Пятьдесят оттенков розового

– Поедешь со мной в Йокогаму? – неожиданно отрывает Санзу от задумчивого созерцания потолка Коко. – В Йокогаму? Зачем? – Сегодня туда пришёл один груз. Очень важный, поэтому я хочу лично проконтролировать его получение, – поясняет Хаджиме. – Окей, поехали. А мы вдвоём едем? С кем-то ещё я не хочу, – капризно заявляет Хару. Усмехнувшись и покачав головой, Коко продолжает раскладывать документы по пластиковым файлам. – Нет, с такими лидерами эта организация точно далеко не уйдёт, – весело болтает он. – Без меня вы бы так и оставались просто уличной бандой. – Ворчишь, как старая бабка, – не удерживается от подколки Харучиё. – Это я-то — старая бабка?! – притворно возмущённо восклицает Коконои. – Ну всё, знаешь ли, больше никакого мефедрона! Лукаво улыбаясь, Хару смотрит, как тот собирает вещи. Когда Хаджиме, уже надев пальто, откидывает волосы назад, те живописным серебристым водопадом рассыпаются по обтянутым чёрной тканью спине и плечам, и Санзу, засмотревшись на эту завораживающую картину, так и застывает с плащом в руках. – Чего завис? Одевайся, там холодно, – возвращает его в реальность серьёзный голос. Уже перед уходом Коко, вдруг вспомнив о чём-то, подходит к сейфу и что-то вытаскивает из него, быстро пряча это во внутренний карман. Пока они едут по ночному Токио, Хару молча разглядывает освещенные цветными огнями улицы и всё спешащих куда-то людей. Когда же за окном вместо бурной городской жизни появляются однообразные индустриальные пейзажи, ему быстро становится скучно, и он то и дело поглядывает на своего попутчика в ожидании, что тот, наконец, что-нибудь скажет. – Зачем ты взял меня с собой? Я ведь там не нужен, верно? – так и не дождавшись, первым нарушает тишину Харучиё. – Хотел показать тебе, как ведутся дела помимо разборок, – немного подумав, отвечает Хаджиме. – Не боишься, что меня снова накроет? – Боюсь, но с тобой я как-нибудь управлюсь. Ну, если ты, конечно, не кинешься на меня с ножом, – на секунду обернувшись, с нескрываемой весёлостью уточняет он. Ухмыльнувшись, Санзу ещё какое-то время заинтересованно разглядывает его резко потерявшее свою привычную серьёзность лицо. Вскоре тот заворачивает на заправку. Поставив машину заправляться, он уходит в сторону магазинчика. От скуки Харучиё достаёт пакетик с остатками мефа, намереваясь по быстрому сделать небольшую дорожку, как Коко уже возвращается с двумя стаканами кофе на подставке и бумажным пакетом в руках. Хару охотно тянется к кофе, но стаканы тут же отдёргивают, а ему в руки настойчиво суют пакет. Открыв его, он находит в нём сэндвичи и жалобно смотрит на напарника. – Жри давай, – сходу пресекая протест, отрезает тот. – И не спорь со мной — всё равно заставлю. Послушно распаковав сэндвич, Харучиё демонстративно кусает его, с укоризной глядя на Коко. С удовлетворением хмыкнув, тот отдаёт ему подставку с кофе и жмёт на газ. Снова наступает неловкая тишина, разбавляемая лишь шуршанием упаковочной бумаги. – А что там за груз? – спустя минут пятнадцать дороги вконец устав от оглушающего молчания, интересуется Санзу. – Оружие. – Охренеть. Реально? – А что, пора бы уже нам переходить на новый уровень, – с воодушевлением заявляет Коконои. Уже на подъезде к порту, они вдруг съезжают на обочину, и Хаджиме, наконец, забирает у него свой стакан с уже практически остывшим кофе. Мерно постукивая пальцами по рулю, он поминутно поглядывает на часы и периодически заглядывает в зеркало заднего вида. – Чего мы ждём? – непонимающе спрашивает Харучиё. – Не чего, а кого. Санзу принимается с интересом оглядываться. – Да, кстати, слушай сюда, – привлекая его внимание, строго говорит Коко. – Я так понимаю, что когда ты обдолбан, тебе море по колено, так что когда мы приедем, пожалуйста, веди себя прилично. Нам ни к чему лишнее внимание. Понял? Хару понятливо кивает. Вообще-то он с утра ни крошки не снюхал, но спорить об этом нет смысла. За машиной вдруг останавливается фургон и дважды сигналит фарами. – А вот и они, – довольно бормочет Хаджиме и выезжает обратно на дорогу. Подъехав к пропускному пункту, он опускает стекло и передаёт охраннику какие-то бумаги. Тот внимательно читает их и возвращает обратно. – Сейчас повернёте налево и до упора, затем снова налево и прямо до терминалов. Потом снова повернёте налево, а дальше прямо до пристани номер семь, – говорит он, внимательно глядя на Коко, словно чего-то ожидая. Сдержанно поблагодарив, тот протягивает ему конверт и сухо бросает: – Нас тут не было. – Я никого не видел, – заглянув внутрь конверта, заверяет охранник и поднимает шлагбаум. Подняв стекло, Коко поворачивается к Хару и хитро улыбается, показав язык. – Триста тысяч йен, и любой зрячий ослепнет, – довольно поясняет он. Когда они подъезжают к нужному месту, Санзу выходит из машины и, оглядевшись, замирает, узнав это место. То самое проклятое место. Коко точно не принявший его обличие призрак, что заманил его сюда, чтобы отомстить? – Эй, всё в порядке? – раздаётся справа настороженный голос, и на его плечо опускается ладонь. Харучиё в ужасе медленно поворачивает голову и с облегчением видит, что Коко — это всё ещё Коко, а не мстительный дух Мучо, пришедший наконец за ним с того света. – Да, всё нормально. Извини, накатило. – Ничего, не парься. Здесь то ещё местечко. Пойдём. Нам туда, – машет Хаджиме рукой в сторону маленькой постройки. Они подходят к ней, и Коконои отдаёт сопроводительные документы вышедшему оттуда работнику. Просмотрев бумаги, тот проводит их к стоящему недалеко транспортному контейнеру и открывает его, а вылезшая из фургона парочка парней-шестёрок поспешно выносит из него здоровенный деревянный ящик. Коко берёт со дна фургона монтировку и после нескольких безуспешных попыток подсунуть её конец под крышку ящика, наконец, приподнимает её с одной стороны. – Заколотили, что хер откроешь, – ворчит он, обходя ящик. – Впрочем, молодцы. Харучиё без слов подходит ближе и, дождавшись, когда Хаджиме приподнимет крышку с другой стороны, подхватывает её и рывком снимает. Глазам предстаёт притаившийся внутри ещё один ящик, и, подняв железную крышку, Хару видит в нём уложенные рядами пистолеты. – Я возьму один? – недолго думая тянется к ним Санзу, но его руку тотчас же придерживает рука в чёрной перчатке. – Не доставай, – останавливает его Коко, поясняя: – Тот чел всё ещё рядом пасётся. Хару послушно убирает руку и опускает крышку. – Ты стрелять-то хоть умеешь? – вскинув бровь, скептически вопрошает Хаджиме. – Неа, но ты же меня научишь? – Я похож на человека, умеющего стрелять? В общем, когда научишься, тогда и получишь свою пушку, – обещает Коко и принимается за следующий ящик, более низкий и вытянутый. Тот поддаётся несколько быстрее, и под внутренней крышкой оказываются какие-то автоматы или винтовки — Санзу в них не особо разбирается. – И это всё наше? – с восторгом интересуется он. Словно не услышав вопроса, Коко сосредоточенно рассматривает содержимое ящика. Тем временем парни уже выносят из контейнера последний ящик, и Хаджиме, окинув взглядом прочие и посчитав их, начальственно командует: – Грузите. – А остальные мы не будем открывать? – недоумевает Харучиё. – Нет смысла. Если что-то не по накладной, претензии всё равно не здесь предъявлять. Когда всё погружено в фургон, Коко подходит к одному из парней. – Отвезти ящики в штаб, найти Акаши — он должен быть в своём кабинете, взять у него ключи от склада, закинуть всё это добро туда и вернуть тому ключи, – раздаёт он инструкции таким властным тоном, что у Санзу сводит живот. – Всё ясно? Тот кивает. – Прекрасно. Тогда едем отсюда. Отдав последнее распоряжение, он быстро идёт к машине, и Харучиё спешит за ним, на ходу рассматривая знакомую пристань и подъёмные краны, и его снова накрывает необъяснимое чувство тревоги, и лишь когда они покидают порт, ему становится спокойнее. Позже по дороге обратно Коко всё-таки задаёт тот вопрос, который, видимо, появился у него ещё на пристани. – Там ты его убил? Вздрогнув, Санзу моментально берёт себя в руки. – Кого? Не понимаю, о чём ты. – Значит там, – словно самому себе говорит Хаджиме. – Чего ты испугался? Ты что-то видел? – Нет, – отрицательно мотает головой Харучиё, и неожиданно для себя всё-таки договаривает: – Но боялся увидеть. Через мгновение он чувствует чужую обтянутую перчаткой ладонь на своей руке. – Останови, – тихо просит он, и Коко без лишних слов съезжает на обочину. Хару торопливо перебирается со своего места и без спросу усаживается у него на коленях. Сжав пальцы на лацканах пальто, он кладёт подбородок ему на плечо и сопит в обивку сиденья. – Ты там плачешь, что ли? – раздаётся у уха поражённый шёпот. Санзу только отрицательно мотает головой, давясь всхлипом и вытирая влажные глаза о чужой шарф. Боясь, что Коко сейчас оттолкнёт его, он крепче вцепляется в ткань пальто, но тот только в ответ обхватывает его руками. Харучиё задыхается от этой близости, он буквально плавится и тает, забывая дышать. Чужие ладони едва заметно сползают вниз по спине, и Хару замирает в предвкушении того, как они лягут на талию, а затем опустятся ещё ниже. Но Хаджиме почему-то сразу же убирает руки и, мягко обхватив его за плечи, оттаскивает от себя и заглядывает в лицо. – Всё нормально? Подкинуть тебя до дома? Утром заберу. – Не, лучше до штаба. Я сам доеду, – сдавленно отвечает он, опуская голову и пытаясь прикрыться передними прядями волос. – Как хочешь, – говорит Коко, отпуская его плечи. Хару лихорадочно перебирается на своё сиденье и, пряча лицо, отворачивается к окну. Всю оставшуюся дорогу они едут молча, а в машине висит насквозь пронизывающая атмосфера какой-то недосказанности. Припарковавшись у входа в офисное здание, Коконои вдруг достаёт из внутреннего кармана пальто небольшой пакетик белого порошка. – Держи. Это на две недели. Больше не дам. Просияв, Харучиё выхватывает пакетик из его руки, скользнув при этом пальцами по запястью Хаджиме и с лёгкой грустью ощутив под ними лишь грубую кожу перчатки. – До завтра, – с теплотой в голосе говорит Коко, когда он уже открывает дверь. Обернувшись, Санзу одаривает его мягкой улыбкой и с неохотой вылезает из машины. Понаблюдав, как авто трогается с места и уезжает, Хару спускается на подземную парковку. Уже подходя к своему байку, он слышит где-то неподалёку размеренные шаги, и вновь чувствует тот непонятный, смыкающий свои влажные пальцы на горле и перекрывающий кислород страх. Предчувствуя что-то нехорошее, он лихорадочно роется в карманах в поисках ключа. Тем временем шаги уже раздаются совсем рядом, а затем из-за закрывающих обзор бетонных опор выходят братья Хайтани, зажимая его с двух сторон. – Фургон приехал полчаса назад. Интересно где это вы с Коко так задержались? Развлекались в его тачке? – язвительно интересуется Ран. – Твоё-то какое дело? Шёл бы ты нахуй уже, – нервно огрызается Харучиё, пытаясь поскорее вставить ключ в замок и завести мотор. – Рин. Младший резко хватает его за запястье и выкручивает руку, рывком стаскивая с сиденья, и Санзу летит на пол. Ударившись плечом и оцарапав щёку и подбородок, он стонет от боли, но Риндо, не обращая на это никакого внимания, тянет пронзённую болью вывернутую руку вверх, принуждая его подняться и встать на колени. Находясь в каком-то ступоре, Хару следит, как Ран, держа в зубах шприц, закатывает ему рукава, несколько раз сгибает и разгибает его руку, ощупывает предплечье и вводит в вену иглу. Вот в шприце показывается кровь, вот она исчезает в игле вместе с раствором, и вот уже мир плывёт и размывается, а он ловит сильнейший в своей жизни приход. Он словно бы превращается в масло, тающее под горячим ножом, и, глухо простонав, сползает на пол, растекаясь по нему и не имея сил пошевелиться. – Что скажешь, принцесса? Как тебе фентанил? – гулким эхом раздаётся в голове голос Рана. Его практически соскребают с пола и запихивают на заднее сиденье автомобиля. Следом забравшийся туда же Риндо притягивает его ближе и укладывает головой к себе на бедро. Его сильная рука, легко подавив зародившееся было сопротивление, нагло расстегивает плащ и верхние пуговицы его рубашки, пролезает под неё и всю дорогу резкими движениями трёт и сжимает его соски. Когда машина, наконец, останавливается, Ран вытаскивает его и взваливает на плечо как какой-то мешок. Санзу пытается повернуть голову и понять, куда его тащат, но вися вниз головой, ничего разобрать не получается. Чуть позже Хайтани опускает его на какую-то поверхность, и теперь он видит над собой залитый неприятным оранжево-розовым светом, обтянутый проводами высокий потолок. – Посмотри, Хару. Ты помнишь это место? Он пытается осмотреться, но голова безвольно падает на стол при попытке её приподнять. Тогда его аккуратно переворачивают на живот, и теперь ему удаётся немного приподняться на локте и оглядеть помещение с перевернутыми стеллажами, разворошёнными коробками и валяющимися всюду запасными деталями. Тела давно унесли, а кровь отмыли, но всё прочее ни капли не изменилось, и он с первого взгляда узнаёт этот склад. – Здесь всё началось, – сам отвечает на свой вопрос Хайтани. – Начались наши с тобой отношения. Харучиё чувствует, как с него снимают плащ, как, мягко перевернув его на бок, стягивают жилетку и рубашку, и как, следом опрокинув его на спину, стаскивают и всё остальное. Теперь он полностью обнажённый лежит на холодном металлическом столе, а тёплые и липкие руки скользят по телу. Впервые чужие прикосновения вызывают у него такое отвращение, но он не может и пальцем пошевелить. Ему мерзко и страшно, страх парализует и без того уже ослабленное наркотиком тело, душит его изнутри. Одна рука Рана подхватывает бедро, отводя его в сторону, другая погладив между ног, проталкивает внутрь него пальцы. – А теперь скажи-ка мне вот что, малышка. Ты с ним трахался или только сосал ему? Санзу молчит, не в силах выдавить из себя ни слова. Да и зачем? – Похоже, что не трахался, – удовлетворённо заключает Ран, неспешно растягивая его. – Ох уж этот славный, добренький Коко. Ему нужно было всего лишь прижать нашу принцессу к стенке, и она сама с готовностью раздвинула бы для него ножки, а он постеснялся просто взять. Чёртов придурок. Но не расстраивайся, Хару-чан, я оттрахаю тебя так, что ты быстро о нём забудешь. Его вдруг электрическим током пронзает понимание, что если бы Коко тогда опустил руки ниже, если бы прижал к себе сильнее, если бы, ничего не спрашивая, просто отвёз к себе, этого всего бы не случилось. Мысль об этом нестерпимой болью прожигает его изнутри. От вколотого ему вещества чувство осязания притупилось, но слух наоборот словно бы обострился, и он отчётливо слышит звон ремня и следующий за ним звук расстегивающейся молнии. Почти сразу его за бедра подтаскивают к краю стола, сгибают и разводят его ноги, а затем проталкивают в него член. Харучиё только тихо вздыхает, почувствовав, как он раздвигает стенки и наполняет его. – Скажи, Хару-чан, почему ты так упорствуешь в своём желании сбежать от меня? Разве я делаю тебе плохо? Разве тебе сейчас больно? Нет, ведь так? Более того, тебе нравится — у тебя почти встал. Тело не обманешь, как не пытайся. Санзу не понимает, о чём тот говорит, ведь сейчас он не чувствует ни боли, ни удовольствия, и только с полнейшей апатией разглядывает покрытую грязью и опутанную паутиной лампу на потолке и пытается определить временной интервал, с которым она мигает. Закончив его насиловать, Ран подтягивает к себе его ногу, покрывает её поцелуями от щиколотки до внутренней поверхности бедра и отпускает, мягко укладывая на столешницу. Подчёркнуто бережно он поглаживает кисть его руки, почти деликатно растирает запястье, и Хару уже почти успевает задремать, как вдруг опять слышится звон пряжки, стол под ним слегка прогибается, и к нему прижимается горячее тело, входя до упора. Перед ним возникает искажённое похотью лицо Риндо, и Харучиё, тяжело вздохнув, закрывает глаза. – Смотри на меня, сучка, – тут же отвешивает ему пощёчину младший Хайтани. – Смотри на меня, когда я тебя трахаю. Хару с покорным безразличием смотрит в опротивевшее ему лицо, в эти тошнотворные аметистовые глаза, ощущая, как их обладатель остервенело вбивается в него. Однако лучше уж это, чем фальшивая нежность Рана. – Полегче, Риндо, – слышит он недовольный голос старшего. – Стол перевернёшь. Недовольно фыркнув, младший замедляется и словно в отместку впивается зубами в его шею, сильно засасывая кожу. Санзу болезненно вздыхает — кажется, чувствительность уже начала к нему возвращаться. Харучиё сейчас хочется просто пережить всё это и снова оказаться в объятиях Коко. Тело услужливо вспоминает его простые и безобидные, но такие чувственные прикосновения, и глаза в тот же миг начинают предательски слезиться, а горло сводит спазмом. – Ну вот, моя принцесса плачет. Братец, ну и что ты наделал? Я больше не буду с тобой делиться. С досадой на лице Ран заботливо вытирает собравшиеся в уголках его глаз слезинки и гладит по волосам, и Хару ловит себя на мысли, что в этот раз больше всего хотел бы, чтобы его просто избили, ведь тогда он смог бы хоть как-то забыться в боли. Вдруг утробно застонав, Риндо завершающими толчками вдавливает его в стол и кончает. Отдышавшись и напоследок лизнув его искусанную ключицу, он слезает со стола. Слышится щелчок зажигалки, после чего по залу разносится запах табачного дыма, а вслед за этим наступает практически бесконечная удушающая тишина. – Почти четыре, – через какое-то время разбивает её младший Хайтани. – А, и правда. Риндо, – многозначительно говорит Ран. Что-то передав брату, младший уходит, и они остаются вдвоём. Усевшись на краю стола, Хайтани до омерзения нежно гладит его по животу и груди, с какой-то странной печалью в глазах рассматривая его. – Объясни мне, Хару, ну вот зачем ты так? Разве у тебя был повод сбегать от меня? – В последний раз ты избил меня ни за что, – не выдержав, злобно рычит Харучиё. – Я неделю обезбол жрал! Из-за тебя, козёл! – Ты до сих пор так и не понял, за что я тебя бил? Тогда я буду делать это снова и снова, пока ты не поймёшь. Но это потом, а сейчас время делать инъекцию, – воркует Ран, хватая его за запястье. Не в силах повернуть голову, Санзу всё равно чувствует, как цепкие пальцы надавливают на его предплечье, а следующий за этим укол даёт понять, что игла вонзилась под кожу. Через пару секунд его уже накрывает волной теплоты, а тело вновь становится ватным. – Ну как, приятно? Шею неожиданно обжигает дыханием, а затем по ней скользит влажный горячий язык, и тело Хару содрогается от рвотного позыва. Хайтани быстро подтаскивает его к краю стола и переворачивает на бок. Свесив голову и держась за горло, Харучиё блюёт на пол, а Ран, с готовностью подхватив его волосы, обходительно придерживает их, пока его не перестаёт тошнить. – Не лежи на спине, а то захлебнёшься, – ласково советует он, затаскивая его обратно на столешницу. Вытащив из кармана салфетку, Хайтани тщательно вытирает его залитый слюной и рвотой подбородок. – Слушай меня внимательно, Харучиё, – резко посерьезнев, говорит Ран. – Утром тебе будет плохо, но даже не пытайся идти к Коко. Он всё равно не достанет тебе это вещество — единственный в стране варящий его человек работает на меня. А другая дурь тебя не спасёт, можешь на это и не рассчитывать. Но если ты придёшь ко мне и будешь моей послушной малышкой, я с удовольствием дам тебе дозу. Так что заруби себе на носу: кроме меня тебе никто не поможет. Теперь ты мой, Хару. Мой целиком и полностью. Разве это не замечательно? – Зачем? – устало спрашивает Санзу. – Что зачем? – Зачем ты это делаешь? – А ты сам всё ещё не понял? – жарко шепчет Хайтани ему на ухо и, ещё раз медленно проведя ладонью по бедру, уходит. Оставшись в одиночестве, Харучиё долгое время невидяще смотрит перед собой. Когда же к нему, наконец, приходит полное осознание произошедшего, то от испытанного унижения и отвращения к себе его начинает бить мелкая дрожь, а из глаз невольно текут слёзы. Кое-как дотянувшись до своего плаща, он укрывается им и засыпает.