Nothing but the rain

То, что пилоты битком набились в и без того тесную каюту, становится понятно еще на подходе: из-за неплотно прикрытой двери доносятся споры на повышенных тонах, смех, Хило громогласно требует: «Дай сюда, у тебя всё равно руки из задницы!», а Кэт язвительно бросает ему: «Да тебе-то, каприканцу, откуда знать, как это делается?»   Кара Трейс заранее кривит недовольную физиономию и, хватаясь за прохладный металл двери, готовится на них всех хорошенько гаркнуть: пусть идут выяснять, какие части тела откуда у них растут, в свои каюты. Она, между прочим, только что с патруля, и ей хочется одного — упасть на койку и отключиться.   — Ну, и какого фракка тут происходит? — Трейс замирает на пороге, и недовольство на ее лице сменяется недоумением: десяток пилотов сгрудились вокруг стола, еще несколько человек наблюдают за их возней с верхних коек, а Кэт стоит ногами на стуле и держит над головой небольшой ярко-оранжевый мяч, не собираясь его никому отдавать. Нет, не мяч, понимает Кара, вглядываясь в ослепительное, непривычное в армейской серости пятно: это, мать их, тыква. И откуда только они ее выдрали?..   — Подготовка к празднику, конечно, — Ли Адама оборачивается к ней с широченной улыбкой. — Завтра день богов, забыла?   — А, ну да, заняться же больше нечем ни твоим подчиненным, ни тебе, как их командиру, ни богам, — Кара хмыкает и начинает пятиться, закрывая за собой дверь. — Ясно, вернусь, когда закончите делать… что вы тут делаете.   — Ну нет, Старбак, — закрыть дверь не дают и, более того, ее саму с наглостью втягивают внутрь каюты. — Неужели пропустишь всё веселье?   — Не вижу карт или бутылок с выпивкой, чтобы что-то веселое пропускать, — ворчит Кара и выдергивает предплечье из хватки Ли. Ей очень хочется напомнить ему, что не прошло и двух дней, как погиб очередной их сослуживец, но Адама-младший, словно прочитав ее мысли, опережает:   — Людям нужен праздник, Кара, какой-нибудь повод отвлечься от войны — и желательно хороший, а не как обычно.   …А в следующую секунду в его щеку с хлюпаньем врезается рыжий ошметок, и каюта взрывается гоготом, пока голубоглазый Ли с возмущенным «Эй!» грозит Хот-догу. Парень виновато опускает ложку, которой, подобно катапульте, пытался запустить кусок тыквы по Старбак — а Старбак уже, конечно, тоже скрутило от хохота. Дурное настроение после долгого, выматывающего дня начинает мало-помалу отступать, и вот Кара уже протискивается плечом между пилотами, к столу, где Кэт продолжает вытаскивать из тыквы со срезанным верхом семена, а Хило — процарапывать карманным ножом улыбчивую рожицу.   — Ну кто так фонарь вырезает! — возмущается Кара и, беспардонно перегнувшись через столешницу, под проклятия Кэт выдергивает из пальцев многострадальный корнеплод. — Он должен быть устрашающим, а не похожим на Хот-дога.   — Похожим — это таким же прекрасным? — ехидничает Хот-дог.   — Таким же не отмеченным интеллектом.   Оскорбленный пилот кидается тыквенной семечкой; Кара демонстрирует ему средний палец. Она лезет за своим ножом, и лезвие послушно, мягко вспарывает тугую кожуру. Трейс с усилием прорезает треугольник на том месте, где мог бы располагаться глаз; потом намечает второй и осклабившийся рот.   — Внутри надо ложкой выскоблить, чтобы все эти сопли не висели, — она спихивает тыкву в соседние руки. — И что-то светящееся засунуть. Метнитесь кто-нибудь в ангары, возьмите диодов.   — Откуда такие познания в древних традициях, Старбак? — Хило, ее лучший друг, покачивается на ножках стула и задирает голову, чтобы видеть Кару лучше. Почему-то она не сомневается, что авторство этой наиглупейшей идеи принадлежит ему.   — На «Тритоне» у меня был приятель с Геменона, — Кара пожимает плечами. — Из этих, угоревших по всему антично-земному. Так вы только одной тщедушной тыквой собрались ограничиваться, или хотя бы пару кают украсите?   …Наблюдать за тем, как здоровенные парни и девушки дурачатся, сплетая из белых ниток паутину, вырезают из старых отчетов силуэты летучих мышей и кошек, разрисовывают друг другу лица, было в высшей степени странно и уморительно. «Это надо закинуть на мостик!» — «Нет, лучше подложить под дверь старпому, он как раз опять в запое» — «Так, только Тая давайте не трогать» — «Ой, да заткнись, Ли, кому нахрен сдался твой Тай?» — «Ну, может быть, тебе, Старбак?»   — Для чего это я вам сдался и что вы тут устроили?! — рявкает у них за спинами, не к добру помянут, старший помощник Тай. Пилоты вскакивают, вытягиваясь по стойке под его грозным, насупленным взглядом, и только Кара не торопится — с лукавой усмешкой подхватывает спутанный клубок белых ниток.   — Готовимся праздновать день богов и вспоминаем старые традиции. Хотите присоединиться, полковник? — она пританцовывает, приближаясь к старпому, и накидывает ему на голову куски «паутины». Пилоты за ее спиной хихикают, Ли вздыхает так отчетливо, что Каре даже глаза на затылке не нужны, чтобы увидеть, как он поджал губы и покачивает головой.    — Трейс! — проморгавшись в удивлении, рычит Тай. — За решеткой день богов встречать будешь! На гауптвахту, живо!   Старбак хохочет, но не спорит: салютует остальным, подхватывает форменную куртку — и, огибая старшего помощника, доверительно-громким шепотом сообщает:   — У вас паутина на лысине, полковник. Снять не забудьте.   Все-таки Ли оказался прав: в этот момент Каре кажется, что нет и не было никакой войны, не было уничтожения сайлонами всех двенадцати колоний, да и самих сайлонов тоже не было. Нет зала памяти, обклеенного фотографиями погибших сослуживцев, нет постоянной погони, изнуряющих патрулей, и пророчеств тоже нет. Необъемлемое, темное, страшное, нависшее над ними всеми, отступает под натиском смеха, паясничанья, наглого подтрунивания над начальством — совсем как в такое далекое, почти забытое мирное время, когда самой большой проблемой было застрять в праздники на гауптвахте.   Кара засовывает руки, липкие от тыквенной мякоти, в карманы брюк — и счастливо улыбается.