the instinctual gravitation toward warmth

      Ким где-то дрейфует, мягкий и ватный.       Сознание — это далекая вещь, и бывают моменты, когда кажется, что оно становится все ближе и ближе, а затем он снова погружается в то место, где он нереален, и мир тоже.       В какие-то моменты, медленно, как сироп, Киму удается вспомнить: высокие стропила снизу, плачущее лицо, и звук того, как кто-то зовет его по имени. Когда он пытается сосредоточиться на них, то они ускользают, как сны после пробуждения.       И он снова дрейфует.       Сознание снова приближается.       Ким смутно думает, что открывает глаза, но все, что он видит, — это белый свет и бесформенная тень, которая движется, заполняя его зрение. Он не может сосредоточиться на ней. Он чувствует, как на него наваливается тяжесть, все тянет его вниз, и причиняет странную, отстраненную боль, неудобную и пугающую. Такое ощущение, что его горло сжимает чья-то рука — нет, не снаружи, внутри него. Он дышит, но ему все кажется, что он давится и задыхается. Он снова погружается под воду, прежде чем успевает запаниковать по этому поводу.       Ким погружается обратно в то место, где его нет, и он дрейфует между ним и чуть ниже поверхности. Существует, а потом нет, а затем снова существует.       Когда он снова открывает глаза, его зрение становится более четким, а тело ощущается немного реальнее. Рука покинула горло, и от нее осталась только фантомная боль.       Все, что он видит, — это потолок, стены, светильник и нечеткие тени вокруг него, на которых он не может сосредоточиться достаточно, чтобы обозначить их.       Кто-то что-то говорит, но когда Ким пытается пошевелиться — сесть, повернуться или что-то еще, он не уверен, что именно, — все, что ему удается, — это мгновенное напряжение мышц.       Разговор прекращается.       Над ним нависает чье-то лицо.       Глаза лани, темные и широкие.       Мягкие.       Испуганные.       Обнадеживающие.       Ким знает, что это лицо знакомое, и что оно принадлежит кому-то очень важному, но узнавание слишком далеко, чтобы его можно было уловить.       — Ким?       Ох.       Ким моргает, а затем снова.       Есть еще один голос, бестелесный.       — Врач сказал, что поначалу он будет не в себе.       В поле зрения появляется уголок лица, но Ким не отводит глаз от того, кто перед ним, будто, если он будет смотреть достаточно долго, то запомнит или вспомнит.       — Привет, — мягко сказали глазки лани, — как ты себя чувствуешь?       Чувствует?       Ким хмурится, неуверенный, неуютный теперь, когда теперь внимание направлено на его тело. Он не знает, что чувствует, но знает, что это неприятно. Он все еще чувствует, что на него давят.       Когда он открывает рот, чтобы сказать это, из него не выходит ничего, кроме хриплого карканья.       Мгновение спустя кто-то подносит чашку и соломинку к его губам. Благодарно, Ким обхватывает ее губами и пьет, хотя это требует больше усилий, чем он думал.       — Хоть немного лучше?       Он точно чувствует себя немного лучше. Он также чувствует себя более человечным, немного более реальным. Реальность приходит с неудачной стороной сознания.       Наверное, он находится в больнице. И он, похоже, совсем беспомощный.       — Я? — на этот раз ему удается издать звук, похожий на слово, но вода не исправила то, что случилось с его горлом, и звук затихает так же быстро, как и появился.       — Ты, наверное, еще не помнишь, что произошло, — говорит лицо в углу, — в тебя стреляли, Ким, но с тобой все будет хорошо.

———

      Он начинает вспоминать. Все размыто и склеено вместе, как секундные снимки. Че, похитители и пистолет в руке. Стропила над головой после того, как он упал, когда пытался сосредоточиться на чем-то другом, кроме крови, льющейся из его тела. Че, склонившийся над ним со слезами на глазах.       Че.       Внимание Кима возвращается к мальчику с глазами лани. Он пытается поднять руку, чтобы дотронуться до него, но понимает, что Че уже держит ее. Ким сжимает ее, или пытается, слабо, но Че держит в ответ.       Трудно оставаться в сознании. Веки кажутся такими же тяжелыми, как и все остальное. Киму приходится бороться, чтобы открывать их снова, когда он моргает. Но он не хочет отводить взгляд. Он боится, что если он это сделает, то Че исчезнет, когда он снова посмотрит в его сторону.       — Все в порядке, Пи, — говорит ему Че, — я здесь. Ты можешь поспать.       Он так и делает.

———

      Когда Ким снова приходит в себя, ему становится немного легче. В комнате темно, единственный свет исходит от тусклой лампы и аппаратов у стены, и на мгновение ему кажется, что он один, прежде чем он понимает, что слышит чье-то дыхание. Он пытается приподняться еще немного, подавляя стон. Это движение обостряет осознание собственного тела, и он понимает, что левая рука прикреплена к груди таким образом, что он не может ее поднять. Когда он пытается, то получает в награду боль в плече, от которой у него перехватывает дыхание.       Кто-то спит на маленьком диване в углу комнаты. Его дыхание слегка прерывается от шума, который издает Ким, и он переворачивается на другой бок. В поле зрения появляется лицо Че.       — Че, — хрипит Ким, наблюдая, как глаза Че открываются и находят его в темноте. Он садится.       — Пи’Ким, — говорит Че, зевая, встает и подходит к краю кровати Кима, — тебе что-то нужно? Воды? — он хватает чашку с соседнего столика не дожидаясь ответа, а Ким с готовностью принимает соломинку. Глотать больно, но вода все равно успокаивает его.       Че возвращает пустую чашку на стол, а затем снова поворачивается, чтобы посмотреть на Кима.       — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он.       Под поверхностью его сознания есть слабый намек на знакомый опиатный туман, и Ким думает, что без Че ему было бы намного больнее, но он трезв, и он не уверен, как к этому относиться. Он наполовину ожидает, что ломка наступит в любой момент, хотя он почти уверен, что больница держит его на низкой дозе чего-то отчасти для того, чтобы избежать ломки. В целом, Ким полагает, что могло быть намного хуже.       — Хорошо, — шепчет он. Он старается не слишком волноваться из-за своей неспособности говорить громче и того, что каждый его вдох кажется затрудненным, — они причинили тебе боль?       — Ты серьезно беспокоишься обо мне сейчас? — бормочет Че. В ответ Ким поднимает глаза на повязку на лбу Че, — я в порядке, — а потом мягче, — ты проснулся — значит все хорошо.       Эти слова что-то делают с Кимом. Он винит в этом боль и изнеможение, быстро моргая от внезапной влажности в глазах.       По правде говоря, он этого и не ожидал.       Когда он лежал там, на складе, с кровью, просачивающейся между пальцами с каждым замедляющимся ударом сердца, когда он смотрел на Че и говорил ему, что любит его, он не ожидал, что проснется. В то время он даже не испытывал особой грусти по этому поводу. Он долго боролся. Так долго напрасно боролся в жизни, которая, казалось, никогда не становилась менее несчастной, поэтому, когда Ким думал о смерти, чтобы спасти Че, она не казалось такой уж ужасной. Может быть, отчасти это был дилаудид, и он просто был слишком взвинчен, чтобы бояться смерти.       Ким рад, что проснулся. Он рад, что Че был с ним, когда он это сделал.       — Ты можешь… — он чувствует себя странно, прося ласки. Он не уверен, что сделал бы это, будь он в более осознанном или бодрствующем состоянии, но прямо сейчас все, чего он хочет, — это почувствовать Че, — ты можешь лечь со мной?       Он знает, что им нужно поговорить. Че еще не сказал, что простил его, и не знает, простит ли вообще настолько, чтобы принять обратно, но он думает, что ничего страшного, если они еще немного повременят. Че здесь, с ним, в больнице, после наступления темноты, и это все, что имеет значение.       Больничная койка не очень большая — Ким все еще в одной из тех палат отделения интенсивной терапии, которые больше ориентированы на функциональность, чем на комфорт, — но Че все равно забирается рядом с ним и ложится на бок лицом к нему, тесно прижавшись. Он нежно обнимает его рукой, стараясь не толкаться слишком сильно, и улыбается, когда Ким наклоняет голову набок, чтобы посмотреть на него. Улыбка исчезает через мгновение — может быть, он видит слезы в глазах Кима, может быть, он тоже думает, что им нужно поговорить. В любом случае, Ким берет себя в руки.       — Я правда злюсь на тебя, — шепчет Че. Ким болезненно сглатывает, — я… Я был так напуган. Я не могу поверить, что ты пришел за мной, когда был не в состоянии защищать себя.       Это не то, чего Ким ожидал.       — Конечно я пришел, — шепчет он. Че смеется, тихо и грустно.       — Ты такой глупый, — говорит он, — я люблю тебя. Не смей делать этого снова.       Ким моргает. Может быть, что у него сейчас галлюцинации. Он чувствует себя немного ошеломленным. Ему снилось, что Че повторяет эти слова тысячу раз, когда он был под кайфом. Но он думает, что чувствует себя слишком неуютно — он никогда не чувствует себя некомфортно во время этих бредовых снов, так что это должно быть реальность.       — Я люблю тебя, — шепчет он в ответ.       Ким хочет пообещать, что больше так не сделает, потому что хочет, чтобы Че был счастлив. Но он знает, что не может обещать не рисковать своей жизнью ради него снова — он бы умер и убил за него миллион раз, если бы это потребовалось. Ким не уверен, что сможет обойтись без наркотиков. И эта мысль — как только он думает об этом, словно перехватывает дыхание. Потому что он чуть не умер, и сейчас он лежит здесь, в объятиях Че, и все еще думает о наркотиках и следующем кайфе, боится, что наступит ломка, и теперь больше невозможно врать самому себе. Ким знает, что ничего этого не случилось бы, если бы он не был взвинчен, когда получил то сообщение, и он знает, что ему нужно остановиться, даже если он не знает, как это сделать.       Что-то, наверное, отразилось на его лице, ведь Че поднял руку, чтобы погладить его скулу.       — Ким?       Он снова винит в этом усталость, когда говорит.       — Мне страшно, — шепчет Ким так тихо, что Че не смог услышать, если бы они не были прижаты друг к другу, — я не… Я больше не знаю, как перестать употреблять, — Че делает глубокий вдох, и Ким чувствует выдох на своей коже.       — Будет трудно, — заключает Че, — но ты сможешь. Я буду рядом, и твои братья тоже. Есть лекарства, терапия, и другие вещи, которые облегчат твою зависимость. Мы что-нибудь придумаем.       Мы.       — Я люблю тебя, — снова шепчет Ким, потому что не знает, что еще сказать. Он слегка косит глаза, пытаясь разглядеть ответную улыбку Че. Его большой палец все еще потирает щеку нежными, рассеянными ласками.       — Кхун будет так зол, что ты проснулся, когда его здесь не было, — говорит Че, — он был полон решимости остаться тут.       Кхун не будет спать, пока не окажется в главном доме, и Ким знает, что даже сейчас он может выдержать всего несколько часов вдали от дома. Ким задается вопросом, как долго Кхун был в больнице, ожидая когда он проснется.       — Сколько я был без сознания? — спрашивает он.       — Пять дней, — отвечает Че таким же тихим голосом. Он снова убирает руку с лица Кима, кладя ее на грудь. Он прикусывает нижнюю губу, прежде чем продолжить, — ты был на системе жизнеобеспечения до сегодняшнего утра.       Глаза Че влажные, и он поворачивает голову к потолку, моргая. Ким прерывисто вздыхает. Неужели Че все это время ждал его рядом?       — Прости, — тихо шепчет Ким.       — Заткнись, — говорит Че, не глядя на него. Какое-то время они лежат в тишине, и Ким начинает засыпать, когда Че снова заговаривает, — знаешь, я снова подписался на Wik’а после того, как ты выпустил «Closer». Я слушал эту песню около тысячи раз, и я… Я пытался придумать, как сказать тебе, что готов простить тебя. А потом… — Ким открывает глаза, чтобы посмотреть на Че, который все еще моргает, глядя в потолок, — а потом ты не просыпался, и я подумал, что опоздал, — его голос дрожит, а на лице слезы. Ким жалеет, что у него не хватает сил поднять руку и вытереть их.       — Ангел… — шепчет он.       — Так что теперь ты должен остаться, — говорит Че. Теперь он говорит громче, но голос все еще дрожит, а высота тона повышается, будто он пытается удержаться от срыва, — я прощаю тебя, так что тебе больше не позволено отталкивать меня.       — Хорошо, — шепчет Ким.       — Хорошо?       — Я не буду отталкивать тебя. Я больше никогда тебя не отпущу.       — Хорошо, — Че поворачивает голову, чтобы снова посмотреть на него, — мне нужно, чтобы ты сначала поправился, Ким, ты же знаешь это, да? Я буду рядом, но тебе нужно сосредоточиться на том, чтобы выздороветь.       — Я знаю, — шепчет он, — я так и сделаю, — и затем, поскольку честность легче ощущается в темноте, — я продолжал пытаться снижать дозы, а потом бросить. И становилось все труднее. Я сказал себе, что не собираюсь становиться зависимым, но я думаю… — он сглатывает и делает паузу, чтобы перевести дыхание, — я думаю, что я уже был им с самого начала. И я боялся, что навешивание ярлыков на это сделает меня тем, кем я не хочу быть, и мне придется признать, что… Мне нужна помощь, — даже сейчас эти слова слишком трудно произнести вслух, — и даже когда я пытался остановиться, я просто… Продолжал хотеть большего, — последние несколько слов он шепчет так тихо, что они едва ли что-то большее, чем воздух, проходящий через его губы. Он закрывает глаза, потому что они горят, потому что он боится взглянуть на Че, — я больше не хочу употреблять.       — Это первый шаг, — тихо говорит Че после достаточно долгого молчания, чтобы Ким начал думать, что он не ответит, — ты сможешь, все в порядке. Детские шаги, — Ким слышит улыбку в его голосе на последних словах, но внезапно он слишком устал, чтобы открыть глаза и увидеть это.       — Детские шажки, — бормочет он в ответ.

———

      — Врач сказал, что завтра тебя выпишут из отделения интенсивной терапии. Мы думаем о том, чтобы немедленно перевести тебя обратно в комплекс, чтобы продолжить твое выздоровление там, — говорит Кинн с того места, где он и Порш стоят в изножье его кровати.       Кима все утро возили на различные тесты и сканирования, и теперь, когда он вернулся в свою отдельную палату, все собрались вокруг. Он бы почувствовал себя униженным, если бы не был так измучен.       Кхун вернулся в больницу после того, как услышал, что Ким проснулся, и теперь он сидит на стуле рядом с его кроватью, одетый в пурпурную куртку, такую яркую, что на нее больно смотреть. Ким никогда не признается, что чуть не заплакал, увидев Кхуна бодрствующим, когда тот приехал полчаса назад.       Че сидит в кресле по другую сторону от него, нежно сжимая пальцами его руку.       Ким напрягается при мысли о возвращении в комплекс, семя паники пускает корни в груди. Он не хочет видеть своего отца, особенно когда он такой беззащитный.       Его реакция не остается незамеченной. Че сильнее сжимает его руку.       — Ты не будешь один, — говорит Кинн, удивляя его, — я обязательно останусь с тобой, если папа придет проведать тебя.       — Как… — Ким хрипит. Откуда Кинн знает? Выражение лица Кинна, когда он смотрит на него, — нечто среднее между горем и раскаянием.       — Мы поговорим об этом, когда ты поправишься, — говорит он, легонько похлопывая Кима по ноге, укрытой одеялом.       — Нам все еще нужно поговорить о том, что ты пойдешь на реабилитацию, — внезапно говорит Кхун.       Блядь. Ким нуждается в помощи и хочет ее — он знает это, и он может признаться в этом сейчас, по крайней мере, самому себе, но мысль о том, чтобы уехать в незнакомое место, чтобы получить ее…       — Пожалуйста, не отправляй меня туда, — говорит Ким. Отчаяния, которое он испытывает, достаточно, чтобы его голос поднялся выше шепота, хриплого и слабого, и это вызывает приступ судорожного кашля, от которого ему кажется, что он вот-вот потеряет сознание. Он качает головой в ответ на предложенную ему воду, и проходит минута, пока Кхун успокаивающе втирает круги ему в грудь, прежде чем он снова может дышать.       — На самом деле, наверное, лучше этого не делать, по крайней мере, пока ты все еще ранен, — соглашается Кинн после того, как Ким переводит дыхание, — мы не смогли бы следить за твоей безопасностью на объекте, и ты не в состоянии защитить себя. Я подумаю о том, чтобы нанять бригаду по уходу, которая займется твоим лечением в комплексе. Будет легче обеспечить твою безопасность, и они смогут координировать свои действия с твоей медицинской бригадой, чтобы процесс детоксикации не мешал твоему восстановлению после травмы.       Ким закрывает глаза, все еще пытаясь сосредоточиться на том, чтобы дышать ровно.       Независимо от того, как сильно он хочет бросить, мысль о том, что у него больше не будет наркотиков, к которым он сможет вернуться, все еще наполняет его паникой, и он ненавидит это. Он так устал от этой борьбы, так устал от страха и отчаяния. Он больше не хочет чувствовать себя оболочкой человека.       Он чуть крепче сжимает руку Че.       Паника, должно быть, отразилась на его лице, потому что все смотрят на него с выражением, напоминающим то, которое появляется при приближении к загнанному в угол животному.       — Реабилитация будет долгой, — мягко говорит Порш, — но есть люди, которые заботятся о тебе и готовы помочь, — тон его голоса звучит заученно, и он задается вопросом, сколько раз он использовал тот же тон на Кинне и Кхуне. Он воображает, что число должно быть довольно велико — в конце концов, все они братья, и ни один из них не вышел из своего детства невредимым.       Хотя Киму трудно поверить во вторую часть слов Порша, он хорошо знает, что первая часть верна. Это будет очень долгое восстановление, как из-за физических травм, так и из-за зависимости от наркотиков.       После одного из рентгенов утром врач сказал Киму, что ему может потребоваться еще одна операция в будущем — что повреждение плеча было довольно серьезным, и был шанс, что оно не заживет должным образом само по себе. Одной мысли о потенциальной необратимой травме было почти достаточно, чтобы вызвать у него приступ паники. Это вполне может быть смертным приговором в этой жизни.       Ким не уверен, когда сможет играть на гитаре, и это тоже похоже на смертный приговор. Он не хочет терять Wik’а.       Черт.       Понд.       — Где мой телефон? — хрипло выдыхает Ким.       Кинн хмурится, но достает телефон Кима из кармана и передает его Че, так как он держит единственную здоровую руку Кима.       — Его нужно зарядить, — говорит он, хватая со стола зарядное устройство и поднося его к себе. Че отпускает Кима, чтобы подключить телефон к зарядке.       — А Понд знает?       Молчание.       — Мы были сосредоточены на твоем медицинском осмотре, — говорит Кинн, будто это должно быть очевидно. Ким невесело смеется, издавая тихий свистящий звук, который заставляет его снова закашляться.       — Он, наверное, думает, что я мертв, — говорит он, когда переводит дыхание. Он поворачивает голову, чтобы посмотреть на Че, который держит его телефон и ждет, когда он включится. Это происходит через минуту, а затем останавливается из-за количества поступающих уведомлений. Ким позволяет своей голове откинуться на подушку, — Че, ты можешь написать ему от меня? — никто не комментирует то, что Че знает пароль от телефона Кима.       Полчаса спустя Понд стоит в изножье кровати, выглядя ужасно невыспавшимся и запыхавшимся. Остальные вышли из комнаты, и сейчас они остались один на один.       — Думаю, теперь я возьму перерыв, — хрипит Ким. Мгновение Понд просто смотрит на него, прежде чем разразиться раздраженным смехом.       — Ты еще думаешь над этим? Черт, Ким, — Понд опирается руками на перекладину, — я провел последние пять дней, боясь, что ты… — он не заканчивает предложение, замолкает и делает глубокий вдох, — что вообще случилось?       — Кто-то похитил Че, — говорит он, будто это все объясняет. А потом, потому что это всего лишь Понд, и нет смысла врать ему, — я был под кайфом, чтобы сопротивляться им, — Понд ничего не говорит, но на его лице меньше разочарования, чем он ожидал, и в основном просто печаль. Ким знает, что в этом году он заставил его пройти через весь ад.       — Эй, Понд? Мне жаль за последние несколько месяцев, — шепчет Ким. Он видит, как Понд прерывисто вздыхает и закрывает глаза. Когда он снова открывает глаза, он слабо улыбается Киму.       — Я рад, что ты в порядке, Ким, — говорит он.       Дверь открывается, и Че проскальзывает обратно внутрь, неся две чашки и возвращаясь на свое место. Он ставит чашки и складывает руки в «вай».       Ким инстинктивно тянется к нему, и Че берет его за руку, будто это самая естественная вещь в мире. Когда он снова смотрит на Понда, тот понимающе улыбается ему.       — Мы просто объявим перерыв, мы можем поговорить о PR-плане для объяснения этого, когда ты почувствуешь себя лучше. Твое выздоровление является приоритетом, — говорит Понд, — ты можешь ждать столько, сколько тебе нужно. Я серьезно, Ким. Я хочу, чтобы ты сделал свое полное выздоровление приоритетом.       — Я знаю. Я… — он не уверен, что хочет сказать. Ким хочет сказать, что добьется своего, но не чувствует себя достаточно уверенно, чтобы давать обещания. Он знает… Он знает, что ему предстоит пройти долгий путь, и он знает, что он не так силен, как говорит другим. Однако он хочет пройти его, и Че был прав, это первый шаг, на который он, до этого момента, не был готов пойти.       Детские шаги.       — Я устал, — вот что каким-то образом срывается с его губ хриплым шепотом. Он чувствует себя немного подавленным, когда произносит это, и он не уверен, откуда это вдруг взялось. Большой палец Че останавливается там, где он потирал тыльную сторону ладони. Ким не хочет быть здесь, он не хочет ни на кого смотреть, и чтобы на него смотрели, поэтому он закрывает глаза, как будто это заставит все это исчезнуть.       Он слышит печальный вздох Понда.       — Просто береги себя, Ким, — мягко говорит он, — постарайся держать меня в курсе того, как у тебя дела. Я дам тебе отдохнуть, — Ким слегка кивает, держа глаза закрытыми, прислушиваясь к удаляющимся шагам Понда и закрывающейся двери.       Мгновение спустя она открывается снова, но Ким распознает походку Кхуна и тихое постукивание каблуков его туфель, поэтому он не утруждает себя открытием глаз, чтобы посмотреть.       — Оу, он снова спит? — спрашивает Кхун, усаживаясь обратно на стул, который он освободил ранее. Кима нет, он не отвечает.       — Он устал, — тихо говорит Че. Кхун тихо мурлычет в ответ.       — Ты знаешь, когда он был ребенком, он тоже засыпал вот так. Он мог заснуть где угодно и когда угодно, — говорит Кхун через минуту. Ким не утруждает себя тем, чтобы сказать ему, что он все еще не спит, — он был в середине игры, что-то бормоча, ты на секунду отводишь взгляд и он замолкает, а потом оборачиваешься, он уже свернулся клубочком и храпит.       — Он был хорошим ребенком?       — Самым хорошим! Знаешь, раньше он был гораздо более разговорчивым. Он мог наговорить целую бурю, когда был маленьким. Всегда придумывал эти сложные вымышленные миры и рассказывал о них всем, кто был готов его выслушать. До того, как он заинтересовался музыкой, я думал, что он вырастет и станет великим писателем. Быть музыкантом ему подходит, но я думаю, что в нем все еще есть много слов, которые он не хочет петь на сцене.       — Быть писателем ему бы тоже подошло, — слышит Ким слова Че. Он не уверен, думает ли Че, что он заснул, и он не знает, должен ли он вообще слышать этот разговор, — я думаю, что в нем есть много слов, которые он вообще не хочет произносить вслух.       Глаза щиплет, даже закрытые, и ему кажется, что он чувствует, как слеза скатывается по виску. Он пытается дышать сквозь боль в груди.       — Он прошел через кошачью фазу, когда ему было лет семь. Я тебе об этом рассказывал? — внезапно говорит Кхун со смехом. Ким думает, что он, возможно, видел слезу и пытается отвлечься от нее. Ким жалеет, что Кхун не нашел менее неловкую историю для рассказа, — он был так одержим кошками, но папа сказал, что у него не может быть кошки, поэтому вместо этого он начал притворяться одной из них. Это было так мило, но в то же время ужасно раздражало, потому что мы задавали ему вопрос, а он просто мяукал в ответ. Мяу! Я пытаюсь спросить его, голоден он или нет, а он просто мяукает! — Танкхун сейчас разыгрывает драму, а Че звучит так, будто он отчаянно пытается подавить смех.       Ким решает, что он все-таки не злится на Кхуна.       Он засыпает под звук их болтовни и тихого смеха Че.