the instinctual gravitation toward warmth

      Когда телохранитель Кима, который следил за Че, сообщает, что он вошел в клуб, Ким выходит из студии, не сказав Понду ни слова. Понд относится к нему снисходительно, после того, как их небольшой односторонний разговор накануне обнажил разбитое сердце Кима, поэтому он не пытался помешать ему уйти прямо сейчас. Все равно уже поздно, а они работали весь день.       Этот клуб Ким знает — несколько лет назад он провел в нем больше, чем положено вечеров, и до сих пор проводит в нем изрядное количество времени, но уже по делам. Семья Кима не владеет этим местом, но у них сделка с владельцами, и все наркотики, продаваемые в этих стенах, поставляются Терапаньякунами.       Вышибала знает Кима и едва смотрит на него, когда тот проходит через дверь.       Требуется минута, чтобы найти Че. Он выглядит совсем по-другому, с синими волосами, разделенными на прямой пробор и обрамляющими лоб, в белой майке и висящей на шее цепочкой, Ким уверен, что этих вещей не было у Че до сегодняшнего дня.       Порче за столиком в задней части клуба, в окружении незнакомых людей. Ким узнает только одного из них, он был с Че на дне открытых дверей.       Даже в таком наряде Че выглядит неуместно. С того места, где Ким стоит, он видит выражение лица Че с каждым глотком, который он делает из своего стакана.       Ким не сводит с него глаз, когда он подходит к барной стойке и садится.       Какое-то время Ким просто наблюдает. Бармен оставляет попытки продать ему напитки после первого получаса. Всех, кто приближается к нему, прогоняют одним мимолетным взглядом.       А потом парень рядом с Че достает из кармана пакетик и размахивает им перед его лицом.       Ким мгновенно вскакивает на ноги, не обращая внимания на людей, которых он расталкивает плечами, когда идет через танцпол.

———

      — Ты гребаный лицемер!       Шаг назад, который он делает, непроизвольный, как будто пытается сохранить равновесие после удара. Ким думает, что удар был бы менее болезненным. Такое чувство, что из груди вышибло весь воздух, а сердце провалилось в желудок.       — Че…       Ким знает, что заслуживает этого, но от этого боль не становится меньше.       С той ночи Ким в своей квартире изо всех сил старался подавить себя отрицанием. Работа, на которую отец отозвал его в ту ночь, была хуже, чем большинство других — хотя Ким был не уверен, что хуже только из-за того, что его утащили от блаженного тепла Че и втянули в кровавую драку. Ким настолько отвлекся, что пропустил удар, и это очень не вовремя вывело его из равновесия и дезориентировало. В тот момент, когда упал последний человек, нож в руке Кима со звоном упал на пол, он развернулся и побежал. Снова как ребенок, все еще боящийся чувства вины, которое будет преследовать его.       Ким не знал, что Че все еще там, когда он вернулся в свою квартиру. Ким его не заметил. Ким должен был заметить — его учили этому. Его учили постоянно быть начеку, быть бдительным, осознавать каждый риск и прислушиваться к каждому вздоху в комнате.       Но он был слишком не в себе, и единственное, о чем он думал, — это ожидающие его наркотики и облегчение, в котором он так отчаянно нуждался.       И Че все это видел.       Сейф, пистолет, наркотики и Кима. В его самой уязвимой, самой отвратительной форме.       Ким пытался притвориться, что ничего не произошло. Он не поднимал эту тему, и, к счастью, Че тоже.       Но, конечно, Че не отпустил тот случай, не забыл.       Ким не может заставить себя посмотреть ему в глаза. Он тот, кем и является — кем всегда будет, для Че точно. Просто бывший придурок-наркоман. Ким знает, что не заслуживает большего.       Ким кивает себе и Че, разворачивается и уходит, чувствуя себя так же, как тогда, когда убегал от поножовщины.       Убегая от резни, которую он устроил. Всегда убегал, но ему никогда не удавалось спастись.       Ким посылает телохранителя, выставленного снаружи, в клуб с приказом следить за Че, пока тот не уйдет, а затем садится в машину и нарушает дюжину правил дорожного движения, пытаясь быстрее добраться домой.       Ким берет слишком много.       Ну, не слишком много — ровно столько, сколько он обычно принимает, — но глотает эти таблетки, запивая виски прямо из горла, хотя и знает, что смешивать опиоиды с алкоголем — самая ужасная идея. Для Кима алкоголь — почти всегда ужасная идея. Он редко бывает счастливым пьяницей.       Он проводит ночь, мечась между гневом, эйфорией и отчаянием. В один момент он был счастливей, чем когда-либо; в следующий миг — рыдал на полу ванной с привкусом желчи в горле; в следующий, после того, как он нашел еще один полароид, оставленный Че, швырял все, к чему прикасался, на пол, в стену, наблюдая, как бьется стекло и разлетается дерево. Ким чувствует себя не в своей тарелке, взбалмошным. Он хочет сжечь весь комплекс дотла — превратить весь мир в пепел и похоронить себя в нем.       Его имя никогда не ощущалось как нечто большее, чем просто кандалы, как пятно. Ким был рожден, чтобы быть диким питомцем своего отца, и он никогда не сможет освободится от этих цепей.       Он больше не хочет быть Кимом.       Ранним утром он падает в обморок на полу в кухне, в руке у него все еще нераспечатанная бутылка воды, за которой он и пришел.       Ему снятся электрошокеры, прижатые к его коже, руки и цепи вокруг горла и тяжелые ботинки на ребрах. Ему снится лицо отца, его приторная улыбка. Ему снится скрюченная фигура Че, клетчатая плитка, на которой он стоит на коленях на слишком знакомой «шахматной доске».       Проснуться — это немалый подвиг. Эффект приходит волнами, Киму требуется какое-то время, чтобы прийти в себя достаточно, чтобы осознать, где он находится и что вообще произошло. Он использует барный стул и островок с мраморной столешницей, чтобы выпрямиться, моргая из-за яркого дневного света, который наполняет комнату. Во рту сухо, как в пустыне, а головная боль, которую Ким испытывает, словно раскалывает голову надвое. Прислонившись лбом к холодной столешнице, он с минуту пытается взять себя в руки.       Часы на плите показывают тринадцать тридцать — целых двадцать четыре часа с тех пор, как Ким что-то ел в последний раз. Мысль о еде вызывает у него волну тошноты, но он понимает, что если не поест в ближайшее время, то почувствует себя только хуже. Однако сейчас его приоритет — принять душ.       Ким медленно пробирается по пентхаусу, осматривая беспорядок. Он находит телефон на полу в гостиной рядом с кофейным столиком. Экран треснул, но работает, когда он нажимает кнопку «Домой».       На экране высвечивается немало пропущенных звонков от Понда.       Со вздохом, держась рукой за голову, Ким перезванивает.       — Ким?       — Да.       — Ты сможешь прийти на встречу, назначенную на три? — спрашивает Понд. Кажется, он уже знает ответ.       — Я… — Ким сухо сглатывает, — не думаю.       В его голосе что-то не то. Что-то слишком грубое и сломанное. Понд на мгновение замолкает.       — Я сейчас приду. Тебе что-то нужно?       Оглядев свою квартиру, Ким чуть не отказывается от его компании. Но Понд уже видел его в худшем состоянии, но еще есть строго сформулированное соглашение о неразглашении с подписью Понда, и, как бы он ни не хотел этого признавать, Понд помогает Киму нести ответственность. Он не может провести остаток дня, кайфуя, если придет Понд.       — Еда? — слабо предлагает Ким.       — Ладно. Не делай никаких глупостей в ближайшие полчаса.       Ким этого не делает. Он принимает душ, достаточно горячий, чтобы кожа на плечах порозовела и немного утихла боль в шее и спине, а затем переодевается в футболку и спортивные штаны. Волосы все еще свисают влажными прядями вокруг лица, когда звонит домофон, и швейцар в вестибюле объявляет, что прибыл Понд.       Понд протягивает пакет с едой, когда Ким отступает от двери, чтобы впустить его, и молча уходит на кухню, пока тот рассматривает открывшуюся перед ним картину.       По полу разбросаны осколки стекла. Понд не снимает обувь и делает осторожные шаги, следуя за Кимом.       — Мне вызвать клининг?       — Нет.       — Врача?       Ким бросает скучающий взгляд на Понда на другом конце островка, прежде чем сесть и заняться едой. Большая миска с отварным мясом все еще дымится, когда Ким убирает крышку.       — Я уберусь сам, только позже, — говорит он, проглотив содержимое ложки.       — Ким…       — Если ты пришел сюда только для того, чтобы прочитать мне лекцию, то ты можешь идти, — перебивает Ким.       — Что случилось с тем мальчиком? — вместо этого спрашивает Понд. Это… Ничуть не лучше, чем лекция.       — Че, — все равно поправляет Ким, потому что, услышав слова «этот мальчик», начал казаться отстраненным и каким-то неправильным.       — Хорошо, что случилось с Че? — говорит Понд.       — Моя семья разрушает все, к чему я прикасаюсь, — отвечает Ким, сардонически улыбаясь, — его похитили в качестве приманки, а потом отец угрожал мне им, и теперь Порче ненавидит меня, и это все моя вина, а его брат либо слишком эгоистичен, либо слишком глуп, чтобы забрать Че и смотать куда подальше.       — Ты расстался с ним?       — Я не хочу, чтобы он стал еще одной пешкой моего отца, — объясняет Ким, — я отказываюсь быть причиной, по которой он пострадает.       — Если бы мир только знал, сколько любви хранит загадочный Wik в своем сердце, — дразнит Понд, не обращая внимания на пристальный взгляд Кима. Попытка поднять настроение не увенчалась успехом. Понд снова оглядывает комнату, а затем говорит:       — Разве он не еще одна из пешек твоего отца? Посмотри на себя. Твой отец запугал тебя, и ты расстался с ним, теперь ты более уязвим и восприимчив к манипуляциям, чем когда-либо, тебе так не кажется?       — Я… Я не…       Ким не думал об этом в таком свете, и теперь, в тишине, которую слова Понда оставляют позади, он чувствует, что тонет. Он сыграл на руку Корну?       — Ким, эй, тебе нужно дышать.       Проходит минута, прежде чем Киму удается сделать несколько судорожных вдохов. Понд смотрит на него через столешницу с жалостью в глазах. Ким даже не может злиться на него, потому что он прекрасно понимает, как жалко выглядит сейчас. Он слишком устал, чтобы сопротивляться.       — Мы больше не будем об этом говорить, — говорит Понд, и Ким благодарно смотрит на него, — вот что мы собираемся сделать. Ты доешь и выпьешь немного воды, потом я помогу тебе убраться. Я останусь здесь до конца дня. Мы ознакомимся с твоим расписанием на месяц и посмотрим, не нужно ли нам что-нибудь изменить. И я хотел бы поговорить с тобой о том, чтобы получить профессиональную помощь, но я знаю, что ты не собираешься меня слушать, поэтому я не уверен, что стоит пытаться.       — Мне не нужна помощь, — немедленно возражает Ким. Понд закатывает глаза, — я пережил пытки, не нуждаясь в помощи. Так зачем мне помощь с всего лишь разбитым сердцем?       — То, что ты можешь сказать о том, что тебя пытали, не моргнув глазом, — именно та причина, по которой тебе нужна помощь, придурок. Подобные вещи — не заканчиваются просто так, когда прекращается насилие. Для тебя это никогда не заканчивалось, да?       Уже не в первый раз за сегодняшний день слова Понда лишают Кима дара речи.       Это никогда не кончается. Ким переживает это каждую ночь, и голос отца эхом отдается в его снах, — если ты не выдержишь — ты покойник, если ты не можешь этого выдержать, то тебе лучше умереть, — и сладкое, как сахарин, — когда-нибудь ты поблагодаришь меня за это, когда тебе понадобятся навыки, которым я тебя учу.       И насилие никогда не прекращалось, даже когда Кима сочли достаточно сильным и подготовленным ко всему. Теперь это он причиняет боль.       Ким слишком долго молчит. Его отсутствие реакции слишком красноречиво, а взгляд Понда слишком нежен. Ким прочищает горло.       — Все, кроме работы, запрещено до конца дня, — говорит он.       — Знаешь, если бы ты рассказал обо всем Че, то он, вероятно, простил бы тебя.       — Убирайся отсюда.       — Ладно, с меня хватит, я заткнусь. Доедай.

———

      Какое-то время Ким держит себя в руках.       Он делает то, что ему нужно, и соблюдает расписание, ходит в университет, чтобы сдать задания. Принимает еду, которую ему присылает Понд, и делает все возможное, чтобы не обращать внимания на сейф под кроватью.       Требуется время, чтобы набраться смелости и связаться с Че. Ким проводит много времени, размышляя о том, что сказал Понд, и цепляясь за маленькую ниточку надежды, что он был прав, и что Че простит его.       Потом звонок переходит на голосовую почту, а сообщение остается непрочитанным.       Все в порядке.       Ниточка надежды была достаточно мала, чтобы Ким мог убедить себя, что будет не больно, когда она оборвется.       Ким держит себя в руках. Он справится с этим.       Он не может. Когда он берет гитару, на которой не играл неделями, и полароид падает на пол. Ким наклоняется, чтобы поднять его и прочитать слова, выведенные синим фломастером, которые будто насмехаются над ним; когда Ким откладывает снимок в шкатулку, в которой хранятся все остальные, оставленные Че, — он не выдерживает.       На глазах наворачиваются слезы, прежде чем Ким осознает это.       Когда он находит в себе силы встать, он несет шкатулку в свою спальню. Он обменивает полароиды на пригоршню таблеток, запирая воспоминания в сейф в обувной коробке вместе со всеми остальными частичками себя, которые он так хочет скрыть.       Нет боли, когда он под кайфом.       Ничего не болит.       Он парит в мечтах наяву, где Че рядом с ним, улыбается и хихикает над чем-то, что он сказал, и когда Ким перебирает струны гитары кончиками пальцев, он будто слышит, как Че подпевает. И это совсем не больно.

———

      На следующее утро раздается звонок.       — Давненько ты не приходил в гости, — говорит Корн жестким голосом через динамик телефона. Это не случайный комментарий или приглашение. От Корна исходят только приказы. Если Ким проигнорирует эти слова, через час в вестибюль прибудут телохранители, готовые сопроводить его в комплекс. Он предпочел бы не устраивать сцен.       — Я заеду позже, — говорит Ким, пытаясь размять головную боль в виске.       Когда Ким приезжает, в комплексе первой семьи царит суматоха.       Кхун дергается в руках Арма и Пола. Ким не разбирает его слов, пока не выходит из машины и не подходит к дверям.       — Вы хотя бы знаете, где найти Порша и Порче? — спрашивает Пол, пытаясь сдержать попытки Кхуна вырваться.       Ким замирает, по телу пробегает холодок. Секунду спустя он начинает действовать.       — Что ты только что сказал? — требует он.       — Порш и Порче, — объясняет Пол, — мы не знаем, где они.       — Они пропали! Я не знаю, куда они делись! Я спрашивал Кинна, но он ничего не сказал, просто замер и все, — плачет Кхун. Он выглядит таким расстроенным, каким Ким давно его не видел, и такое ощущение, что чья-то рука дотянулась до его груди и насильно выталкивает воздух из легких.       — Что, черт возьми, произошло?       — Я не знаю! Я даже не знаю, живы они или мертвы! Я не знаю, что с ними случилось!       Ким делает полшага назад, наблюдая, как Кхун снова пытается вырваться.       — Я собираюсь пойти и помочь им. Отпустите меня! — кричит Кхун. Его крики, попытки Арма и Пола его успокоить становятся фоновым шумом, когда Ким поворачивается и идет обратно к машине.       — Кхун Ким, — голос Чана останавливает его. Блядь, — босс вызывает вас.       Ким выдыхает, борясь с желанием убить кого-то прямо сейчас, стискивает челюсти и поворачивается, чтобы последовать за Чаном внутрь.       Корн расположился во внутреннем дворике, перед ним на столе шахматная доска и чайный сервиз. Он поднимает взгляд от книги, лежащей у него на коленях, когда Ким и Чан приближаются, и доброжелательно улыбается. Он вкладывает закладку между страницами и кладет книгу на край стола.       — Кимхан, я так рад, что ты смог прийти. Проходи, садись. Чаю?       Ким делает то, что ему говорят, садясь на стул напротив Корна. Он небрежно откидывается назад, олицетворяя уверенность, и с улыбкой принимает налитую для него чашку чая.       — Ты выглядишь усталым. Твоя работа все не дает покоя? — у Кима такое чувство, что вопрос не о работе, а скорее о тонком намеке на его более рекреационные занятия. Он сохраняет на лице привычную улыбку.       — Ты хотел о чем-то поговорить со мной, папа? — Ким впивается ногтями в ладонь, услышав тихий смешок Корна.       — Просто желание увидеть своего младшего сына — это недостаточная причина, чтобы позвать тебя? — говорит Корн с сожалеющим вздохом. Под равнодушным взглядом Кима Корн выпрямляется и передвигает фигуру на шахматной доске, — побочная семья что-то замышляет. Порш, похоже, заодно с ними. Как жаль, что им так легко манипулировать. Все, что потребовалось, — это несколько ложных слов, которые он так хотел услышать, чтобы покинуть Кинна. Я уверен, что они промывают ему голову всякой чепухой.       Глаза Кима прикованы к шахматной доске, слушая речь отца, он лениво протягивает руку, чтобы передвинуть фигуру, прежде чем заговорить.       — Я не уверен, что понимаю, о чем ты просишь, папа, — говорит он.       — Я верю, что ты не позволишь никаким личным проблемам поставить под угрозу твою преданность нашей семье, если в ближайшее время произойдет переворот, — говорит Корн с улыбкой, которая слишком мила, чтобы быть не угрожающей. Он передвигает еще одну фигуру на шахматной доске.       Ким молчит, позволяя словам полностью проникнуть в сознание. Что ты задумал, папа? Страх в животе ледяной и острый. Ким поднимает глаза от доски, чтобы встретиться взглядом с Корном, и так же мило улыбнуться в ответ.       — Конечно, семья на первом месте, — говорит Ким, повторяя слова, которые Корн вдалбливал всем троим еще до того, как они научились толком ходить. Он крутит одно из колец взад-вперед на пальце, спрятав руки под столом, где Корн не может видеть, как он ерзает.       — Точно, — соглашается Корн, — семья на первом месте, — в его словах есть весомость, когда он их произносит — послание Кима, которое звучит громко и ясно. Прошло много времени с тех пор, как он сказал Киму вернуться, но неудивительно, что Корн до сих пор не сдался. Поддержка музыкальной карьеры Кима всегда была лишь поверхностной, Корн просто играл роль хорошего отца, в то же время постоянно отказываясь по-настоящему позволить Киму уйти. Ким был рожден для этого, говорит его отец, он отличается от своих братьев. Он был создан для этой жизни.       — Я прихожу только тогда, когда я нужен, — говорит Ким, — я делаю то, что от меня требуется, — он не собирается снова ввязываться в этот извечный спор. Он делает глоток чая и встает, вытирая руки о белую ткань джинсов, — спасибо за чай.       Улыбка, которую Корн дарит ему, немного жестче, чем в прошлый раз.

———

      Кхун рыдает у него на плече, его возгласы — единственные звуки в комнате. Ким крепче обнимает его, притягивая немного ближе, и наблюдает за Кинном, когда тот встает с другого конца дивана.       Ким только вернулся домой, как его снова вызвали в комплекс.       — Кхун Ким, Кхун Корн слег. Пожалуйста, явитесь в главный комплекс.       Это не могло быть простым совпадением.       Доктор сказал, что они сделали все, что могли. Они не спрашивают, хотят ли они увидеть тело отца. Ким не уверен, что там есть на кого смотреть.       Когда Ким поднимает глаза на Чана, лицо, которое смотрит на него в ответ, непроницаемо. Он не понимает, что творит его отец, и чувствует себя одновременно неловко и сердито. Смерть — это ужасно низкая тактика манипулирования, и Ким не уверен, что Корн намеревается извлечь из этого выгоду. Провоцирует вторую семью? Отвлекает от чего-то другого? Играет в мелкую игру?       Вероятность того, что Корн действительно мертв, очень близка к нулю, и Ким знает, что он жесток для той части себя, которая желает… Желает, чтобы этот шанс был ближе к ста.       Ким остается на ночь в главном комплексе, впервые за много лет, прижимая Кхуна к себе, пока тот не изнемогает от слез и не проваливается в прерывистый сон. Ким лежит рядом без сна, обнимая Кхуна крепче каждый раз, когда плохой сон угрожает разбудить его.       Ким уходит, когда начинает всходить солнце.       В чем заключается его преданность?       Ким думает, что теперь начинает понимать, о чем говорил его отец. Киму срочно нужно найти Че, пока не стало слишком поздно.       Поршем легко манипулировать, и лучший способ манипулировать им — через его брата.       Его преданность…       К черту преданность. Порче не станет пешкой его отца.