Пятьдесят оттенков розового

В то утро что-то необъяснимое заставляет по уши погрязшего в самокопании и не имеющего ни малейшего желания выходить из дома Хаджиме собраться и поехать в штаб. К своему величайшему удивлению там, под дверью своего кабинета, он находит сидящую на полу наполовину скрытую рассыпавшимися по серо-фиолетовой ткани плаща спутанными розовыми прядями фигурку, признавая в ней Харучиё. Обхватив руками коленки и положив на них подбородок, тот смотрит в одну точку, совершенно не обращая внимания на его шаги. Почему Хайтани его отпустил? Что заставило его сделать это? – Хару? – пытается он привлечь его внимание, подойдя вплотную. Словно бы ничего не слыша и не видя, Хару продолжает смотреть куда-то в стену, и Коко, присев перед ним на корточки, осторожно заглядывает ему в лицо. Обращённый в никуда ничего не выражающий взгляд заставляет его вздрогнуть. – Ты меня слышишь? – спрашивает он, положив руку ему на плечо. Санзу медленно приподнимает голову, бессмысленно глядя сквозь него, и он на несколько секунд засматривается на наполненные безграничной печалью непривычно большие глаза цвета голубого хрусталя. – Вставай, пойдём в кабинет, – опомнившись, мягко говорит он и, аккуратно взяв за плечи, поднимает Харучиё на ноги. От взгляда не укрывается, что одежда висит на нём мешком, а прикосновение к плечам даёт понять, что руки у Хару стали ещё тоньше. Господи, этот урод его что, голодом морил?! Открыв дверь, он мягко подталкивает его в спину, и Санзу, слегка пошатываясь, бледным призраком вплывает в кабинет и, сделав несколько неловких шагов, останавливается, позволяя снять с себя плащ. Усадив его на диван, Коко садится рядом, выжидающе поглядывая на него в надежде услышать хоть что-то, но Хару только молчит, в защитном жесте обхватив себя руками и вжавшись в диван. Ему до боли не хочется давить на это несчастное измученное создание и заставлять его вспоминать пережитое, но он просто обязан убедиться в том, что уже выяснил. – Что произошло? – скрепя сердце, спрашивает он. – Ничего, – ожидаемо отвечает Харучиё, отводя взгляд. – Всё в порядке. – Врёшь. Я знаю, что он снова подсадил тебя на иглу. Подняв на него взгляд, Санзу грустно улыбается. В последнее время всегда закатанные рукава его рубашки опять выразительно развернуты, и этим всё сказано. – Дай сюда руку, – требует Хаджиме и, не дожидаясь разрешения, хватает его левое запястье. – Нет, не надо! – шёпотом кричит Хару, безуспешно пытаясь высвободить руку. Закатав рукав, он судорожно сглатывает, уставившись на прячущееся под ним покрытое красными пятнами предплечье, по которому от сгиба локтя протянулись две длинные дорожки следов от инъекций. – Не смотри, – отчаянно просит Харучиё, хватаясь ослабевшими пальцами за ткань в попытке расправить рукав. – Сколько ты уже колешься? – мрачно спрашивает Хаджиме, ослабляя хватку на быстро покрасневшей коже, и Хару тут же вырывает руку, прижимая её к груди и натягивая рукав обратно. – Дней пять, – пожав плечами, безразлично отвечает он. – Пять?! Тогда откуда столько следов? В прошлый раз не было и половины от этого! Харучиё молчит, кусая губу и теребя пальцами край жилетки, словно бы не решаясь о чём-то рассказать. – Он делал мне уколы трижды в день. Чтобы тело привыкло, и я больше не мог жить без них, – говорит он после мучительно тяжёлого раздумья. – Я едва пережил эту ночь. Так вот почему Хайтани отпустил его — этот урод добился своего. – Всё будет хорошо. Обещаю тебе, – пытается утешить его Коко. – Мы обязательно что-нибудь придумаем. Доверься мне, – просит он и ободряюще улыбается. Закусив губу, Хару неуверенно кивает. – Решено, – заявляет он, поднимаясь с места. – Сейчас я кое-кому напишу, и поедем в реабилитационный центр. – Нет! Не надо в центр! – вскидывается Санзу, хватаясь за его руку. – Только не туда, – умоляюще шепчет он. – Лучше отвези домой и дай ещё тех таблеток. – Каких ещё таблеток? – непонимающе спрашивает Коко, снова падая на диван. – Оксиконтина. Другие обезболивающие не помогают, – жалуется Хару, с отчаянием глядя на него своими огромными голубыми глазами, и этот взгляд вынуждает его безоговорочно капитулировать. – Хорошо, я дам тебе его, – сдаётся он. – И если ты так хочешь, в центр тоже не поедем, но пообещай мне, что потом перестанешь принимать. Грустно кивнув, Харучиё отворачивается, вновь уставившись в пол. Временно удовлетворившись таким ответом, он уже было снова собирается встать, как Санзу вдруг заваливается набок и кладёт голову ему на колени. Хаджиме с готовностью гладит его по волосам, пока Хару неловким движением не перехватывает его руку, перетаскивая её на шею и плохо слушающимися пальцами пытаясь пристроить её у себя на затылке. – Надави здесь, – просит он, наконец, добившись своего. – Посильнее. Коко выполняет его просьбу, и Харучиё тихонько вздыхает, сжимая пальцы на ткани его брюк. Ещё какое-то время он массажирует ему затылок, и лежащая на его колене худая кисть с каждым движением понемногу расслабляется. Поняв, что Хару заснул, он подтаскивает к себе лежащую на краю дивана подушку, собирает рассыпавшиеся по своему бедру вымывшиеся розовые пряди, осторожно, стараясь не разбудить, приподнимает его голову и подкладывает подушку под неё. Поднявшись с дивана, Хаджиме подходит было к своему рабочему столу и, чуть подумав, вытаскивает из шкафа плед. Укрыв им Санзу, он садится перед диваном на корточки и какое-то время разглядывает чужое безмятежное лицо. Наблюдая за Харучиё, он замечает, как с каждым выдохом его губы слегка приоткрываются. Они совсем не похожи на пухлые, розовые и манящие губы обоих Инуи, напротив, губы Хару тонкие, бледные и изгрызенные, но почему-то вызывают не менее сильное желание к ним прикоснуться. Повинуясь этому внезапному порыву, он приближается к его лицу и, отодвинув в сторону мешающие волосы, тянется к губам. «Целуют только тех, кого любят» — вдруг раздаётся в голове давно забытое наставление, отрезвляя и удерживая его от необдуманного поступка, и Коко, отстранившись и поправив розовые пряди, как ни в чём не бывало возвращается к своему столу. Вернув контроль над слегка помутившимся от этой сумбурной нежности сознанием, он, наконец, вспоминает, что понятия не имеет, как быть дальше — не может же он силой отвезти Санзу на лечение. Или может? Это ведь для его же блага. Однако как же ему не хочется принуждать Хару к чему-то, он ведь и так столько всего натерпелся за последние дни. Наверняка должен быть какой-то иной путь... А ведь, помнится, Тоши предлагал ему свою помощь, да и у кого ещё ему просить помощи в таком вопросе как не у человека, с которым они крепко связаны проблемой наркозависимости? «Я его нашёл. Нам надо поговорить. Сможешь подъехать ко мне в офис?» — пишет он другу и несколько минут беспредметно разглядывает лежащие на столе бумаги в ожидании ответа. Получив утвердительный ответ, он окончательно успокаивается и, приведя, наконец, мысли в порядок, впервые за последние два дня полноценно берётся за доработку несчастного договора. При этом мирно спящий на диване Харучиё почему-то то и дело привлекает его внимание. Глядя на то, как он ворочается, то натягивая плед на лицо, то снова стягивая его и шумно вдыхая носом воздух, ему становится невероятно спокойно и уютно, несмотря на общий ужас ситуации. После обеда на телефон приходит долгожданное сообщение: «Я на месте. Спускайся». Завидев стоящую неподалеку от главного входа знакомую тёмно-синюю Тойоту, он буквально несётся к ней, окрылённый надеждой. – Вот это ты щас стартанул, – заявляет Тоши в качестве приветствия, едва он открывает дверь. – Ага, привет, – рассеянно бросает Хаджиме, торопливо забираясь в машину. – Ну, рассказывай, в чём там дело? Пол-утра ожидавший этой встречи и этого разговора, он вдруг остро понимает, что не готов к нему. – В общем, он действительно сидит на игле. Ты бы видел его руки, – едва собравшись с мыслями, подавленно говорит Коко. – Там живого места нет — всё исколото. – Это плохо. Значит, колется уже долго, – мрачно констатирует Тошихико. – Нет, не долго! – возражает он, помотав головой. – Сказал, что всего пять дней. – И ты ему поверил? Если ты вдруг не в курсе, нарикам вообще нельзя верить — пиздят как дышат. Если ты, конечно, не преувеличиваешь, и всё так, как ты описываешь, то чтобы так исколоться, надо минимум месяц беспрерывно торчать. Походу он просто тебя наебал и всё это время бегал в притон к винтовым. – К кому? А, неважно. Нет, не бегал он, я уверен. У него всё это время были нормальные руки. Не скажу, что я прям проверял, но он почти всегда ходил с открытыми руками, и такое я бы точно заметил. – Тогда я ничего не понимаю. Ты случаем не… – Слушай, да какая к чёрту разница, сколько и как он уже колется? Ты мне лучше скажи, что мне теперь делать? – перебивает его Коко, понимая, что ещё немного, и он начнёт задавать неудобные вопросы. – Я уже предложил ему поехать в реабилитационный центр, но он отказывается и просит у меня оксиконтин. Сказал, что больше ничего не помогает. – Чего? Оксиконтин? Ещё и не помогает? На чём он вообще сидит-то? – Так на героине же, – мямлит он, разом растеряв всю уверенность. Тоши закатывает глаза. – Так ты точно не знаешь? Ты чё, серьёзно его об этом не спросил? Вот ты вроде бы умный, но иногда такой идиот. Как я должен дать тебе совет, если ты даже не можешь мне сказать, что он юзает? – Разве это так важно? – пожав плечами, разводит руками Хаджиме. – Ну нет, блять, совсем не важно! – разводит руками Аоки и колко любопытствует: – Ведь нет же никакой разницы между психологической амфетаминовой зависимостью и физической опиоидной, да? Коко в каком-то ступоре таращится на собеседника, ничего не понимая. – Так, ладно, проехали, – махнув рукой, говорит тот. – Короче, ты можешь как-то узнать у него, что он в действительности принимает? Чтобы дать тебе какой-либо совет, мне нужно знать, с чем собственно предстоит бороться. – Да, я могу прямо сейчас сбегать спросить. Ты подождёшь? – Без проблем. В принципе можем и вместе сходить. – Серьёзно? – Ну да, а почему нет? Я, конечно, не горю желанием знакомиться с ним лично, но это будет лучше, чем играть в глухой телефон через тебя. Спрошу у него прямо, чем он там упарывается, и сразу доступно обрисую ему, что будет происходить дальше, если он не завяжет. Не думаю, что эти перспективы ему сильно понравятся. – Блин, спасибо, – просияв, говорит Коко. – Буду должен. – Консультация бесплатная, – отшучивается Тоши. – Да, кстати, тут можно машину оставлять? – Только на час. Потом могут увезти. – Нормально, часа должно хватить. Если что спущусь и переставлю. Уже перед входом в кабинет он останавливается, поворачиваясь к другу. – Подожди минутку здесь, пожалуйста. Дело в том, что он там спит, – смущённо поясняет Хаджиме. – Сейчас я его разбужу и быстренько введу в курс дела. Да чё ты ржёшь-то?! Что я смешного сказал? – обиженно вскидывается он, увидев, как тот расплылся в улыбке. – Абсолютно ничего. Напротив, это очень мило — то, как ты с ним возишься. Говоришь, спит? – посмеиваясь, переспрашивает Тошихико. – Надеюсь, одеялком его укрыть ты не забыл? – Завались, – ни с того ни с сего надувшись, огрызается он. – Да как скажешь. Только давай уже поживее как-то. Кивнув, Коко заходит в кабинет, прикрывая за собой дверь. Повернувшись лицом к комнате, он неожиданно для себя находит ещё совсем недавно спящего на диване Харучиё лежащим на полу у журнального столика, и сердце его тут же падает куда-то вниз. Похолодев от страха, он бросается к нему, и как только он переворачивает его на спину, у него тут же перехватывает дыхание от увиденного: белый как бумага и весь мокрый, Хару мелко дрожит, а губы у него почти фиолетовые. В диком паническом ужасе он на подкосившихся ногах несётся обратно к двери и рывком распахивает её. – Что такое? – настороженно спрашивает стоящий у стены Тоши, оторвавшись от телефона. Коко дёргает головой, силясь что-то сказать, но язык прилип к гортани, позволяя только промычать что-то невразумительное. Недоумённо подняв брови, друг отпихивает его в сторону и решительно проходит в кабинет. Лишь взглянув на Санзу, он полностью меняется в лице. Обычно расслабленное выражение его лица становится непривычно жёстким, и он резко бросает: – Это передоз. Проверь, есть ли пульс, и дышит ли он. Я пока скорую вызову. Испуганно рванувшись к Хару, Хаджиме падает перед ним на колени и, облегчённо нащупав на его шее бьющуюся жилку, подносит руку к его носу и следом, так и не ощутив дыхания, ко рту. – Он не дышит, – выпаливает он. – Не дышит. Блять, он не дышит! – в отчаянии почти кричит Коко, вцепившись в плечи Харучиё. Словно оглушённый, он бессмысленно трясёт его, обречённо глядя в белое лицо с посиневшими губами, чувствуя, как его силой пытаются оторвать от него. Ничего не соображая, он с какой-то безумной яростью вырывается и отталкивает локтями пытающегося оттащить его в сторону человека. – Да очнись ты, блять! Если ты мне не поможешь, он умрёт! – орут прямо в ухо, и он, словно проснувшись, вскидывает голову, ошарашено глядя на машущего ладонью перед его лицом друга. – Ну наконец-то. Скажи, у тебя налоксон с того раза остался? – А? Что? – Налоксон, спрашиваю, остался? Раствор, что ты колол ему. Ну же, не тупи! Мы время теряем! – Да-да, остался, – опомнившись, отвечает Хаджиме. – Где-то здесь. В столе кажется. В верхнем ящике. Или в среднем. В каком-то, – устало бормочет он, еле шевеля губами. – Зачем он тебе? – Надо, – отрезает Аоки, с грохотом выдвигая ящик. – Не время для тупых вопросов. Лучше расстегни ему воротник. Немного придя в себя, Коко негнущимися пальцами нервно развязывает галстук Харучиё и с трудом расстегивает верхние пуговицы. Распахнув воротник, он широко раскрывает глаза, шокировано уставившись на расцветшие на шее синими ирисами гематомы, которые до этого так ловко скрывались под одеждой. – Искусственное дыхание делать умеешь? – спрашивает Тошихико, усевшись на пол рядом с Санзу. – Нет, но я могу посмотреть, – вытаскивает он из кармана телефон. – Не надо, я так объясню. Да убери ты, блять, свой ёбаный телефон! – внезапно сорвавшись, орёт Тоши, заставляя его выпустить мобильник из рук. – Слушай меня. Запрокинь ему голову и зажми нос, затем открой ему рот и вдыхай воздух, – командует он, распаковывая шприц. – Делай вдох каждые несколько секунд, но не резко, а то лёгкие порвутся. Моментально вспотев от страха сделать что-то не так и всё испортить, Хаджиме трясущимися руками закидывает голову Хару назад и, бережно придерживая под шеей, наклоняется к его лицу. – Ебать… Он чё, поспорил с кем-то, что сторчается за неделю? Коко рефлекторно поднимает глаза, видя, как друг осматривает испещрённое следами левое предплечье Харучиё, и, быстро спохватившись, прижимается к сухим потрескавшимся губам. – Стой! – вдруг останавливают его. – Ему кислород нужен, а не углекислый газ. Сначала глубоко вдохни, а затем уже выдыхай. Понятливо кивнув, он делает глубокий вдох и, прильнув к губам, плавно вдыхает в них воздух. Отстранившись, отсчитывает три секунды, и повторяет всё снова, и снова, и снова, войдя в какой-то полутранс. – Хватит, – трясут его за плечо, возвращая в реальность. – Проверь, появилось ли дыхание. Коко прижимает пальцы к носу Санзу, не находя, однако, никаких признаков дыхания. Подняв голову, он только отрицательно мотает головой, не в силах произнести ни слова. – Ладно. Попробуем ещё раз, – сухо бросает Тошихико, доставая ещё одну ампулу раствора. Лихорадочно вцепившись в правую руку Харучиё, Хаджиме нервно следит за тем, как под кожу левой входит игла. – Прошу, сделай что-нибудь. Хоть что-нибудь. Я не могу потерять его. Я этого не вынесу, – отчаянно шепчет он, умоляюще глядя на друга. – Я делаю, делаю, – отмахивается тот. – Я не могу влить всё разом. Коко понятия не имеет, зачем он всё это делает, но ему больше ничего не остаётся, кроме как довериться ему и ждать. И пока Тоши сосредоточенно делает вторую инъекцию, он сам едва дышит, прижавшись щекой к лицу Санзу и напряжённо прислушиваясь в попытке уловить его дыхание. Однако того всё нет, и он вдруг отчётливо понимает, что всё бесполезно, что он вновь всё потерял. С разгорающейся с каждой секундой всё сильнее мучительной болью вглядываясь в лицо Харучиё, он прощально гладит его по пока ещё тёплым щекам, чувствуя, как глаза неумолимо наполняются слезами, и, качнув головой вперёд и прикрыв лицо волосами, позволяет им ручьём политься по щекам. Опять он не смог защитить дорогого человека. Опять дал обещание, которое не смог выполнить. Почему стоит ему дать обещание кого-то защитить, как этот человек умирает? Наверное, он проклят, и лучше бы ему самому было тогда сгореть в огне… – Ты чё расселся-то?! – опять орут на него. – Давай вдыхай! Беззвучно всхлипнув, Коко вновь склоняется к посиневшим губам, пытаясь напоследок собрать с них частичку тепла чужого тела. Тепла, которое он не сберёг и которое из-за него вот-вот навсегда исчезнет, оставляя его наедине с холодным одиночеством. Задыхаясь от сдавившего горло отчаяния, он с трудом вбирает в рот воздух и делает очередной безнадёжный вдох, следом снова прижимаясь к Харучиё и обхватывая ладонями его голову. Вдруг резко дёрнувшись и следом забившись в судорожном кашле, Санзу бессознательно хватается рукой за горло, и Хаджиме, тут же отпрянув, не веря таращится на него, хлопая глазами, а слёзы всё ещё градом льются по лицу, скапливаясь на подбородке и падая вниз. – Получилось, – облегчённо говорит Тоши и, подняв на него глаза, растерянно замолкает. – Эй-эй, ты чего? А ну не реви! Всё в порядке, жить будет, но нужно скорее отвезти его в больницу. Давай, соберись! Потом поплачешь, когда сдадим его медикам. Прикинь, как они охуеют, что мы сами его откачали! – с натянутой весёлостью в голосе заявляет он и хлопает его по плечу, явно стараясь утешить. Изо всех сил пытаясь взять себя в руки, Хаджиме судорожно кивает, рукавом размазывая слёзы по лицу. – Всё, вставай давай. Нужно отнести его в машину. Или хочешь, я его отнесу? – предлагает Тошихико. – Нет, не надо. Я сам, – решительно помотав головой, заявляет он и, подхватив Санзу под коленками, рывком поднимает его на руки. Сам по себе хрупкий и лёгкий, Хару расплывается на руках как желе, и Коко с трудом доносит его до машины друга, мимоходом порадовавшись, что та стоит почти у входа. Запихнув его на заднее сиденье и уложив головой к себе на колени, он неспешно поглаживает Харучиё по щекам, при этом вновь ощущая необъяснимый покой. Все планы и заботы последних дней — всё вдруг куда-то исчезает, полностью утратив свою важность. То, что ещё три дня назад виделось ему ни чем иным как смыслом всего его существования, теперь кажется таким нелепым и незначительным, что даже не верится, что он действительно мог придавать этому столь большое значение и в то же время полностью игнорировать то, что являлось невероятно важным. Да что вообще может быть важнее жизни этого хрупкого создания, что лежит сейчас у него на коленях? Как бы он дальше жил, если бы сейчас потерял его? Был бы это всё ещё он, или на пепелище его души уже родился бы другой человек, ещё более изломанный и ещё больше чурающийся людей? Размышляя об этом, он машинально потирает уже давно высохшие и опухшие от пролитых слёз глаза, которые с каждой секундой всё сильнее и сильнее жжёт. Он всё острее осознает, как глуп и слеп был всё это время, и это осознание душит его изнутри. Где-то на полпути Санзу внезапно приходит в себя. – Пусти, – бормочет он, слабо дёргаясь в его руках. – Мне нужно идти. Меня ждут. Резко выйдя из состояния странной прострации, Коко понимает, что излишне крепко держит его за плечи. – Всё ещё бредит, – вдруг мрачно заявляют с переднего сиденья. – Это плохо — вещество всё ещё действует. Не давай ему засыпать. Тряси, за волосы дёргай — что хочешь делай, но не давай засыпать. В следующий раз можем и не откачать. Напуганный последней фразой, он всю оставшуюся дорогу встревоженно похлопывает Хару по щекам, вызывая у того почти что недовольное мычание, и тут же виновато поглаживает по волосам. По приезде в больницу он, уже не обращая внимания ни на что кроме полубессознательного тела у себя на руках, просто следует за другом. Несмотря на кипящий в реанимационном отделении водоворот суеты, Хаджиме как в замедленной съёмке видит, как к нему подкатывают носилки, и, немного поколебавшись, всё-таки укладывает на них Харучиё. – Это я виноват, я не уследил, – зачем-то оправдывается он перед медсестрой, неосознанно вцепившись в край носилок и не желая отдавать Хару кому-либо. В конце концов, кто-то силой разжимает его пальцы и за плечи удерживает его на месте, позволяя лишь смотреть, как Санзу увозят вперёд по коридору. Когда носилки в сопровождении медиков исчезают в одной из палат, он, наконец, приходит в себя. Завидев стоящего чуть в стороне беседующего с дежурным врачом друга, он без особого интереса прислушивается к их разговору. – Он всё ещё не дышал, и я вколол вторую ампулу, почти последовательно, – рассказывает медику Тошихико. Не желая вклиниваться в их разговор и при этом не зная, куда себя деть, Коко, едва переставляя ноги, медленно бродит по коридору взад-вперёд. Неизвестно в который раз доковыляв до ближайшей скамейки, он замечает на ней сидящего опершись на стену и скрестив руки на груди друг друга. Услышав его шаги, тот приоткрывает глаза, и какое-то время устало наблюдает за его хождением. – Сядь уже, – просит он, в конце концов. – Не мельтеши. Хаджиме неохотно садится рядом с ним на скамью. Бездействие и неопределённость действуют ему на нервы, а время, словно бы замедлившись назло ему, тянется густой тягучей патокой. – Он же выкарабкается? – не вынеся томительного ожидания, спрашивает он. – В этот раз — да. В другой — не знаю. – Оптимистично. – Как есть. Нервно усмехнувшись, Коко умолкает, понимая, что это действительно так. Воцарившаяся следом гробовая тишина давит, постепенно выматывая душу. – Слушай, а что мы сделали вообще? – вскоре нарушает он гнетущее молчание. – Ты вколол ему ту штуку, и дыхание вернулось. Или это из-за искусственного? – Не знаю, что помогло больше, но главное, что помогло. И если ты до сих пор не понял, как действуют опиоидные наркотики, то не уверен, что вообще смогу это объяснить. Впрочем, я попробую, – потирая висок, говорит Тоши. – Короче, если опустить сам принцип действия и говорить о быстро проявляющихся побочках, то опиоидные наркотики, и героин в их числе, подавляют дыхательную систему. Налоксон же в свою очередь блокирует действие опиоидных наркотиков, – просвещает он. – В прошлый раз, кстати, ты сделал равно то же самое, но заранее, поэтому до остановки дыхания и не дошло. – Блять, какой же я всё-таки дурак, – хлопнув себя по лбу, бормочет Коко. – Даже и не подумал после того случая изучить этот вопрос… Я бы точно не спас его сам. Спасибо за то, что ты сделал. – Ерунда, – отвечает Аоки, расплываясь, однако, в довольной улыбке. – Но знаешь, с самоконтролем у тебя реально беда. То, как ты в него вцепился… Я уже и не знал, что с тобой делать. Нет, серьёзно, представь, как весело мне было в тот момент: у одного передоз, а у другого истерика, – беззлобно заявляет он. Вдруг устыдившись своему поведению, Хаджиме неловко отводит взгляд и, тряхнув головой, закрывает лицо волосами. – Прости, сам не знаю, что на меня нашло. У меня словно бы рассудок выключился, – оправдывается он и неожиданно для себя добавляет: – Я вдруг понял, что не могу его потерять. Никак не могу. Я уже однажды терял дорогого мне человека, и точно не выдержу этого снова. – Ты никогда не рассказывал, что кого-то терял, – помолчав, говорит Тоши. – Не люблю вспоминать прошлое. – Понимаю. Коко в сомнениях запускает пальцы в волосы. Он не то чтобы не любит вспоминать прошлое, более того, он ни на секунду его и не забывает — забудешь его, когда оно своей цепкой сморщенной лапой полжизни держит тебя за горло. Он просто не любит распространяться о своих неудачах, и уж тем более о таких. Впрочем, теперь он, пожалуй, готов поделиться этим с кем-то. – Ты, наверное, мне не поверишь, но когда-то я был влюблён, – решившись, признаётся он. – Почему же, поверю. Я сегодня своими глазами видел, что ты вовсе не бесчувственное чудовище, каким казался всё это время. – Какой ты наблюдательный, – со смешком отзывается Хаджиме. – Так вот, была в моей жизни одна девушка, Акане, сестра моего друга. Её-то я и любил. Любил той простодушной подростковой любовью, что измеряется не в поступках, а в громких заявлениях. Она была старше меня на несколько лет и вряд ли принимала мои воздыхания всерьёз, но для меня всё было более чем серьёзно: я даже попросил её руки и поклялся любить её до конца жизни и защищать любой ценой, – с горькой усмешкой добавляет он и замолкает, подбирая слова. – Так что с ней случилось? – после недолгого молчания наводит его на мысль Тошихико. – Сгорела в пожаре, – неожиданно легко произносит он долгое время бывшие для него совершенно невыносимыми слова. – Я был там: прибежал к её дому, когда там уже всё полыхало. Не знаю почему, но я был уверен, что пожарники не успеют, поэтому вынес дверь с ноги и как полоумный влетел туда, прикрывшись одной лишь кофтой. В тот момент я не думал о том, как сильно рискую, я просто хотел спасти её, чего бы мне это ни стоило, – с грустью вспоминает Коко и бросает взгляд на сидящего слева друга. Тот сидит, прикрыв рот рукой, и внимательно слушает его рассказ. – Знаешь, – продолжает он, – там всё было если не в огне, то в дыму, и было нихера не видно, но я как-то забрался на второй этаж. Каким-то чудом разглядев, что на полу кто-то шевелится, я не думая накрыл его своей кофтой, взвалил на плечи и потащил к выходу. В тот момент мне и в голову не пришло, что помимо Акане в доме был и её брат. Когда я понял, кого вытащил, возвращаться было уже поздно – первый этаж весь горел. И я просто стоял и смотрел на всё это, зная, что она где-то там, в огне, и при этом понимая, что больше ничего не могу сделать. Он вновь чувствует то отчаяние, сравнимое с тем, что испытал пару часов назад, и, не в силах сдержать захлёстывающие его эмоции, прячет лицо в ладонях. Чужая рука успокаивающе похлопывает по спине, вытягивая его из круга сожалений, и Хаджиме, глубоко вздохнув, отрывает ладони от лица и, судорожно сжав пальцы в замок, продолжает своё повествование: – Потом, конечно, приехали скорая и пожарная, но, клянусь, лучше бы они тогда все дружно застряли в какой-нибудь пробке и дали ей просто задохнуться от дыма и умереть — для неё это было бы милосердием. Однако они вытащили её из огня и реанимировали. У неё были ожоги третьей степени по всему телу — самые серьёзные — но даже при этом её всё ещё можно было вылечить. Только вот для этого нужно было собрать сорок лямов, – нервно усмехнувшись, разбивает он иллюзию надежды. – Конечно же, у её семьи не было таких денег. Чёрт, да даже я сейчас такую сумму сходу на стол не выложу, куда уж тут простой небогатой семье… – В общем, я быстро понял, что кроме меня спасти её некому. Но где тогдашний школьник мог нарыть такую сумму? Где-то в глубине души я понимал, что мне столько никак не достать, но поскольку я считал себя виноватым в том, что не спас её, изо всех сил пытался заработать. Ясное дело, незаконным путём: собрал десяток кровожадных малолетних ублюдков, а сам стал их координатором. Мы брались за любую грязную работу, лишь бы за неё платили, – признаётся Хаджиме. – Я тогда вообще думал только о деньгах, и всё время считал, сколько мне ещё нужно. В моей голове двадцать четыре на семь крутились цифры: двести десять тысяч йен, девятьсот шестьдесят тысяч йен, два миллиона пятьсот семьдесят тысяч йен, – чуть кивает он головой, перечисляя. – Мой мозг превратился в какой-то грёбанный калькулятор, и я постоянно пересчитывал каждую йену, что была в моём распоряжении. Замолчав, Коко прикрывает глаза. – Тридцать три миллиона семьсот сорок одна тысяча шестьдесят восемь йен, – произносит он, поясняя: – Столько мне ещё оставалось собрать, когда я узнал о том, что Акане умерла. Это число словно бы выжгли на внутренней стороне моих век. Каждый раз, закрывая глаза, я видел, да и сейчас вижу это число. Это своего рода напоминание о моей никчёмности и неспособности спасти дорогого мне человека, предостережение от обещаний, которые не можешь выполнить. Некоторое время он в раздумьях смотрит в пол, поочерёдно заламывая пальцы то одной, то другой руки. – После её смерти мне стало ещё хуже, – помолчав, признаётся Хаджиме. – До этого у меня, по крайней мере, была цель, которой я мог полностью посвятить себя, после же у меня осталась одна только злость, и эта злость непрерывно терзала меня. Я злился на себя и злился на друга. Злился за то, что он живёт вместо своей сестры. Чуть позже, однако, ко мне пришло осознание, что кроме него у меня никого нет, и я много лет держался за него, пока однажды не понял, что таким образом просто цепляюсь за призрак Акане. Тогда я решил пойти своим путём, и, избавившись от призрака, мне на какое-то время действительно стало легче, но со временем в душе появилась сосущая пустота. Медленно, но верно она разрасталась как опухоль, пожирая меня изнутри, а я совершенно не знал, чем её заполнить. Тогда я и начал курить — в траве можно было хотя бы ненадолго забыться. – Нет, ну ты, конечно, пиздабол, – с укором заявляет Тоши. – А говорил, что пытаешься снять стресс от работы. Нет, ладно на собраниях ты недоговаривал, но мне-то за четыре года мог и рассказать. – Зачем? – в недоумении спрашивает Коко. – Я же, в конце концов, справился с этим. Правда, для этого мне пришлось стать тем самым бесчувственным чудищем, про которое ты говорил. Я отгородился от людей и полностью посвятил себя работе, и со временем пустота перестала меня терзать. Или точнее, я совершенно перестал это замечать. Да, кажется, тогда же он решил для себя, что лучше всю жизнь так и будет один, нежели снова позволит себе испытать ту боль потери и то всепоглощающее отчаяние. – Несколько лет я спокойно жил, держа всё под контролем и ни о чём не беспокоясь, а потом в мою жизнь влез… – многозначительно машет он рукой в ту сторону, в которую увезли Санзу. – Ну вот что мне с ним делать, скажи? Я оставил его одного на пятнадцать минут, и получилось это. Вот зачем он это сделал? Я же пообещал, что дам ему эти чёртовы таблетки… – бормочет Коко, устало опершись головой на руку. – Поверь, героиновая ломка — страшная вещь, и вряд ли он вообще соображал, что делает. Именно поэтому в нашем случае везти его в реабилитационный центр бесполезно. Прокапывание физраствором и промывка мозгов рассказами в стиле «наркотики — это плохо» не помогут тому, у кого тело наизнанку выворачивается, требуя свою привычную дозу. Хаджиме безнадёжно вздыхает, будучи не в силах что-либо возразить. – Поэтому вот что тебе следует сделать, – наставительным тоном начинает Тошихико. – Узнай, где можно записаться на программу заместительной терапии и отправь его туда. При этом постарайся как-то до него донести, что это ему действительно поможет, поскольку там он каждый день будут получать полностью купирующий ломку медицинский препарат. Думаю, он согласится, ведь ему как минимум больше не надо будет искать где-то дозу. Так он, по крайней мере, сможет слезть с иглы, а дальше уже посмотрите по ситуации. – Хорошо. Как ты сказал, заместительная терапия? – переспрашивает Коко. – Что-то знакомое. – Ещё бы было не знакомое. Юми на неё ходила, и всё время рассказывала про неё. – Юми? – Девушка из клуба. – А, это та слезливая героинщица? – Не называй её так! – повысив голос, резко говорит Тоши. Удивившись такой реакции, Хаджиме вопросительно поднимает бровь. – Она просто очень ранимая, и ей тяжело давалась терапия, – смутившись, оправдывается тот. – А вообще-то, не надо ничего узнавать. Я напишу Юми и спрошу, куда она ходила и скину тебе адрес клиники. Уловив нечто странное в его голосе, Коко несколько мгновений с подозрением разглядывает друга, как вдруг заметив, как к ним идёт тот самый медик, который до этого расспрашивал о подробностях, едва ли не подпрыгивает с места. – Всё в порядке, – успокаивает его врач. – Его жизнь вне опасности. Уже весь извёдшийся от безвестности, он, наконец, испытывает облегчение вперемешку с какой-то ватной слабостью. – Судя по сопутствующей симптоматике, причиной остановки дыхания действительно было отравление опиоидами, – продолжает врач. – Мы взяли кровь на анализ, результаты будут готовы к вечеру. Хаджиме рассеянно кивает — первое он уже слышал, а второе не представляет для него никакого интереса. – Я могу его увидеть? – с надеждой задаёт он куда более важный для себя вопрос. – Вы родственник? – Нет, формально мы не родственники, но я его сводный брат, – опасаясь, что его не пустят к Санзу, если скажет правду, врёт Коко. – Хорошо, – неожиданно легко сдаётся врач. – Дело в том, что возникла одна проблема: он не только не соглашается на госпитализацию, но и отказывается сообщать любые подробности. Несмотря на то, что его жизни ничего не угрожает, я бы посоветовал на сегодня оставить его в стационаре, чтобы ещё какое-то время понаблюдать за его состоянием. Убедите его подписать согласие на госпитализацию, – настоятельно просит он. – Да, конечно, я с ним поговорю. И у меня есть к вам встречная просьба: не могли бы вы не регистрировать его как пациента с передозировкой? Понимаете, если сюда заявятся полицейские и станут его допрашивать на предмет того, где взял, он, вне всякого сомнения, ответит грубо — вы же сами видите, какой он… – с наигранной усталостью вздыхает Хаджиме. – Здесь будет много шума и ругани, и всем будет очень неприятно, так что давайте не будем до этого доводить, – миролюбиво сложив ладони в замок, предлагает он. – Насчёт этого не переживайте: ещё с прошлого года мы не передаём данные о случаях употребления в полицию, – быстро развеивает его опасения медик. – Регистрационная запись и результаты анализов просто будут храниться в базе. – Хорошо, – кивает он, вполне удовлетворённый таким вариантом. – Когда я смогу с ним поговорить? – Чуть позже. Подождите здесь, я вас позову. Дождавшись, когда врач уйдёт, Коко почти без сил плюхается обратно на скамью. Желая продолжить прерванный разговор, он оборачивается к другу, и при виде того, как тот, мрачнее тучи, сидит, подперев подбородок руками, только что пришедшее к нему чувство успокоения вновь сменяется беспокойством. – Что с тобой? – в полном недоумении спрашивает он. – На тебе лица нет. – Не парься, всё нормально, – отмахивается Тошихико, привалившись к стене и медленно проводя ладонями по лицу. – Просто кое-что вдруг вспомнилось. – Что именно? Это как то связано с ситуацией? – Как тебе сказать… – нахмурившись, задумчиво произносит собеседник. – Я не знаю. Не уверен. Да что вообще сегодня такое происходит?! Какое-то коллективное безумие. Сначала Хару обкололся какой-то хернёй, потом у него самого снесло крышу, а теперь и этот туда же? – О чём ты вообще? Объясни нормально, – серьёзно напрягшись, требует Коко. – Я же вижу, что это что-то важное. – Не знаю даже, как объяснить, но попробую. Только что мы с тобой говорили о Юми, и я вдруг вспомнил, как выглядели её руки, а потом вспомнил твои слова про оксиконтин, и мне пришло в голову… – Тоши ещё раз проводит по лицу, шумно выдохнув. – В общем, есть одно вещество. Фентанил. Синтетический анальгетик. Сейчас это крайне редкая херня, но несколько лет назад всё было иначе. Его тогда начали массово возить из Китая, и у нас его было просто валом. Да его сначала вообще чуть ли не бесплатно раздавали! – вдруг восклицает он. – И, ясное дело, народ брал — тогда ещё никто особо не понимал, что это крайне опасная херня, и халява не стоит такого риска. При этом эта дрянь ещё и по сути беспонтовка — от неё даже кайфа нет, только размазывает, а затем вырубает. Смысл вообще… – Так ты сам кололся что ли? – поражённо перебивает Хаджиме. – Когда? Почему я ничего не знал? – Ну, это было давно, ещё до нашего знакомства. – И на собраниях ты ничего об этом не рассказывал. – Ты тоже много чего не рассказывал, – парирует Тоши. – К тому же это не относилось к моей проблеме с метом. Хотя, – на секунду прижимает он палец к губам, – если так подумать, то являлось её источником. Ладно, в общем, это было больше пяти лет назад. Мы с моим бро тогда были юные и безбашенные, а денег особо не было, вот и упарывались всем, что попадалось под руку. В основном то были производные амфетамина и прочая курительно-нюхательная синтетика, и хорошо бы ей всё и ограничилось, но как-то раз попал нам в руки пакетик фентанила. Там было около двадцати миллиграммов, что даже на одну дозу по меркам того же героина не тянет, но с фентанилом этим можно было месяц убиваться, при этом стоило это всё как несколько доз герыча, – с грустной усмешкой вспоминает он. Хаджиме внимательно слушает неожиданное признание. – Ну и, короче говоря, двинул я эту хуйню разок, и как-то мне не зашло от слова совсем. Как я уже говорил, меня тупо развезло, затем стошнило и через пару часов уже отпустило. А вот мой братан решил попробовать ещё раз, а затем ещё и ещё, и через пару недель уже плотно подсел. Вообще по-хорошему надо было мне эту дрянь незаметно от него смыть в унитаз, мне всё равно этого дерьма не жалко было, но хорошие идеи всегда приходят слишком поздно, – с кривой улыбкой, от которой становится не по себе, добавляет Аоки. Всё ещё не понимая, что ему хотят сказать этим рассказом, от интонаций в голосе друга Коко накрывает необъяснимое беспокойство. – Ты, наверное, уже задался вопросом, почему я об этом вспомнил? – словно прочитав его мысли, спрашивает тот. – Да потому что руки у твоего розовласки выглядели точь в точь как у моего друга. Не так как у Юми, а она сидела на героине почти год. Да и сама она рассказывала, что принимала раз в два-три дня и этого хватало. Братан же мой, Хиро, спустя пару месяцев стал колоться по нескольку раз в день, потому что отпускало быстро, а потом и вовсе стал мешать. В смысле мешать с другими веществами, – поясняет Тошихико, заметив, как он непонимающе заморгал. – Один раз вот намешал фен со снотворным и едва не отъехал в уголке во время одной тусовки. К счастью, кто-то тогда сообразил и вызвал скорую, которая его и откачала. Повернувшись, Тоши крайне серьёзно смотрит на него. – Слушай, я не уверен, что стоит рассказывать дальше. Это неприятная история, на самом деле неприятная. – Неважно. Я хочу знать, – выдавливает из себя Коко, с трудом проглотив противный комок в горле. – Хорошо, но если что я тебя предупреждал. Запустив пальцы в густые каштановые пряди и двумя руками зачесав чёлку назад, он откидывается на стену. – Это было в конце июля, на третий день летних каникул, – начинает своё повествование Тошихико. – У Хиро тогда только что родители уехали, и мы решили зависнуть у него. Заказали пиццу, включили телевизор. Спустя какое-то время позвонили в домофон, и я пошёл забирать нашу пиццу. Потом возвращаюсь — а он там уже дозняк себе варит, – закатывает глаза друг. – На тот момент он торчал на этом уже около полугода, и я давно перестал его лечить, поняв, что меня всё равно не слышат. Вот и тогда я тоже не стал ничего говорить — всё и так уже было сказано, только с каким-то пассивным раздражением смотрел на всё это. Чуть позже мне позвонила подружка, и я ушел трындеть с ней на балкон. Пока болтал с ней, покурил. Не сигу — косяк. Меня слегка развезло, и вот сижу я на балконе обкуренный, вокруг тепло, но не жарко, где-то во дворе на деревьях стрекочут цикады, – прикрыв глаза, мечтательно вспоминает Тоши. – Было так хорошо и спокойно, что так бы и сидел там целую вечность. Несмотря на, казалось бы, ничем особо не примечательные подробности, по коже почему-то пробегает неприятный холодок. – Однако вскоре мне захотелось жрать — я же покурил, сам понимаешь, и я решил сходить за пиццей. Выхожу я, значит, в гостиную, а Хиро там… Не дышит уже, – запнувшись, договаривает он. – И вид у него был почти как у розовласки пару часов назад: такой же белый и губы синие, – добавляет он едва заметно дрогнувшим голосом. Воображение услужливо рисует в голове картину, что было бы, вернись они чуточку позже, и Хаджиме резко ощущает, как грудь болезненно сдавило. – Пока я там цикад слушал, он в соседней комнате задыхался, – вдруг обернувшись к нему, почти горячечно выпаливает Тошихико, и Коко поражённо распахивает глаза — он ещё никогда не видел его таким. Не в силах произнести ни слова, он тянется к плечу друга, намереваясь успокаивающе положить на него руку, но тот резко отворачивается, и ладонь падает ему на спину. Вздрогнув, Тоши поникает, опустив плечи. – На самом деле я понятия не имею, что именно там произошло, – с теперь уже вполне обычной невозмутимостью продолжает он свой страшный рассказ, – но чтобы не сойти с ума, до сих пор убеждаю себя, что он просто заснул и перестал дышать. Чувствуя, как ему и самому вдруг стало трудно дышать, Хаджиме ослабляет ворот рубашки. – Знаешь, а я ведь тоже, как и ты, грыз себя за то, что не смог спасти, только в отличие от тебя, я действительно должен был это сделать. Чёрт, да я просто обязан был его спасти, но в тот день я, так же как и ты сегодня, ничего не понимал и не знал что делать, только бегал и суетился. У меня вообще был такой хаос в голове, что я едва догадался вызвать скорую, зато когда она приехала, злился на врачей, якобы это они опоздали, а ведь на самом деле всё было из-за меня, – сжав руки в кулаки, говорит Тошихико. – Если бы я тогда не ушёл и не оставил друга одного, если я бы поинтересовался, что делать при передозировке, если бы вообще тогда выкинул тот порошок — в общем, одни «если». На несколько секунд он замолкает, сжав губы, и на его лице написано безграничное сожаление. – А хуже всего было потом смотреть в глаза его родителям, – продолжает он свой монолог. – Видимо поняв по моим рукам, что я не колюсь, они решили, что я ничего не знал о том, что их сын принимает. Они утешали меня, убеждали, что я ни в чём не виноват, в то время как я прекрасно знал, что это не так, но никак не мог решиться их разубедить. Да, мне было убийственно тяжело слышать их утешения, но куда невыносимее было бы услышать с их стороны обвинение, – признаётся Тоши. – С того момента меня вообще ужасно мучила совесть, и я всё время курил, но это не помогало. Больше всего я желал, чтобы всё это, наконец, закончилось, но никак не решался наложить на себя руки. А это ведь в чём-то даже смешно, то, как я боялся умереть — я ведь и живым-то себя не особо ощущал, – с привычно весёлыми нотками в голосе заявляет он, дёрнув уголком рта в некоем подобии улыбки. Вновь перестав слышать голос друга и словно бы очнувшись ото сна, Коко вдруг замечает, что последние пару минут нервно теребит полу своего пальто. – Ну и возвращаясь к совести, – подхватывает ненадолго упущенную мысль Аоки. – Я всё время курил, пытаясь как-то её заглушить, а мать мне каждый день на этот счёт мозг выедала. При каждом удобном случае она вздыхала и спрашивала непонятно у кого, за что ей такой сын-наркоман. Она всё никак не могла понять, что я потерял, по меньшей мере, часть себя... В таких условиях я непонятно как окончил школу, и, как ты знаешь, никуда не поступил, за что и огрёб от родителей, став для них не только наркоманом и позором семьи, но ещё и непроходимым тупицей, после чего не выдержал и свалил из дома. Ну а дальше уже началась та сумасшедшая жизнь с соседом-метамфетаминщиком. Так, короче, я это всё к чему, – хлопнув в ладоши, резюмирует Тошихико. – Лучше бы розовласке реально сидеть на героине, потому что если он в действительности фентанил юзает, то это полный пиздец. Закончив свою речь, он, тряхнув волосами и прикрыв лицо чёлкой, опускает голову на сложенные в замок руки. Коко же добрых полминуты молчит, прикрыв рот ладонью и переваривая услышанное. – Чёрт. Прости, что тебе пришлось всё это вспомнить, – вымучивает он, наконец, бессмысленное извинение, так и не найдя, что ещё сказать. – Да не бери в голову, – отвечает Тоши, не поднимая головы. – Мне даже стало чуточку легче. До этого я никому не рассказывал таких подробностей. – Что ж, у нас сегодня прямо-таки день признаний, – с грустной улыбкой говорит Хаджиме. – Я ведь тоже ни с кем толком не делился… Кстати, ловко ты разграничил своё прошлое, – отмечает он следом. – Скрыл такое и ведь ни в чём не соврал. – Ну, я же как никак наркоман, а врать и недоговаривать — наш профессиональный навык, – отшучивается друг, распрямившись и откинувшись на стену. Усмехнувшись, Коко тоже прислоняется к стене и закрывает глаза. Вскоре рядом слышатся шаги — это снова появляется дежурный врач, и ему, наконец, разрешают пройти в палату. На мгновение замерев на пороге при виде неподвижно лежащего Харучиё, он тихо, боясь его потревожить, подходит к кровати. Кажется, целую вечность он словно околдованный разглядывает обращённое в его сторону лицо, и всё никак не может насмотреться на эти длинные ресницы, аккуратный правильный нос, изящные тонкие губы и даже на эти шрамы. Интересно, с какого момента шрамы, которые пять лет назад откровенно пугали его, вдруг стали казаться такими привычными, такими родными, такими… Красивыми? Скользнув взглядом ниже, на шею, он тут же жалеет об этом, вновь рассмотрев все эти отвратительные синяки и гематомы и приметив на левой ключице покрывшееся коркой красное пятно, похожее на сигаретный ожог. Чувство вины за то, что допустил это, снова начинает грызть его изнутри. Настойчиво гоня от себя мысль о том, что скрывается ниже, под больничной рубахой, он опускает взгляд вниз, на развёрнутую ладонью вверх правую руку. На ней нет следов от уколов, однако тонкое запястье сизыми змеями обвили полосы, какие могли остаться, только если его к чему-то привязывали. Значит, Хайтани действительно похитил Хару и держал как собаку на цепи. Проклятый ублюдок. Ему это с рук не сойдёт. Едва ли не трясясь от злости, он в попытке успокоиться проводит кончиками пальцев по мягкой прохладной ладони Харучиё, и прикосновение к ней действительно успокаивает. Он словно во сне медленно водит пальцами по его запястью вверх-вниз, доходя до воткнутого в нежную кожу катетера и спускаясь обратно. Заметив, как зашевелились только что расслабленные пальцы, он поднимает голову, натыкаясь на печальный взгляд. Коко рассеянно улыбается Хару, а тот, как-то почти виновато посмотрев на него, переводит взгляд в сторону. Подтащив к кровати стоящий у стены табурет, он садится и накрывает своей ладонью его руку, ободряюще потирая её большим пальцем, тем самым как бы призывая Санзу выговориться. Тот упорно молчит, и Хаджиме первым решается разорвать царящую в палате тишину. – Если не хочешь, можешь ничего мне не рассказывать. Скажи мне, пожалуйста, лишь одну вещь: это его рук дело? Затравленно глядя на него, Хару несколько секунд судорожно хватает ртом воздух и, резко зажмурившись и страдальчески сведя брови, отворачивается, пряча лицо и сотрясаясь в беззвучных рыданиях. – Тихо-тихо. Всё хорошо, – успокаивающе сжимает он дрожащую ладонь. – Такого больше не повторится. Я этого не допущу. Так и не решаясь отпустить его руку, Коко ещё долго сидит рядом с ним. Всё это время Санзу молчит, похоже, действительно не желая говорить о произошедшем. Впрочем, он и не настаивает, лишь молча поглаживает его руку. – Я видел реку, – после длительного молчания всё-таки говорит Хару. – Реку? – недоумевающе переспрашивает он, словно очнувшись ото сна. – Санзу. – Серьёзно? – Не знаю, – пожимает плечами Харучиё. – Но реку я точно видел. Я знал, что должен её перейти, но не мог этого сделать, ведь на ней не было моста. Поэтому я шёл вдоль берега в поисках хотя бы брода, но его тоже нигде не было. А потом я вдруг упал и проснулся. Коко двумя руками обхватывает его кисть. – У тебя были галлюцинации из-за передозировки. Сейчас всё в порядке, так что не думай об этом, хорошо? Ещё раз пожав плечами, Хару отворачивается к окну и закрывает глаза. Всё так же держа его за руку, Хаджиме мрачно разглядывает покрытую синяками шею, всё больше наполняясь ледяной решимостью исполнить задуманное. – Я пойду, – в конце концов, говорит он, поднимаясь. – Мне надо кое с чем разобраться. Харучиё, погрустнев, закусывает губу. – А ты, пожалуйста, дай согласие на госпитализацию. Только до завтра. Утром я вернусь и заберу тебя домой, – ободрительно заверяет Коко и, чуть подумав, добавляет: – Обещаю. Санзу чуть кивает головой, не оборачиваясь и не глядя на него. Вдруг поддавшись какому-то странному порыву, он наклоняется над кроватью и, двумя руками обхватив Хару за щёки, разворачивает его лицо к себе и нежно прикасается губами к его лбу. Следом быстро отстранившись и на прощание крепко сжав тонкую руку, он, не оглядываясь, идёт к двери, зная, что если сейчас обернётся, то ни за что не сможет уйти. В коридоре он с удивлением находит друга, задремавшего на скамейке, подложив куртку под голову. Коко был уверен, что он давно свалил или, по крайней мере, ждёт в машине. – Эй, вставай, – наклонившись, трясёт он его за плечо. – Хватит дрыхнуть. Что-то проворчав себе под нос, тот медленно поднимается, принимая сидячее положение. – Неужто закончил свои телячьи нежности? – насмешливо интересуется Тоши, всё ещё потирая глаза. Не удержавшись, Хаджиме снова переводит взгляд в сторону палаты, где лежит Харучиё. Ему страшно уходить. Страшно снова оставлять его без присмотра. – Да не переживай ты так, ничего с ним больше не случится, – заметив его беспокойство, успокаивает его друг. – Здесь ему убиться не дадут, да ему и нечем. Коко неуверенно кивает. Ему действительно очень хочется в это верить. – Подбросить тебя домой? Тебе бы отдохнуть не помешало… – Потом отдохну, как всё закончу, – помотав головой, заявляет он. – Подбрось обратно в офис. У меня там осталось незаконченное дело. – Как хочешь. Кажется, исчерпав на сегодня свой лимит бесед, он всю дорогу до офиса молча разглядывает освещённые разноцветными огнями улицы вечернего Токио. – Ну и денёк выдался, – припарковавшись у входа в офисное здание, первым нарушает молчание Тоши. – А я вообще-то планировал съездить на Одайбу, накуриться с видом на Радужный мост и встретить там закат, – со смешком признаётся он. – Извини, что так вышло, – виновато бормочет Коко. – И кстати об этом, – тут же оживляется он. – Не подкинешь ещё травы? – Ты чё, уже всё сдолбил?! Да ты ёбу дал, братан. – Да что?! Ты сам сказал, что там всего три грамма! И мне было плохо, а стресс вреден для организма, – невозмутимо заявляет Хаджиме, показав язык. – А трава полезна? – подняв бровь, интересуется Тошихико. – Слышь, тебя там нарколог что ли укусил, пока ты меня ждал? Весело фыркнув, тот протягивает руку к бардачку. – Тебе сегодня в который раз повезло. Поблагодари за это вселенную, – говорит он, демонстративно открывая перед ним бардачок. – Нихуя себе. Да тут лет на десять будет, – оторопело произносит Коко, глядя на лежащую в нём кучу наполненных травой разного вида зип-пакетов. – И ты возишь всё это в бардачке? Тоши недоумённо смотрит на него. – А где ещё мне это возить? Предлагаешь переложить в багажник? Поняв, что сморозил дикую глупость, он бьёт себя рукой по лбу и вдруг начинает неистово смеяться, отчего его стремительно отпускают остатки нервного напряжения, уходя из тела вместе с этим дебильным полуистерическим смехом. – Бери тот, что на тебя смотрит, – говорит Тошихико, когда он, наконец, заканчивает ржать. Присмотревшись к содержимому бардачка и приметив пакетик с крупными красивыми соцветиями, Коко уверенно вытаскивает его. Спрятав пакетик в карман пальто, он достаёт бумажник и, вытащив из него пятитысячную купюру, протягивает её другу. – Убери, – скривившись, просит тот. – Прошу, возьми. Оно ведь тебе не даром досталось, – кивает он на содержимое бардачка. – Да и должен же я хоть как-то тебя отблагодарить за то, что ты сделал. Ты ведь сегодня, по меньшей мере, спас мой рассудок. Или, я бы даже сказал, душу. – Тогда тем более не возьму. За спасение души надо благодарить чем-то душевным. Например, прекрасно подойдёт что-нибудь шотландское односолодовое десятилетней выдержки. – Понял, – усмехается Хаджиме, убирая деньги. – Будет при следующей встрече. – Тогда до неё. Я напишу тебе, что узнаю про заместительную терапию. – Спасибо, буду ждать. – И ещё кое-что, – привлекают его внимание, когда он уже открывает дверь. – Повнимательнее следи за розовлаской, – почти настоятельно просит Тоши. – Не хочу больше видеть тебя таким, как сегодня. Кивнув ему, он выбирается из машины. Вернувшись в штаб в необъяснимо хорошем расположении духа, Коко начинает серьёзно сомневаться в своей затее. Однако вспомнив расцвеченную сизыми пятнами шею и истерзанные руки и вновь разозлившись, он принимается за разбор имеющегося у него компромата. Он долго выбирает подходящую для слива информацию. Информацию, что усадит за решётку Хайтани, но не повредит остальным. У него много чего есть на братьев, если не вообще всё — они ведь сами любезно предоставили ему свою документацию, но некоторую инфу сливать объективно опасно. Конечно, за наркоторговлю они загремят сразу и надолго, но с другой стороны, если к делу подключится Госнаркоконтроль, может начаться серьёзное расследование, которое затронет всех. Так что пусть лучше их по-тихому взъебут за отмывание. Стукач ли он? Кто-то скажет, что да. Но он предупреждал, и к нему не прислушались, а значит, он лишь претворяет свою угрозу в жизнь. Окончательно развеяв свои сомнения, Коко решительно выгружает и печатает все имеющиеся у него данные о липовых сделках одной из подставных фирм братьев Хайтани, собирает их в большой конверт и вечером по пути домой отправляет его на адрес главного полицейского управления Токио.