольно улыбнулся и продолжил свои размышления на эту тему, явно вдохновлённый произошедшим. Постепенно успокаивающийся Кэйа смотрел на брата, уже особо не слушая, и понимал, что тот либо абсолютно не понял серьёзности секрета, либо в принципе совершенно ничего об этом не знает. О том, как тяжело молчать. Это было очень неожиданно и даже немного приятно, ощущать себя взрослее и опытнее в таком вопросе. Он молча смотрел на брата без намёка на улыбку и чувствовал себя выше и мудрее. Кэйа считал, что не сможет полностью доверять брату, хотя бы потому, что тот понятия не имел, на что только что согласился. Но это была не самая громкая и значительная часть его мыслей.       А почему это Дилюк не заслуживает доверия?       Да, сейчас всё восхищение брата казалось очень глупым, но в то же время и безгранично честным. Это очаровывало. Его обещание вызывало бесконечную благодарность, которая перевешивала любые плохие мысли. Особенно Кэйа был благодарен за безусловное согласие с его тайной, вот так просто и сразу, без вопросов. Будто он имел на неё право. Дилюк ведь даже минуты не подумал над тем, как ему поступить, он сразу решил, что останется с ним. И вот молчание уже не казалось настолько ужасным, ведь теперь он будет молчать не один, а вместе с кем-то. Это подкупало сильнее всего, и он уже был практически рад тому, что его зашвырнули в колючий куст. Эта случайность подарила ему возможность на доверие, знакомство с которым было для маленького врунишки в новинку, оно напугало его, как всё новое, и в то же время вызвало жадное желание распробовать его как следует. Раз уж судьба решила за него, значит, сами архонты подсказывают верный путь.       В этот момент в голову пришла ещё одна будоражащая мысль, но уже на совсем другом уровне. В миг Кэйе очень ясно представилось их будущее, в котором он сможет рассказать Дилюку абсолютно всё, о чём молчал и чего боялся. Рассказать и получить в ответ такое же понимание и принятие. Тогда эта мысль показалась ему неминуемой истиной, единственной не безнадёжной верой, давшей силы подняться и обнять брата, молча благодаря его за то, что было только что, и даже за то, чего ещё не случилось.

***

      — Я, вообще-то, думал, что у тебя нет этого глаза, — Гленн непонимающе сводит брови, отодвигаясь в сторону. Непонимание на его лице переходит в настороженность и недоверие.       — Это протез, — выдавливает из себя Кэйа, не сводя взгляда с соседа. Это первый раз, когда кто-то посторонний видит его лицо без повязки. Сразу вспоминается случай из детства, но происходящее тогда и сейчас отличается кардинально.       "И что мне делать?" — этот вопрос беспомощно тонет в тишине, рядом нет никого, кто подсказал бы ответ. Происходящее больше походит на ночной кошмар, и в спину будто задувает холодным зимним ветром, который примораживает его к месту.       Настольной лампы хватает, чтобы осветить всё творящееся в комнате безобразие. Осколки на полу, окровавленная одежда, опрокинутая на бок тумба, из которой вылетел всякий хлам. Хорошо видно и самого хозяина беспорядка, сидящего на полу с забинтованными руками и бешеным взглядом. С очередной открывшейся ложью.       — И почему он.. такой? — Гленн снова кривит лицо, поднимаясь на ноги, а Кэйа едва заметно дёргается, ловя взглядом отблеск света на чужом мече.       — Так получилось, — скалится капитан и тянется к повязке, подбирая её, встряхивая от мелких стекляшек, и возвращая на место. Пальцы гнутся с трудом, и все мысли Кэйи обращены только на то, чтобы Гленн этого не заметил. Напустив на себя маску уверенности и безразличия, Кэйа вдруг чувствует, как рези в животе возвращаются с новой силой, и лицо кривится от боли, а затем и от злости. Нет, так ничего хорошего точно не выйдет.       "Да что всё это значит?!"       — Ага, — сосед поджимает губы, опуская голову, размышляя над чем-то.       "Днём он точно всё разболтает", — обречённо думает Кэйа, поднимаясь и добираясь до платяного шкафа.       — Ты куда это? — Гленн со спины наблюдает за тем, как капитан одевается, едва заметно согнувшись. — Ночь на улице, дождь идёт.       — Я вспомнил, что у меня дела.       — Что? Сейчас? Из-за чего ты кричал, что тут случилось вообще? Ты напугал меня, я думал, на нас напали или ещё что-       — Знаешь, почему тебе лучше молчать об этом, друг? — неожиданно холодно спрашивает Кэйа и поворачивается к Гленну, застёгивая последние пуговицы на белой рубашке. Тот замирает, сжимая губы, и смотрит с непониманием. — Ты когда-нибудь видел погибших на Драконьем хребте? Когда ты замерзаешь, ты засыпаешь. Велик шанс того, что мучиться ты не будешь совсем, это не сгорать заживо. Но только не в том случае, если у тебя замерзают отдельные части тела, а ты остаёшься в сознании.       Гленн приоткрывает рот, пытаясь, наверное, улыбнуться, но резкий холод схватывает его губы, и он зажимает их рукой, стонет протяжно. Кэйа отворачивается, тяжело вздыхая. Он снова сделал что-то, о чём пожалеет, и это было ужасно страшно и приятно. И это вдруг хочется повторить, возможно, даже довести глупую угрозу до конца. Гленн гневно мычит что-то, и Кэйа оборачивается на него с измученной улыбкой, сам не веря своей дерзости.       — Ты бы знал, как давно я хотел заткнуть тебя. Сколько же ты херни успел наговорить за всё это время. Слушать тебя – это труд, а я слишком устал, — Кэйа похлопывает парня по плечу, проходя к входной двери. — Шучу я на счёт глаза, — заверяет он практически с сожалением, — эта штука просто выглядит уродливо, вот я её и прячу. Но мне сильно не понравится, если в ордене вдруг заговорят об этом, а ведь я узнаю, если заговорят, — с этими словами Кэйа поспешно покидает комнату, пока злое веселье не успело взять над ним верх, и выходит из дома, оставляя напуганного до чёртиков соседа ощупывать своё невредимое лицо с лишь слегка похолодевшими губами.

***

      Альбедо сидит за письменным столом, аккуратно фиксируя результаты недавних опытов с новыми зельями для ордена. Провалы и новые открытия в экспериментах случаются редко, а вот отчеты требуются каждые две недели, но каждый раз откладываются на самую последнюю ночь. Работы не много, но работа скучная, монотонная, успевающая надоесть в первые же десять минут.       Неожиданно, за дверью слышится шум, торопливые шаги по лужам приближаются, и неуверенный стук в дверь нарушает тишину комнаты. От ночных гостей, гуляющих в самую дождливую ночь месяца, ничего хорошего ждать не приходится, однако Альбедо сразу догадывается, кто это может быть. Он поднимается, закрывая записи и откладывая их на верхнюю полку над столом.       — Кто там?       — А ты угадай с одного раза, — слышится приглушённый голос из-за двери.       Альбедо коротко улыбается и подходит к двери, отпирая старый замок и впуская в дом уже по-настоящему осенний холод и незваного гостя.       — Можно ещё раз воспользоваться твоим гостеприимством? — криво улыбается Кэйа, облокотившись на дверной косяк.       — Плохо выглядишь, — с сочувствием оценивает его внешний вид Альбедо. — Я принесу полотенце.       — Извини.       — Всё в порядке.

***

      После выдачи сухой одежды, принудительного осмотра руки и плеча и через силу выпитого горячего чая, Кэйа устало падает на диване, слушая рекомендации по поводу обработки ран. Также ему выдаются две скляночки мази и наставление быть внимательнее в бою.       — Просто был невнимателен, вот и получил, что заслужил, — улыбается Кэйа, потирая заново перевязанную ладонь, которая слегка немеет от мази. Врать Альбедо особенно стыдно, но стыд этот сразу глушится догадками о том, что учёному нет дела до причин. Их объяснение остаётся на совести капитана, и на неё алхимик никогда не давит. Только предлагает свою помощь, на которую Кэйа практически каждый раз со стыдом и благодарностью соглашается, позволяя себе нагло получить ту заботу, в которой нуждается. Даже в три часа ночи.       — В твоём представлении ты всегда заслуживаешь худшего, — Альбедо слегка закатывает глаза, нарезая яблоко дольками, — вот только не объясняешь чем, — он ставит тарелку с яблоком на кофейный столик между ними и садится напротив, беря в руки горячую кружку.       — Если объясню, то больше не смогу претендовать на такой тёплый приём в такую холодную ночь, — Кэйа жалостливо улыбается, сводя брови, и тянется за долькой, но тут же передумывает брать её. Живот ныл практически всю дорогу до дома Альбедо, но на подходе к нему неожиданно затих. Разве что на коже всё ещё оставалось мерзкое ощущение глубокой царапины, по которой всё время хотелось провести рукой. Он ещё не рассказал учёному о необъяснимой боли, разбудившей его, и о самом кошмаре, хотя покидал дом именно с таким намерением.       — Есть термин, описывающий людей с постоянным желанием очернить себя. Что такое? Не голоден? — заметив дёрганное движение Кэйи, интересуется Альбедо.       — Живот болит, — почти признаётся капитан, — вернее, болел. Боль очень странная была. Вроде как внезапная, и почти сразу пропала. Не думаю, что это серьёзно.       — Могу посоветовать только меньше пить и есть чаще одного раза в день, — вздыхает Альбедо и, немного помолчав, добавляет. — На самом деле, я могу дать тебе хорошее обезболивающее, если пообещаешь, что завяжешь с выпивкой. Оно несовместимо с алкоголем, но в остальном отлично переносится организмом. Хотя в последнее время ты пил так много, что даже если сейчас бросишь, тебе всё равно придётся подождать пару месяцев.       — Ого, — Кэйа приподнимает брови. Разговор перетёк в неожиданное русло. — Это что-то новенькое.       Альбедо ничего не добавляет, поджимая губы.       — Ты мне ни разу за алкоголь не выговаривал. В смысле, даже в прошлый раз, когда я к тебе пьяный влетел, полку с книгами свалил, ну... ты помнишь.       — Два месяца назад? Такое сложно забыть. И с тех пор ты постарался, чтобы мне пришлось начать волноваться об этом. Я не люблю лезть в чужие жизни, — алхимик вдруг опускает взгляд, будто смущаясь, — совсем не люблю, но я слишком долго молча смотрю на твои дурацкие выходки. Я вижу, что тебе тяжело, и знаю почему. Мне кажется, что все это видят. И то, что ты позволяешь всем это видеть — ещё более плохой знак, чем выпивка. Ну вот, я это сказал, — Альбедо кисло улыбается, не поднимая взгляда.       Дождь за окном всё никак не желает заканчиваться, хотя дело уже идёт к утру. Кэйа, сверля глазами тарелку с яблоками, начинает жалеть, что решил пойти к Альбедо, понадеявшись на его, казалось, безграничное молчаливое принятие. Ведь сейчас ему нужно только это, никаких вопросов, никаких упрёков, он слишком устал для них, а мысли копошатся в голове, словной рой бешеных пчёл, к которым лучше не прикасаться, иначе будет очень больно. Альбедо выбрал плохой момент для начала разговора, это уж точно.       — И всё, что ты можешь сказать мне по этому поводу, — это "бросай пить"? — капитан вздыхает, понимая, что всё равно не сможет никуда сбежать. — Хорошо, я думаю, у тебя гораздо больше мыслей обо мне в свете происходящего. Не то чтобы я горел желанием это обсуждать прямо сейчас, но раз уж ты начал...       — Я не пытаюсь на тебя напасть, Кэйа. Да, я многое могу сказать, но какой в этом смысл? Я переживаю за тебя, но ваши с Дилюком проблемы выходят за рамки моего понимания, — перебивает его Альбедо, останавливая жестом руки. — Не думаю, что хоть кто-то в этом городе, кроме вас двоих, знает всю историю и имеет какое-то право об этом размышлять, но... я позволил себе высказать свои опасения. Не более.       — И почему всем так интересно, что не поделили наследники местной винокурни? — вздыхает Кэйа, вспоминая о таком чудесном явлении маленьких городков, как сплетни. — Наверное, я опять должен сказать тебе "спасибо" за понимание.       — Просто здесь больше ничего не происходит. То, что случилось между вами, — уже что-то вроде городской легенды. К сожалению, слишком много слухов и домыслов выросло вокруг неё. Я знаю, как сильно это может давить на человека, и будет крайне невежливо с моей стороны говорить, что мне тоже интересно, что же на самом деле случилось в вашей небольшой семье. Но... в то же время это незнание лишает меня любой возможности помочь тебе, — всё это Альбедо проговаривает тихо и задумчиво.       Ком снова подкатывает к горлу.       — Я не прошу мне рассказывать, — качает головой Альбедо, заметив, как сжались пальцы Кэйи на обивке дивана. — Я знаю, что у всего есть причины, и стараюсь уважать твои, какими бы они ни были. Просто иногда, когда ты вот так приходишь ночью, придумывая нелепые оправдания ранениям, с таким видом, будто вот-вот свалишься, я чувствую себя крайне беспомощным.       Сказать больше нечего. Они сидят, слушая шум ливня. Алхимик очень точно смешивает заботу и осуждение, беспокойство и любопытство, финальный продукт не подвергается никаким нареканиям. Кэйа чувствует себя так, словно его только что раздели, повертели, как куклу, осудили неудовлетворительное состояние и пожалели за это. Сказали что-то вроде: "Всё нормально, я понимаю, что иначе ты не можешь", и аккуратно упаковали обратно, вернув на ту же полку. На миг проскальзывает мысль, что именного такого обращения с собой он и хочет. Так гораздо проще, чем самому показывать себя, объясняя все причины своей поломки.       — Можешь оставаться здесь, сколько захочешь. Думаю, тебе всё равно выдадут отпуск в ордене, с такой рукой в патруль не пойдёшь, — Альбедо поднимается.       — Спасибо, — тихо отвечает Кэйа и подтягивает колени к груди, утыкаясь в них лбом, как ребёнок, над которым в очередной раз сжалились, несмотря на то, что он этого не заслуживал. — За всё спасибо.