Пятьдесят оттенков розового

Открыв глаза, Санзу видит над собой белый потолок. Наверное, он упал и ударился головой. Вдруг над ним нависает девушка в белом халате, следом воткнув что-то в его руку. Стало быть, он в больнице, но как он здесь оказался? Хару изо всех сил пытается вспомнить, что произошло. Он неплохо помнит, как дремал в кабинете Коко, как ему резко стало плохо, и он побежал в туалет. С трудом придерживая рассыпающиеся космы, он снова блевал, когда его вдруг крепко схватили за волосы, выволокли из кабинки и, навалившись всем телом, прижали к столешнице. – Глупышка, – раздался тогда над самым ухом ласковый голос Хайтани. – Если хотел сбежать от меня, тогда не стоило сюда приходить. Надо было сразу бежать домой к своему дружку. Перед самым лицом плюхнулся ненавистный тёмно-серый футляр со шприцами. Следом Ран выкрутил ему руку, а через несколько секунд Харучиё почувствовал, как под кожу вонзилась игла, и вот по телу растеклось уже знакомое тепло. Что было дальше, он помнит смутно, но несложно догадаться, что Хайтани в очередной раз изнасиловал его и просто бросил лежать в уборной, а кто-то, должно быть, нашёл его и отвёз в больницу. Он и так давно уже грязный настолько, что и за всю жизнь не отмыться, а теперь ещё и такой позор. Больше он не вернётся в штаб. Никогда. Ещё и эти проклятые врачи всё никак от него не отцепятся. Они всё что-то хотят от него, что-то выспрашивают, а он так устал… Демонстративно отвернувшись к окну, Санзу пытается дать всем понять, что не хочет сейчас ни с кем разговаривать, и его, наконец, оставляют в покое. Думая, что ему делать дальше, он почти засыпает, как вдруг чувствует лёгкое прикосновение к своей ладони и, чуть приоткрыв глаза, видит стоящего над кроватью Коко. Значит, это он нашёл его. Что ж, ему и так уже всё известно, и может быть, помимо него больше никто не знает о его позоре… Какое-то время Хару наслаждается этой маленькой лаской, пока случайно не дёргает пальцами, давая понять, что проснулся. Хаджиме садится рядом и берёт его руку в свои ладони, выжидающе поглядывая на него, и ему вдруг ужасно хочется спрятаться под кровать, лишь бы не рассказывать о произошедшем. К счастью, Коко не мучает его расспросами, а наоборот, старается дать ему столь необходимую сейчас эмоциональную поддержку. Крепко держа за руку, он успокаивает его и уверяет, что этого больше не повторится, и Харучиё изо всех сил пытается поверить ему, где-то в глубине души, однако, зная, что это не так, ведь Ран всегда добивается своего, и если захочет, достанет его и из-под земли. После того, как Коко уходит, перед этим внезапно поцеловав его в лоб, Хару, будучи не в силах думать ни о чём ином, снова и снова прокручивает в голове то, что ему уже удалось вспомнить. Тогда, прямо перед тем, как отпустить его, Хайтани что-то прошептал ему на ухо. Кажется, он сказал, что ему очень жаль и… Попрощался? Вдруг Санзу отчётливо понимает: передозировка не была случайностью. Ран определённо пытался убить его, и у него это почти получилось. Дышать сразу же становится до боли трудно. Или в палате стало катастрофически мало воздуха, или же это страх настолько сдавил его горло и лёгкие, что просто не позволяет ему нормально вдохнуть. Вскоре у него резко повышается температура. Медики пичкают его таблетками, которые толком не помогают, а тело как горело, так и продолжает гореть в огне. От внутреннего жара ломит кости и выкручивает суставы, и Харучиё в беспамятстве мечется по узкой больничной койке, пока не падает с неё, ударившись головой. В голове звенит, а он только заливается слезами и скулит, изо всех сил прижимаясь горящей щекой к прохладному полу. Спустя какое-то время его поднимают и укладывают на кровать, затем приводят в чувство и заставляют выпить очередное лекарство. Совершенно потерявшись во времени и уже ничего не соображая от жара, Хару только болезненно стонет, в муках извиваясь на койке, понемногу придя в себя лишь к полуночи. Ночью он не может уснуть: ему то и дело мерещатся жуткие звуки и шорохи, свет уличного фонаря и колыхание деревьев за окном раз за разом рисуют тенями на стенах и потолке человеческие силуэты, а периодически раздающиеся где-то в коридоре шаги кажутся шагами Рана. Его не отпускает параноидальный страх, что этот проклятый ублюдок вот-вот зайдёт в палату и завершит начатое, и он так и умрёт здесь, больше никогда не увидев Коко. Он ни в коем случае не может этого допустить, поэтому, ни на секунду не позволяя себе расслабиться, всю ночь внимательно следит за дверью. Под утро Санзу всё-таки засыпает от усталости. Во сне он снова видит уже знакомый ему инфернальный пейзаж с красным небом, иссиня-чёрным солнцем и текущей чуть впереди быстрой бурной рекой, в тёмных водах которой всё так же мелькают длинные змеиные хвосты. Не в силах заставить себя проснуться, он снова зачем-то идёт вдоль русла, пока сквозь сон не чувствует прикосновение к своей ладони, отчего он испуганно подскакивает на кровати, отдёргивая руку. Немного сфокусировав взгляд, Харучиё видит сидящего у кровати Коко. С лица у того быстро сползает расслабленная улыбка. – Не бойся, это всего лишь я, – успокаивающе говорит он. – Прости, что разбудил. Бросив взгляд на висящие на стене часы, Хару с удивлением видит, что ещё нет и девяти утра. – Ты рано. – Не мог ждать дольше, – признаётся Хаджиме, чуть подавшись к нему и позволяя рассмотреть свои явно своевременно не помытые и вообще кое-как расчёсанные волосы. Харучиё резко становится ужасно стыдно: из-за него он то ночами не спит, то не находит времени даже привести себя в порядок. – Как ты себя чувствуешь? Мне сказали, что вчера вечером тебя лихорадило. – Мне было хуёво. Очень. Потом мне дали какую-то таблетку, и мне стало получше, – рассказывает Санзу, спонтанно приняв решение умолчать о том, из-за чего всю ночь толком не мог уснуть. Коко грустно кивает. – Тогда собирайся и пойдём выписываться. – А потом что? – Потом поедем тебе за лекарством. Хару победно улыбается — ему всё-таки дадут оксиконтин. Однако радость его почти сразу сменяется обеспокоенностью, ведь если Коко потом отвезёт его домой, Ран может прийти за ним снова… Вновь расстроенный, он с усилием поднимается с кровати, подходя за своими вещами к тумбочке у стены. – Ах, да, – раздается за спиной голос Хаджиме. – Я принёс тебе чистую рубашку. В твоих цветах у меня ничего не нашлось, но эта теоретически должна подойти к твоим волосам. Вот, держи, – с улыбкой протягивает он ему пакет. Санзу сразу же заглядывает внутрь, находя там оливкового цвета рубашку. Он сразу же узнаёт эту вещь — он не раз видел её на Коко. – Спасибо, – смущённо бормочет Хару, прижимая пакет к груди. Снова улыбнувшись в ответ, Коко оставляет его одного. Харучиё снимает с себя больничную пижаму, с удовольствием надевая его рубашку. На ощупь она оказывается очень приятной и мягкой, пускай и великовата ему. Интересно, Коко потом попросит вернуть её назад или же вряд ли захочет носить что-то после него? Когда он выходит в коридор, Хаджиме сидит на скамье напротив двери и читает какие-то бумаги. – Готов? Пойдём, – говорит он, поднимаясь. – Это… – заминается Хару, – мне сказали, что надо будет оплатить лечение. А у меня денег нет, и страховки тоже, чтобы хоть как-то покрыть расходы. – Об этом не беспокойся, я уже всё оплатил. От этих слов Санзу испытывает ещё более жгучее чувство стыда, ведь помимо всего прочего, что Хаджиме для него делает, теперь он ещё и напрямую оплачивает его расходы. Всю дорогу Харучиё изыскивает способ намекнуть Коко, чтобы он отвёз его к себе. Он уже почти готов прямо сказать ему, что просто боится оставаться один и нуждается в его защите, и что лишь у него сможет почувствовать себя в безопасности, как вдруг они останавливаются перед каким-то подозрительно похожим на очередную больницу зданием. Вчитавшись в висящую на фасаде надпись «Наркологическая клиника», Хару аж рот раскрывает от негодования. – Какого хера ты привёз меня сюда?! Я же сказал, что не хочу! – вскидывается он. – Я туда не пойду! Отвези меня домой! – Не кричи, пожалуйста. Помолчи немного и выслушай меня, – устало просит Коко. – Мы здесь не за тем, о чём ты подумал. Сейчас мы пойдём в больницу и зарегистрируем тебя на программу заместительной терапии. Там тебе каждый день будут выдавать лекарство, снимающее ломку. Когда будут спрашивать о подробностях твоей зависимости, скажи, что сидишь на игле уже достаточно долго, допустим, шесть месяцев, иначе тебя могут не взять на программу. Потом скажи, что вчера у тебя была передозировка, и отдай врачу эти бумаги, – впихивает он ему в руки папку. – Ну и под конец наплети чего-нибудь жалостливого. Например, что очень хочешь завязать, но не получается, и эта терапия — твоя единственная надежда. Понял? Харучиё недоверчиво смотрит на него. – Но у меня ведь даже страховки нет... И мне что, каждый день сюда ездить? – Страховка тут не нужна. Здесь вообще-то наркоманам помогают, откуда у большинства из них страховка? И раз надо ездить, значит, будем ездить. – Будем? Мы? – Да, мы, – отрезает Хаджиме. – Всё, идём. Не будем терять время. Послушно выбравшись из машины, Хару хвостиком следует за ним, борясь с острым желанием взяться за его руку. Перед самым кабинетом он всё-таки берёт Коко за руку и тянет за собой внутрь, но противный очкарик с поджатыми губами, именуемый врачом, разделяет его с ним, недовольным тоном потребовав заходить по одному. Изгнанный за порог Хаджиме ободряюще сжимает его плечо, и заталкивает его в кабинет. Отдав папку с анализами, Санзу хмуро плюхается на стул. Пока врач с пиздецки серьёзным видом читает бумаги, он молча разглядывает свои ногти. Ему категорически не нравятся это место и этот человек, запретивший им зайти в кабинет вместе. Он хочет домой. Домой к Коко. – Ну, рассказывайте, – говорит очкарик, подняв на него свои четыре глаза. – Что рассказывать? – Подробности вашей зависимости, разумеется. – Какие именно? – Как давно употребляете? – Больше полугода, – уверенно врёт Хару. – С перерывами, без? – Без. – Помимо фентанила что-нибудь ещё принимали или принимаете? – Оксиконтин. Пытался слезть, но его было слишком мало. Неожиданно на какое-то время наступает странная тишина, нарушаемая лишь постукиванием пальцев по столу. – Так, ладно, – в конце концов, говорит врач. – Я спрошу прямо: вы действительно готовы лечиться? – Ну да, а нафига ещё я по вашему сюда припёрся? – искренне удивляется столь странному вопросу Харучиё. – Чудесный ответ, – слегка поморщившись, говорит четырёхглазый. – Только вот мне он не кажется достаточно убедительным. Более того, вы ведёте себя так, словно вас уговорил на всё это и привел сюда за ручку тот молодой человек. Мне даже любую информацию приходится из вас клещами вытягивать, – с раздражающим укором произносит он. – Вы должны понять, что прохождение терапии должно быть добровольным, только тогда есть шанс чего-то добиться. Если же вас заставляют, то рано или поздно вы попросту сорвётесь, будете исключены из программы, и при этом вероятно ещё и приобретёте новую зависимость от метадона. А в своём полностью сформировавшемся виде она, уж поверьте, будет потяжелее той, что у вас уже имеется. – Блин, да мне пофиг уже реально! Я вообще вчера чуть не сдох, – заявляет Хару. – Дайте мне уже хоть чем-нибудь закинуться да я домой поеду. Едва заметно закатив глаза, врач делает глубокий вдох. – Что ж, отказать вам в выдаче лекарства по причине вашего инфантильного поведения я в любом случае не могу, так что начнём с тридцати миллилитров в день. Если этого окажется недостаточно, чтобы снять симптомы, пожалуйста, сообщите мне об этом. Угрюмо кивнув, Харучиё с интересом следит, как очкастый наливает какую-то подозрительного вида розово-красную жидкость из большой бутыли с дозатором в пластиковый стакан и ставит его перед ним на стол. Санзу нерешительно берёт стакан и откровенно боязливо подносит к лицу — наверняка это какая-то горькая гадость, как и большинство лекарств, опять же с этого станется налить ему какой-нибудь отравы. Однако на вкус она оказывается похожа на вишнёвую газировку, и он с удовольствием допивает её. – Препарат будет действовать в течение двадцати четырёх часов. Получить следующую дозу можно на следующий день с восьми часов утра до шести вечера, но во избежание неприятных симптомов рекомендую приезжать всегда в одно и то же время. Можете идти. Харучиё с невероятным облегчением покидает неприятный кабинет, а Хаджиме сразу же подходит к нему и приобнимает за плечи. – Ну что? – спрашивает он. – Четырёхглазый — заносчивая сволочь и мудак, – сперва делится самой важной информацией Хару. – Но он дал мне какой-то прикольный вишнёвый сироп. Сказал, он будет действовать двадцать четыре часа, и что надо каждый день приезжать в одно и то же время. – Хорошо, – отвечает Коко, переводя взгляд на часы. – Сейчас половина десятого, значит, будем ездить к десяти. – Ты правда будешь меня возить? – Если не буду, ты же не станешь ездить сам, я ведь прав? – Не знаю, – честно говорит Хару. – Очкарик меня выбесил, но сироп вкусный был. Я люблю вишню, – зачем-то добавляет он. Лишь усмехнувшись, Коко подхватывает его за локоть и уводит к выходу. Уже в дороге Харучиё понимает, что они едут в сторону почти прямо противоположную той, где он живёт, и в сердце появляется странная надежда. – Кажется, мы едем не в ту сторону, – с поддельным удивлением замечает он, украдкой поглядывая на Коко. – Если ты хотел вернуться к себе, то да. Но я не могу допустить, чтобы с тобой случилось что-то ещё, поэтому теперь ты будешь жить со мной, – прямо заявляет тот, позволяя маленькой искре надежды разгореться в настоящий огонёк. Не найдя что ответить, всю оставшуюся дорогу Санзу удовлетворённо молчит, запоминая путь к своему новому дому. В лифте Хаджиме вдруг крепко обнимает его, зарываясь пальцами в волосы. На секунду опешив, Харучиё быстро расслабляется и кладёт подбородок ему на плечо. Как только лифт останавливается, Коко тут же разрывает объятия. Оказавшись в квартире, Хару задумчиво топчется в гостиной, не зная, куда себя деть. Ему долгое время так хотелось снова оказаться здесь, однако теперь он лишь испытывает странную неловкость. За последнее время он принёс Коко целую кучу проблем и головной боли, а тот раз за разом неизменно помогал ему и в итоге вообще привёл жить к себе в дом. И неужели он даже ничего не попросит взамен?! Но так ведь не бывает! Харучиё привык за всё платить, и он просто не может поверить даже в саму возможность существования такой безграничной щедрости. Тем более он никогда не замечал за Коко особого человеколюбия. – Что-нибудь хочешь? – прерывает его размышления Хаджиме. Ну вот опять он спрашивает о его желаниях, а когда же, наконец, пойдут хоть какие-то требования и условия? Хотя, если подумать, с него и взять-то нечего, кроме потасканного костлявого тела. – Разве только помыться, – коротко отвечает он. – Хорошо, иди. Где ванная, помнишь? – спрашивает Коко. – Да, я найду, – отзывается Хару, уже заворачивая в ведущий в спальную часть квартиры коридор. Стянув с себя грязную одежду и безразлично бросив на пол всё кроме одолженной ему рубашки, он вешает её на свободный крючок для полотенца. Уже стоя под струями тёплой воды, Харучиё испытывает абсолютное облегчение. Так приятно, наконец, смыть с себя прикосновения Хайтани и пережитые в больнице боль и страх. На полке с банными принадлежностями стоит столько всего, что у него аж глаза разбегаются. При этом он как-то даже и не подумал спросить, что из этих средств ему можно брать, а что нельзя. Хотя если уж Хаджиме не смутила сама идея снова привести его в свой дом, то вряд ли смутит то, что он возьмёт тут что-нибудь без спроса. Помыв голову первым попавшимся шампунем, бальзам для волос он выбирает уже долго, поочерёдно открывая все бутылки с соответствующим названием и нюхая их содержимое, в конце концов, остановившись на том, что вкусно пахнет миндалём. После этого чудо-бальзама Санзу с практически детской радостью понимает, что его волосы стали настолько мягкими и шелковистыми, какими не были, наверное, никогда. Гель для душа он выбирает с запахом сицилийских апельсинов. Харучиё понятия не имеет, что это за апельсины такие, и где они растут, но пахнут они просто охуительно, и Коко точно не устоит, когда он выйдет к нему в одном полотенце на бёдрах и благоухая этим ароматом. Неизвестно как долго он отмокал под душем, но за это время в ванной появился лёгкий туман, а зеркало над раковиной и вовсе совершенно запотело. Хару тщательно протирает его, и при виде своего отражения появившаяся было уверенность в собственной привлекательности стремительно тает. С такими синяками на теле можно милостыню просить, но ни в коем случае не соблазнять... Решение, впрочем, находится быстро, и, просто прикрыв шею и ключицы ещё одним полотенцем, Санзу выходит в кажущийся после яркого освещения ванной комнаты совсем тёмным коридор. Коко всё так же сидит в гостиной, разбирая свои бесконечные документы и совершенно не замечая его. Правда с момента его ухода он уже успел переодеться в домашний халат алого цвета с золотистыми оторочками и поясом. Ему очень идут эти цвета. И покрой тоже очень идёт. Да и сам по себе он очень красивый… – Я спать пойду, хорошо? – вдоволь налюбовавшись, обращает на себя его внимание Харучиё. – Да, конечно, иди, – отвлечённо отзывается Коко. Видимо ему сейчас не до него. Расстроившись, Хару разворачивается, собираясь уйти. – А, нет, постой, не уходи! – спустя пару секунд слышит он. – Что взять на ужин? – Я ничего не хочу. – Так, Хару. Я не спрашиваю у тебя, хочешь ты ужинать или нет — ты будешь ужинать и это не обсуждается. Я спрашиваю, что ты готов съесть на ужин. Если я сейчас не услышу чётких пожеланий, то решу сам, и ты будешь есть то, что я куплю, – произносит Хаджиме совершенно неумолимым тоном, не оставляя и капли сомнения в том, что всё будет именно так, как он сказал. – Хорошо, я хочу торт, – заявляет Санзу. – Торт? В смысле целый что-ли? – Ну да, целый торт. Большой и вкусный. Коко секунду недоверчиво смотрит на него. – Ладно, торт так торт, – сдаётся он. – Но пообещай мне, что за это ты завтра поешь нормальной еды. – Обещаю, – вздыхает Хару. – Всё равно ведь не отстанешь. – Не отстану, – подтверждает его опасения Хаджиме, – пока не приведу тебя в нормальное состояние. – Я в нормальном состоянии, – надувшись, бормочет Харучиё. – Где ты в нормальном состоянии? – сварливо спрашивает Коко, подходя ближе. – Ты посмотри на себя — одни кожа да кости. Вдруг протянув руку, он щипает его за бок, и Хару, коротко вскрикнув от неожиданности, дёргается, отчего полотенце падает с плеч, обнажая уже немного потерявшие свою первоначальную яркость синяки. Резко помрачнев, Коко с болью и сожалением во взгляде смотрит на них. – Давай кремом намажу? – несколько виновато предлагает он. – Быстрее пройдёт. Санзу неуверенно кивает. Больше всего на свете он жаждет его прикосновений, но меньше всего хотел бы получить их вот так, из жалости к себе. Ни слова не сказав, Хаджиме куда-то уходит, и Хару, подняв упавшее на пол полотенце, садится на подлокотник дивана в ожидании, когда тот вернётся. Быстро вернувшись с аптечкой в руках, он ставит её на подлокотник рядом с его бедром, и ещё какое-то время роется в ней, пока не выуживает из неё какой-то тюбик. – Волосы прибери, – велит Коко, выдавливая на ладонь прозрачный гель. Харучиё послушно собирает влажные пряди в хвост, удерживая его на затылке. Тёплая рука мягко приподнимает и разворачивает его подбородок влево, скользнув при этом большим пальцем по нижней губе, отчего Хару смущённо прикрывает глаза. Через секунду почувствовав холодящее кожу прикосновение, он вздрагивает. – Больно? – сочувственно спрашивает Хаджиме. – Холодно, – помотав головой, отвечает Санзу. – Потерпи. Придерживая его голову, Коко водит ладонью по правой стороне его шеи, лёгкими касаниями нанося на всё ещё ноющую кожу прохладный гель, затем осторожно спускается ниже, к ключице, размазывая по ней остатки. Выдавив на ладонь ещё геля, он тянется к его шее с другой стороны, всё так же приподнимая и поворачивая его голову. Быстро приноровившись, он очень чёткими и уверенными движениями наносит на кожу гель, а Хару, изо всех сил пытаясь дышать ровно, старательно разглядывает потолок. От всех этих совершенно невинных ласк ему нестерпимо хочется более интимного продолжения: чтобы руки скользнули ниже, к груди, огладили её, живот, бока — всё, до чего дотянутся, а затем толкнули его спиной на диван и сорвали с бёдер такое сейчас лишнее полотенце. – Ты дрожишь, – вдруг говорит Коко, отпуская его подбородок. – Замёрз? Санзу смущённо кивает, чувствуя, как его тело, напротив, буквально пылает от всех этих прикосновений. – Тогда скорее беги одеваться, не то простынешь ещё, – говорит Хаджиме, растирая ладонями его плечи. – Одежду найдёшь на кровати. Комната та же самая, что и в прошлый раз. Всё, иди, – велит он, похлопав его по спине. Торопливо кивнув, Хару ретируется, прикрывая уже чётко обозначившийся стояк вторым полотенцем. К счастью, комнату он находит сразу. В ней самой ничего не изменилось, кроме разве что цвета постельного белья — она всё такая же необжитая, чистая и нетронутая. Забравшись на кровать, Харучиё, наконец, избавляется от мешающего полотенца. Обхватив член ладонью, он медленно поглаживает себя, фантазируя, как Коко, нависнув над ним, вплетает пальцы в его волосы и втягивает его в долгий и глубокий поцелуй, сплетает свой язык с его языком, тщательно вылизывает его рот. Затем он спускается ниже и жадно засасывает кожу на шее, заставляя её ныть от боли, и тут же зализывая, вынуждая тело трепетать от контрастности ощущений. Вот его руки гуляют по телу, сжимая, надавливая, потирая, а по груди скользит его язык, кончиком поигрывая с бусинами сосков, вот Коко прижимает его к кровати, властно разводит его ноги и проталкивает в него пальцы, раздвигая их внутри, готовя его для себя, а вот он уже заполняет его собой, прижимаясь к нему и шепча на ухо возбуждающие пошлости. Санзу почти физически чувствует жар от соприкосновения своей кожи с чужой, чувствует лёгкую щекотку от прикосновения к своей коже чужих волос и, тяжело дыша и сгорая от желания, лихорадочно двигает ладонью по члену, быстро доводя себя до разрядки. Всем телом задрожав от накатившего волной оргазма, Хару старательно зажимает себе рот, силясь сдержать так и норовящий вырваться из горла протяжный стон. Отдышавшись, он вытирает забрызганный живот и, бросив запачканное полотенце на пол, надевает лежащие на кровати штаны и футболку, закутывается с головой в одеяло и, уже совершенно вымотанный, засыпает. Когда он просыпается, в комнате уже темно. Немного повалявшись в постели, Харучиё идёт умываться. В гостиной же ожидаемо горит свет, а Коко, сидя с ноутбуком на коленях, разбирает какие-то бумаги. Санзу бесшумно подходит к нему и кладёт ладони тому на глаза. Он не видит его лица, но ладонями чувствует, как приподнимаются вверх его щёки. – Прекращай. Работать мешаешь, – раздаётся фальшиво-недовольный голос. – Ты и так весь день работаешь. – У меня в отличие от некоторых работы по горло. – От работы кони дохнут, – заявляет Хару, перелезая через спинку дивана, поленившись его обходить. Громко цыкнув, Хаджиме поворачивается к нему. – То есть я по-твоему конь? – спрашивает он, поднимая бровь. – Неа, ты — кот. А котам положено много спать и быть красивыми. Расплывшись в широчайшей своей улыбке, Коко закрывает крышку ноутбука, отставляя его на столик. – Как твоё самочувствие? – Терпимо. – Ничего не болит? – Нет вроде. – Прекрасно. Твой торт, кстати, ждёт тебя в холодильнике. И да, насчёт него: на правах покупающего я решил, что обычные торты тебе на пользу не пойдут, поэтому взял чизкейк. Надеюсь, ты такое ешь? Вместо ответа лишь просияв, Хару несётся на кухню. В холодильнике его действительно ждёт целый чизкейк, да ещё и вишнёвый. Поставив коробку с ним на стол и поспешно разорвав картонную крышку, он хватает ложку и, неаккуратно отломив ей слишком крупный кусок, рукой запихивает его в рот. Почти сразу после этого на кухне появляется Коко, и Харучиё замирает, вытаращившись на него и всё так же продолжая жевать. – Доволен? – спрашивает Хаджиме, на что он только кивает, не имея возможности говорить. – Чай, кофе будешь? – Фофе, – с набитым ртом мычит Хару. Улыбнувшись чему-то своему, Коко включает кофемашину. Дождавшись, когда она прогреется, он включает кофемолку, а Санзу, увлечённо наблюдая за его действиями, снова и снова набивает рот чизкейком. Во все стороны летят крошки, а вишнёвое желе стекает по подбородку прямо на стол, но он не обращает на это внимания — ему слишком вкусно. – Сливки, сахар? Харучиё согласно трясёт головой. – И сливки, и сахар? – уточняет Хаджиме. – Угу, – снова мычит он. Когда на столе появляются сахарница и две небольших чашки, Хару пододвигает одну ближе к себе, сходу кладёт в неё три ложки сахара, размешивает, пробует напиток на вкус и в итоге добавляет ещё две. – У тебя ничего не слипнется? – подняв бровь, интересуется Коко. – А должно? – удивляется он. – Не знаю. Ты мне скажи. Потом, когда съешь всю эту кучу сахара, – окидывает тот взглядом лежащий перед ним чизкейк и примостившуюся рядышком чашку кофе. – А ты сам-то есть не будешь? – недоумённо спрашивает Санзу, наскоро прожевав очередной кусок. – Я поел, пока ты дрых. – А чизкейк не хочешь? – У тебя что, совесть проснулась? – насмешливо любопытствует Хаджиме. – И да, вообще-то хочу. Харучиё молча пододвигает разворошённую коробку на середину стола, показательно предлагая ему присоединиться к уплетанию чизкейка. И он присоединяется, вытащив ложечку из его чашки. Как и он сам, Коко ест быстро, но в отличие от него, небольшими кусочками и аккуратно. Съев около четверти, он берётся за свой уже слегка остывший кофе. Глядя на его идеально чистую половину стола, Хару чувствует себя самым настоящим свином, заляпавшим стол, себя и даже пол под собой. Подняв же на Коко виноватый взгляд, он с удивлением обнаруживает в его глазах вовсе не отвращение, а почти влюблённое умиление. – Ты меня поцеловал, – заявляет Санзу, доев чизкейк и принимаясь за свой не такой уж и сладкий, по его мнению, кофе. Коко нервно встряхивает головой. – Неправда! Не было такого! – вспыхивает он. – Я просто делал тебе искусственное дыхание! Это было необходимо! – Да не тогда. Сейчас. Мы, можно сказать, ели из одной тарелки и обменялись слюнями, следовательно, мы поцеловались, – довольно поясняет Харучиё, игриво склонив голову к плечу. – Прости. Не думал, что… – начинает Хаджиме. – Давай всегда есть из одной тарелки, – прервав его, предлагает он. Раскрыв рот, тот оторопело таращится на него. Какой же он милый в своём неумении скрывать чувства. Теперь ему окончательно всё стало понятно. Осталось только выяснить, как заставить его признаться в этих чувствах хотя бы самому себе. – Тебе неприятно меня целовать? – в лоб спрашивает Хару. Перестав глупо пялиться, Коко чуть поворачивает голову, инстинктивно пытаясь спрятать покрасневшее лицо под передними прядями волос. – Нет, конечно же, нет, – мямлит он. – Но… – Тогда целуй, – снова прерывает его Харучиё. Став совершенно пунцовым, Хаджиме резко оборачивается к нему, несколько секунд хлопает ресницами, после чего как ужаленный вскакивает из-за стола и постыдно сбегает с кухни. Интересно, как он может быть одновременно таким ответственным и надёжным, и в то же время таким… Трепетным? Допив кофе и кое-как размазав тряпкой по столу разлитую вишнёвую жижу, Санзу выходит в гостиную, где находит как струна напряжённого и сосредоточенно читающего какой-то документ Коко. Не поднимая головы, тот бросает на него короткий взгляд исподлобья, тут же вновь утыкаясь в свои бумаги. Делая вид, что направляется к себе, он демонстративно проходит мимо, а затем резко поворачивает, оказываясь у него за спиной. Заглянув в документ, Хару замечает, что тот держит его вверх ногами, и, расплывшись в довольнейшей улыбке, обходит диван и забирается на его противоположный край, поджав под себя ноги. – Ты же вроде ушёл? Или решил ещё поиздеваться? – сердито спрашивает его Коко, резко откладывая документ в сторону. – И надеюсь, ты там прибрался? Хитро улыбнувшись, Харучиё без слов придвигается к нему, и, свернувшись в клубочек и ткнувшись макушкой в бедро, закрывает глаза, слушая мерный стук клавиатуры и шорох бумаг. Чувствуя, как чужая ладонь мягко ложится на его волосы, поглаживает их, вплетает в них пальцы, он потихоньку засыпает.