the instinctual gravitation toward warmth

      Танкхун смотрит на статью, отображающуюся на планшете, задумчиво поджав губы. Если бы кто-то не знал его, то мог бы подумать, что он просматривает каталог покупок, пытаясь выбрать самый лучший цвет для новой куртки. Однако в уголке его глаза заметно подергивание, которое выдает его беспокойство наблюдающим за ним Арму и Полу.       — Wik беспокоит фанатов тревожным поведением, демонстрационный выход, — говорится в заголовке статьи жирным шрифтом. К нему прилагается видео, прямо вверху страницы. На нем изображен Ким с худым и угрюмым лицом — даже сценическому гриму не удается скрыть синяки под глазами. Видео состоит из нескольких кадров. Ким, за кулисами, издалека и под не самым лучшим углом, как будто его снимали тайно, расхаживает взад и вперед, проводит руками по волосам, дергает их, а затем прислоняется к стене, слабо пиная ее, пока он упирается в нее лбом и предплечьями. Другой — Ким на маленькой сцене, когда ведущий представляет его, лишенный всего своего обычного холодного безразличия, ерзающий и почесывающий руку, дрыгающий ногой, его взгляд не задерживающийся на чем-то более чем на секунду. Улыбки, которые он дарит, натянутые. Другой — после первой половины его сета, в то время как ведущий задает несколько случайных вопросов для интервью. Ким выглядит так, будто думает, как лучше уйти, а на бледной коже его лба и щек блестят капельки пота. Его ответы, как всегда, коротки и расплывчаты, вплоть до, казалось бы, безобидного вопроса.       — Многие твои песни о любви. Фанаты хотят знать: вы пишете по собственному опыту? И им особенно интересно, что послужило источником вдохновения для вашего последнего сингла «Why Don't You Stay».       Сначала Ким открывает рот, выглядя готовым дать еще один дерьмовый ответ, а затем останавливается, и маска, которую он носит, сползает. На мгновение он выглядит таким, таким одиноким, а затем его лицо расплывается в самоуничижительной улыбке. Он издает короткий смешок, а затем говорит.       — Я примерно понимаю, как это должно быть, — говорит он без своей обычной уверенности. И затем он уточняет, — любовь.       Даже не признавая последнюю часть вопроса, в ней все равно гораздо больше честности, чем Wik когда-либо даровал миру, и слова выглядят почти так, как будто они выходят против его воли. После того, как они слетают с его губ, Ким опускает глаза, несколько раз переносит вес тела между ног, крутит кольца на пальцах, а затем резко разворачивается и покидает сцену, бормоча что-то слишком тихо, чтобы микрофоны могли четко уловить ответ.       Ведущий остается барахтаться, глядя вслед удаляющейся спине Кима. Из зала доносится смущенное бормотание, а затем видео обрывается.       — Арм, Пол, мы уходим. Я нужен самому младшему брату, — говорит Танкхун. Он встает, сует планшет в руки Арма, — Арм, помоги мне изучить программы реабилитации.       Кхун начинает идти, не дожидаясь, чтобы проверить, идут ли за ним Арм и Пол.       — Только самые лучшие предложения, — добавляет он.       Не прошло и двадцати минут, как машина подъехала к дому Кима, и Танкхун вошел в двери, будто он здесь хозяин. Ким знает, что это близко к правде.       Он оглядывает вестибюль, пристально смотрит на швейцара и секретаршу, пока его взгляд не останавливается на Ноне возле лифта.       — Нон! Отведи меня к Киму, — требует он.       — Кхун Танкхун, — приветствует Нон, бросая взгляд на Арма и Пола через его плечи, — Кхун Ким отказался от посетителей.       Танкхун картинно закатывает глаза и драматично вздыхает.       — Я его старший брат, он не может мне отказать. Отведи меня к нему, — говорит он, — сейчас же, — хотя он говорит это без видимого гнева в голосе, все телохранители знают, что лучше не недооценивать его. Нон кивает и жестом указывает на лифт.       Подъем напряженный, а внешнее спокойствие Танкхуна колеблется. Он трет руки и делает медленные, но глубокие вдохи.       — Нон, как долго это продолжается? — внезапно спрашивает он.       — Кхун Танкхун, это…       — Не вешай мне лапшу на уши. Меня не волнует, какие приказы он тебе отдавал, — огрызается он.       — Стало еще хуже с тех пор, как было совершено нападение на вторую семью, — говорит Нон. Хуже. Не то чтобы это началось именно тогда.       Лифт звенит, и двери открываются в пустой холл за пределами пентхауса. Танкхун колеблется, а затем расправляет плечи и идет через холл к двери. Он звонит в звонок. Ждет. Звонит еще три раза подряд. Ударяет кулаком в дверь и выкрикивает имя Кима. Когда ответа по-прежнему нет, он поворачивается к телохранителю с обвиняющим взглядом.       — Нон, открой дверь, — когда Нон колеблется, он продолжает, — я знаю, что ты можешь.       Нон сглатывает и, кажется, собирается с силами, когда подходит и вводит код на панели безопасности.       В прихожей темно и тихо, как и в гостиной, в которую она выходит. Шаги Танкхуна становятся неуверенными, когда он оглядывается по сторонам.       Из щели под дверью пробивается слабый свет, и все четверо идут за ним, пока их не останавливают еще снаружи.       — Ким?       Танкхун поворачивает дверную ручку и медленно толкает дверь. Спальня просторная и пустая.       — Ким? — Танкхун снова зовет.       Из-за закрытой двери в одной стороне комнаты доносится тихий звук, похожий на шорох ткани, и Танкхун подходит к ней, делая глубокий вдох, прежде чем повернуть ручку.       На полу в ванной комнате лежит Ким, привалившись к стене. Его волосы падают на лицо, а куртка, накинутая на грудь, поднимается и опускается при неглубоком дыхании.       Танкхун поднимает руку за спину, чтобы подать сигнал телохранителям, которые тихо отходят, а затем опускается на пол перед Кимом.       Только на таком уровне он видит, что глаза Кима открыты, но едва, а его зрачков почти не видно, поскольку они тупо смотрят вперед.       — Ох, Ким, — говорит он на выдохе. Если бы он стоял, думает Кхун, то его ноги точно бы подкосились. Ким моргает, будто внезапно замечая его, и мечтательно улыбается.       — Хиа…       — Мх, Хиа здесь, — подтверждает Танкхун, — разве кровать не была бы удобней? Давай, я помогу тебе, — он протягивает руку, чтобы поднять куртку, но рука Кима ловит ее там, где она лежит.       — Ш-ш-ш, Хиа не может видеть меня таким, — бормочет Ким. Но связность длится недолго, как и его хватка на куртке, которая ослабевает, когда его глаза закрываются.       И теперь Танкхун понимает, что он имеет в виду, и понимает, что куртка была скорее щитом, чем одеялом. На обнаженной руке Кима, когда он стягивает куртку, кровь, сочащаяся из укола иглой чуть ниже сгиба локтя. Иглу, о которой идет речь, он свободно держит в другой руке, упираясь ею в живот.       Танкхун кажется не может дышать. Когда он пытается вдохнуть, воздух задерживается в верхней части грудной клетки, откуда его снова выталкивают обратно. Перед ним кровь на руке Кима, на его рубашке, лицо спящего Кима — все это сливается воедино.       — Арм, Пол…       Слова не произносятся, точно нет, но телохранители, находящиеся в состоянии повышенной готовности, слышат его из другой комнаты и прибегают. Кто–то — Пол, как он понимает, — осторожно вытирает слезы, которые, как он не подозревал, были у него на лице. Танкхун пытается взять себя в руки и медленно отстраняется от Арма и Пола.       — Помоги мне уложить его в постель. Убедись, что его рука чистая, и обработана — говорит он, отводя взгляд.       Несколько часов спустя Ким лежит в постели, а Танкхун рядом с ним, сидит, прислонившись к спинке кровати, с планшетом в руке. Ким то засыпал, то просыпался, но во все моменты, когда он бодрствовал, он был под слишком сильным кайфом, чтобы достучаться до него, просто мечтательно улыбался и бормотал что-то, чего Танкхун не понимает.       На этот раз все по-другому. Танкхун может сказать то, что хотел, как только Ким шевелится рядом с ним, а затем он получает подтверждение от его глаз, когда они открываются и останавливаются на нем — на мгновение в них появляется уязвимость, а затем она быстро сменяется дискомфортом. Он закрывает глаза, как ребенок, притворяющийся спящим.       — Я нашел программу реабилитации, — говорит Танкхун, — я думаю, там будет хорошо, но сначала я попрошу наших людей проверить это.       — Нет, — отвечает Ким. Слишком громко для того, чтобы притворяться спящим. Его голос тонкий и хриплый, как будто он не разговаривал слишком долго.       — Ким.       — Я не пойду. Мне это не нужно.       — Я вижу, что это не так, хорошо, — насмешливо соглашается Танкхун, — я должен просто сидеть сложа руки и смотреть, как мой младший брат все сильнее погружается в зависимость?       — Я не…       — Молчи, — шипит Танкхун, — не пытайся отрицать это. Не тогда, когда я просто должен был найти тебя разлегшимся с истекающей кровью рукой на полу в ванной.       — Это не похоже на… — Ким громко сглатывает и медленно подтягивается, пока не садится прямо. Его голова опущена, и он смотрит на свои пальцы, которые скользят по мягкой ткани одеяла.       — Это не похоже на что?       — Я не наркоман. Я могу остановиться, если захочу, — настаивает Ким.       — Тогда остановись. Докажи мне, что ты можешь остановиться сам.       На этот раз Ким не отвечает, а его молчание само по себе является ответом. Он теребит край повязки на своей руке.       — Мое руководство собирается опубликовать заявление, успокоить общественность каким-нибудь оправданием, — говорит Ким через какое-то время, — они хотят, чтобы я тоже обратился к этому вопросу и сделал что-то для фанатов. Новая песня или видеоблог. Песни, которые я недавно написал… Ни одна из них не сработает. Все, что я пишу, просто кажется таким… Признанием в своих действиях. А камера, следящая за мной весь день, только усугубила бы ситуацию. Я не могу просто исправлять промахи, когда я… В таком состоянии все время.       — Возьми перерыв, — говорит Танкхун, — сделай перерыв, подальше от посторонних глаз. Ляг в реабилитационный центр. Вернешься когда почувствуешь себя лучше.       Ким бросает на него горький косой взгляд при очередном упоминании о реабилитации.       — Если я уйду на перерыв сейчас, разве это не так же хорошо, как кричать всему миру, что пользователи сети правы, и я зависимый?       Танкхун закатывает глаза, но не спорит.       — Прикрытие? — он предлагает. Ким со вздохом качает головой.       — Этого недостаточно. Люди выкапывают вещи многолетней давности. Руководство хочет чего-то большого. Что-то, чтобы доказать, что я все еще идеальный айдол, каким они меня считали.       — Сыграй мне свои песни. Я помогу тебе выбрать лучшую.       Ким выглядит так, будто хочет отказаться — слишком много в этих песнях о Че, многие из них показывают слишком много его самого, — но он ничего не говорит сразу. Танкхун, из всех окружающих его людей, знает его лучше всех.       — Я слишком устал, чтобы играть, — говорит он через минуту. Прикусывает губу и потирает руку, — на ноутбуке есть демо-версии. Надень наушники, я не хочу слушать их.       Вероятно, Киму следует хорошенько все обдумать, прежде чем давать Танкхуну доступ к своему персональному ноутбуку, но его разум все еще затуманен, и он просто хочет покончить со всем этим и поспать.       — О, хорошо! Где он?       — Гостиная, — говорит Ким и смотрит, как Танкхун вскакивает и выходит из комнаты. Его надежды на то, что Танкхун останется в гостиной, рушатся, когда он, подпрыгивая, возвращается в его спальню с ноутбуком и наушниками в руках и сразу же возвращается на кровать.       — Здесь у тебя хватит на один или два альбома, — говорит Танкхун, просматривая содержимое папки под названием «демо». Ким вздыхает и откидывается на спинку кровати.       — Да, но это не тот альбом, который кто-то хочет услышать.       — Ты — королева драмы, — говорит Танкхун, преувеличенно закатывая глаза, — не может быть все так плохо.       Ким не утруждает себя ответом, тянется к прикроватному столику за телефоном и включает его. Он возвращается к жизни с обрушением уведомлений, сообщений и пропущенных звонков от Понда, на долю которых приходится большинство. Он открывает чат, чтобы посмотреть на строку непрочитанных сообщений.

Ким, нам в ближайшее время нужно договориться о пиар-ответе. Игнорирование не заставит ситуацию исчезнуть. Мы можем объявить перерыв, если ты не можешь этого сделать, но если ты хочешь быть Wik’ом сейчас, нам нужно разобраться с этим. Дай мне знать, когда выберешь песню. Я знаю, что видеоблог не обсуждается. Я не буду заставлять тебя идти в студию на этой неделе, если ты не готов, но мне, по крайней мере, нужен план действий от тебя. Ким. По крайней мере, дай мне знать, что ты жив, ради всего святого. Я сам приду к тебе сегодня снова, если ты не ответишь. Ким. Я иду к тебе, пожалуйста, не дай мне пережить повторение прошлого раза.

      Последнее сообщение пришло около десяти минут назад. Ким вытягивает шею и печатает ответ.       — Я жив. Не приходи. Я придумаю песню, просто дай мне немного времени. Знай свое место.       Реакция Понда последовала почти незамедлительно.

— Ох, спасибо, что ты жив, черт бы тебя побрал.

— Я не боюсь тебя, Ким. Ты можешь быть моим боссом, но я все еще твой единственный друг. И как твой друг, я чертовски беспокоюсь о тебе.

      — Кхун со мной.

— Он вышел из комплекса ради тебя?

      — Я думаю, в последнее время он выходит намного чаще. Я просто даю тебе знать, что я в безопасности.

— Хорошо, хорошо, рад, что с тобой есть няня.

      Сообщение осталось без ответа.       Упомянутая няня внезапно заговорила, и Ким вздрогнул от этого звука. Он убрал телефон в карман.       — Так что, может быть, все так плохо, — говорит он, — Ким, какого хрена, — Ким бросает взгляд на экран компьютера, чтобы посмотреть, какой файл песни воспроизводится. Файл называется «Tell me when it hurts» демо. Ах.       — Я предупреждал тебя, — говорит он.       — Это тоже из-за Че?       Ким вскидывает голову, чтобы посмотреть на Кхуна. Какого хрена?       — Не смотри на меня так. Я не идиот, — ругается Кхун, — я знаю, что что-то произошло между тобой и моим малышом Че, я понял это в тот день, когда встретил его. Его реакция на твою фотографию не была реакцией человека, узнавшего, что его кумир состоит в мафии. Это было что-то личное. И с тех пор вы оба ведете себя как убитые горем дураки. Кроме того, ты опубликовал песню, посвященную ему, в социальных сетях. У меня есть твои уведомления, я видел их до того, как твое руководство убрало их. Ты должен радоваться, что Порш не выходит в интернет.       Своевременная волна тошноты заставляет Кима, спотыкаясь, встать с кровати и направиться в ванную. В желудке нет ничего, что могло бы вызвать рвоту, кроме желчи, которая обжигает горло, заставляет глаза слезиться и щипать.       Ким слышит, как Кхун разговаривает с одним из телохранителей в холле. Минуту спустя он находится с ним в ванной, прислоняется к туалетному столику и протягивает ему стакан воды.       Ким выпивает все содержимое за раз, прежде чем осторожно подняться на ноги и подойти к раковине.       Кхун остается на месте, пока Ким чистит зубы и смывает горький привкус изо рта. Когда он выходит из ванной, Кхун идет за ним на кухню.       — Ты голоден? — спрашивает Кхун.       — Нет. Я заварю чай, чтобы не потерять голос. Перестань ходить за мной по пятам, как сторожевой пес.       — Хм, так неблагодарно за мою братскую заботу. Иди сядь, я заварю сам. Ты выглядишь так, будто едва можешь стоять прямо, — ворчит Кхун. Ким неохотно подчиняется, потому что он прав — он все еще слаб в коленях и одурманен.       Ким дотащился до дивана и сел, откинув голову на подушку.       Кхун устраивается рядом с ним несколько минут спустя, ставит большую кружку чая на кофейный столик и балансирует с ноутбуком Кима на бедрах.       Некоторое время они сидят в тишине, Ким потягивает чай, а Кхун сосредоточенно просматривает песни Кима на компьютере.       — Ее было бы безопасно выпустить, даже если она ужасно депрессивна, — говорит он в конце концов, поворачивая экран к Киму, чтобы он мог рассмотреть.       — Хорошо, — без энтузиазма соглашается Ким. Текст безопасный, но она все равно была написана в бреду, когда он наблюдал, как призрак Че танцует вокруг его кухни в лунном сиянии полуночи.       Как бы то ни было, это, вероятно, самая приемлемая песня в папке.       — Я посмотрю, что думает Понд, — говорит он. Он делает еще один глоток чая, отводя взгляд от Кхуна и экрана компьютера. Кхун фыркает и ерзает на диване, возвращая свое внимание ноутбуку.       Ким допивает чай и какое-то время дрейфует где-то между сном и бодрствованием, прежде чем Кхун закрывает компьютер и ставит его на кофейный столик, слегка будя его.       — Ким.       — Хм?       — Возвращайся домой, — говорит Кхун. Воздух в его легких застывает, и Ким садится, внезапно полностью проснувшись, придвигаясь ближе к краю дивана, прижимаясь к подлокотнику.       — Зачем? Нет.       — Ты не должен быть один все время вот в таком состоянии, — говорит ему Кхун, — тебе нужна помощь. Ты не в безопасности.       — Я в порядке, — говорит Ким сердито, защищаясь, — я не собираюсь туда возвращаться.       — Почему нет?       — Я знаю, что это твой дом, Кхун, но не мой. Это место… Это место — просто клетка. Ты не сможешь заставить меня вернуться, — говорит Ким, делая вид, что не слышит дрожи в собственном голосе. Кхун хмурится.       — Отлично. По крайней мере, навещай меня почаще. Так я буду узнавать, что ты все еще дышишь. И я буду посылать тебе все, что узнаю о реабилитационном центре, независимо от того, согласишься ты туда пойти или нет.       Ким отводит взгляд.       — Хорошо.       — Где ты хранишь остальные наркотики? — спрашивает Кхун, а Ким напрягается.       — Не надо.       — Где? — на этот раз вопрос не такой.       — Кхун, — в голосе Кима слышится предупреждение, резкое и ломкое.       — Нет. Я не тот, с кем ты можешь разговаривать таким тоном, Кимхан, — Ким немного слабеет перед гневом Кхуна, — я и так иду на компромисс, не таща тебя с собой домой. Я не уйду без наркотиков.       Стиснув зубы, Ким встает с дивана и идет в свою спальню. Он возвращается через минуту и вываливает охапку ампул, флаконов и пакетиков на кофейный столик перед Кхуном. Он смотрит на Кима, приподняв бровь, а тот злобно смотрит в ответ.       — Пол, забери это, — говорит Кхун, не отводя взгляда от Кима.       Ким не готов к этому, он расстраивается, наблюдая, как Пол складывает наркотики в рюкзак и застегивает молнию. Глубокое чувство паники внутри граничит с горем, как будто он наблюдает, как отрезают часть его самого.       Он кусает внутреннюю сторону щеки, пока она не начинает кровоточить.       Он просто может получить больше, напоминает он себе. Легко получить больше. Как только Кхун уйдет, Ким сможет позвонить, и через полчаса у него на руках будет еще больше.       Осознание этого не останавливает дрожь в его руках. Он скрещивает руки на груди, впиваясь ногтями в бицепсы.       Кхун смотрит на Кима так, словно он сломлен.       — Ким, — говорит он. Его голос стал мягким, нежным, почти дрожащим, — ты можешь хотя бы подумать о реабилитации? Просто подумай об этом. Я боюсь, что потеряю тебя.       У Кима перехватывает дыхание, и он несколько раз быстро моргает, пытаясь прогнать внезапную боль.       Кхун заключает его в крепкие объятия, прежде чем уйти, тихонько шепча: «пожалуйста» в волосы Кима, когда уходит.       — Я подумаю об этом, — говорит он хриплым шепотом. На самом деле Ким не имеет этого в виду, но он не может вынести того, как Кхун смотрит на него, убитый горем и близкий к слезам.       Ким ждет, пока не услышит, как закрываются двери лифта, а затем достает телефон из кармана. Ему нужно сделать звонок.       Он знает, как он выглядит. Когда он появляется на их ближайшем складе с запасами — его обычная одежда из темных джинсов и дорогой кожи мало что может отвлечь от безумного отчаяния.       — Ты, никому не говори, что это был я, — приказывает Ким. Это та же сделка, что и всегда, но он параноит сильнее, чем обычно, что это вернет его к семье. Его тревога проявляется в виде гнева, и дежурные охранники, к несчастью, становятся жертвами его гнева, — просто запишешь как обычную продажу. Если ты кому-нибудь расскажешь, к тому времени, как тебя найдут, от тебя останется только изрубленное тело в мусорном контейнере.       — Да, Кхун Ким, — говорит бедный охранник, трясущимися руками протягивая Киму маленький рюкзак. Ким выхватывает его у него и бросает его собственную сумку с наличными на пыльный пол перед ними, прежде чем развернуться и выбежать так же быстро, как и пришел.       Когда Ким возвращается в здание, прижимая сумку к груди, он игнорирует страдальческий взгляд Нона, когда тот проходит мимо него в коридоре. Он захлопывает за собой дверь и вздыхает с облегчением. Сумка в руках ощущается как спасательный круг, удерживающий его от паники, как любимая плюшевая игрушка ребенка после ночного кошмара.