the instinctual gravitation toward warmth

      Ким знал, что будет нелегко.       Он знал это, но думал… Он не уверен, о чем он думал, но были мысли, что он, по крайней мере, сможет пройти через это. Сейчас он не чувствует, что может, а ведь они даже не начали проводить детоксикацию. Он не знает, как он справится, когда они это сделают.       Прошло полторы недели с тех пор, как он проснулся. Врачи продержали его в больнице первую неделю, несмотря на первоначальный план перевести его в комплекс. Его состояние внезапно ухудшилось вечером первого дня после пробуждения, его легкие все еще пытались прийти в норму после дыхательной недостаточности и интубации, и следующие несколько дней он провел на дополнительном кислороде и с лихорадкой. Врачи сочли победой то, что ему больше не потребовалась интубация, а Ким счел еще одной маленькой победой то, что он мало что помнит о тех днях.       Большую часть недели он провел во сне.       Ким проспал всю поездку на машине скорой помощи до комплекса, проснувшись только тогда, когда Кинн осторожно поднял его с каталки и уложил в постель.       Ким думает, что худшая часть всего — беспомощность. Сейчас он абсолютно ничего не может сделать, и он чувствует себя одновременно униженным и взбешенным. А Ким — это Ким. Он никогда не умел справляться с сильными эмоциями. У него там кое-какой послужной список, и это именно то, что втянуло его во всю эту неразбериху. Когда он сидит, приподнявшись на кровати, с Кхуном и медсестрой, суетящейся над ним после столь необходимой ванны с губкой, все, о чем он может думать, это то, что он… Очень хочет быть под кайфом.       Либо его слишком легко прочесть в последние дни, либо Кхун слишком хорошо разбирается в нем, потому что, он бросает один взгляд на лицо Кима и прогоняет медсестру прочь. Он забирается на кровать и осторожно тянет Кима к себе, чтобы тот прислонился к нему. Ким слишком устал, чтобы протестовать.       — Мой милый братишка, это нормально — позволять людям заботиться о тебе, — говорит Кхун.       — Они не должны были этого делать, — бормочет Ким.       — Так вот почему ты прогнал Че, да?       — Я не прогонял его, — говорит Ким. Он вроде как так и сделал, — он провел почти две недели в больнице, поставив свою жизнь на паузу ради меня. Скоро начнется первый семестр в университете, он не должен сидеть в комплексе, изображая медсестру, — все было немного по-другому, но Ким не хочет ничего объяснять.       И это не значит, что он запретил Че выходить из своей комнаты. Он все равно будет время от времени приходить и проводить с ним время. Но они немного поговорили обо всем и согласились, что лучше все же держаться на небольшом расстоянии, пока Ким пытается вылечиться от зависимости.       Отчасти это потому, что Ким знает, что если Че будет здесь все время, он будет опираться на него, как на костыль — заменитель наркотиков, чтобы согреться во время ломки, — а Че этого не заслуживает, как бы ужасно заманчиво это ни было. Но это в основном потому, что Ким не знает, как правильно любить, и он боится попробовать, потерпеть неудачу и потерять из-за этого все. Он боится, что его будет слишком много, или недостаточно, или вообще что-то будет не так. Особенно в ближайшие дни, потому что он знает, что не сможет контролировать свои эмоции, не сможет ничего скрыть. И вот так, обнаженный и без цензуры, он думает, что никогда не станет чем-то привлекательным.       — О чем ты думаешь, Кимми? — спрашивает Кхун, потирая ладонью вверх и вниз по руке Кима. Он качает головой и делает вдох, чтобы собраться с мыслями.       — Хм… Я надеюсь, что ты хотя бы поговоришь со своим новым терапевтом, — ворчит Кхун на молчание Кима.       — Я не хочу этой терапии, — бормочет Ким. Он знает, что ему не дают выбора. Ежедневная терапия, начиная с завтрашнего дня — это часть реабилитационного процесса.       — Ходить на терапию — это не то, чего нужно стыдиться, — говорит Кхун, внезапно становясь намного серьезнее. Ким знает, что это для него личное.       — Я… Это не… — Ким сглатывает. Он благодарен, что Кхун не может видеть его лица в их положении, — я просто не хочу говорить об этом, — тихо заканчивает он. Он уже знает, что он чудовищный человек. Ему не нужно рассказывать кому-то еще обо всем, что он сделал, и слышать, как они подтверждают это.

———

      В конце концов, Ким начинает говорить во время второго сеанса.       Мон, его новый психотерапевт, довольно настойчив, и он, кажется, знает, что нужно сказать, чтобы заставить Кима отреагировать. Он спросил о событии, которое привело к его нынешнему состоянию. Похищение Че. Очевидно, чтобы разозлить Кима — самый быстрый способ заставить его заговорить.       Разговор в итоге сменился, когда Мон спросил, как он справился с убийством похитителей Че, и Ким откровенно рассмеялся.       Убивать для меня то же самое, что дышать, сказал он.       (Он не уверен, принадлежат эти слова его отцу или это его собственные.)       Но это правда. Убивать легко. Ким может сделать это, даже не вспотев, не моргнув глазом. Он убивал сотни раз. Когда звонит отец, он бросает все и уходит, не сказав ни слова, и ему все равно, насколько кровавым, или грязным будет задание. Убийство похитителей Че — это не то, с чем ему нужно справляться. Единственное, о чем он сожалеет, так это о том, что он был не в состоянии, чтобы заставить их страдать.       Что привело их к этому моменту.       — Мне это нравится, — говорит Ким. Говоря это, он смотрел Мону в глаза, но сейчас отвел взгляд, смотрит на свою руку и теребит пальцы, — я всегда так делал. Мне нравится убивать почти так же сильно, как выступать на сцене. Но потом, когда я думаю о том, что я сделал, я начинаю ненавидеть себя. Я… Пугаю себя, когда понимаю, на что я способен.       — Ты уверен, что тебе это нравится? Или ты просто убедил себя, что делаешь это, чтобы облегчить себе задачу, потому что ты должен?       — Я…       Я не знаю. Имеет ли это значение, если результат один и тот же? Если я наслаждаюсь убийствами только потому, что убедил себя в этом, разве есть какая-то разница?       — Я чувствую себя живым, когда дерусь. Когда они перестают дышать в моих руках, я испытываю эйфорию.       — Это первобытный инстинкт — убивать то, что представляет угрозу, а борьба вырабатывает адреналин и дофамин. Эти вещи необязательно означают, что нам это нравится.       — Разве это имеет значение? — Ким начинает чувствовать себя взволнованным. Ну, более взволнованным, потому что он чувствовал себя так все это чертово время.       — Разве нет? Ты, кажется, чувствуешь, что это так.       — Но разве это имеет значение? — голос Кима слегка повышается. Он сжимает кулаки, борясь с желанием что-нибудь сломать, — это ничего не меняет. Я, наверное, убивал сотни раз, и я делал это без колебаний. Я даже был в восторге от этого. Я убивал даже тогда, когда в этом не было необходимости, просто ради этого чувства. И я знаю, что убью снова. Так имеет ли это какое-нибудь значение?       — Ты ведешь очень опасную жизнь, — говорит Мон через мгновение. Ким пристально смотрит на него, — ты живешь в режиме выживания, каждый божий день.       — Ну и что? Мы все такие, — огрызается Ким, — это не похоже на то, что Кхун и Че выходят на улицу и хладнокровно убивают людей каждый день из-за этого. Никто из них не такой, даже Кинн.       — Их ведь не заставляют? — это риторический вопрос. Мон смотрит на него так, словно уже знает ответ.       — Папа меня не заставляет, — говорит Ким.       — Да? Ты думаешь, что сможешь сказать «нет»? — спрашивает Мон.       Дыхание Кима прерывистое.       — Или будут последствия, если ты откажешься? — давит Мон.       Если он откажется… Ким думает о Кинне, которого отправили вместо него, или о несчастных телохранителях, которых его отец считает расходным материалом, которым приказали закончить работу вместо него.       — Лучше я, чем кто-то другой, — говорит он, — по крайней мере, я могу с этим справиться.       — Я не уверен, что ты сможешь, — мягко замечает Мон, — пойти домой и потом принять вещества — это не значит справиться.       Ким поджимает губы и стискивает челюсти. Проходит минута, прежде чем он находит в себе силы что-то сказать.       — Я думаю, на сегодня мы закончили, — говорит он Мону. Его трясет, и он знает, что это не просто ломка. Он хочет разорвать себя на части. Он хочет сломать все в этой комнате. Ему хочется перегнуться через этот маленький кофейный столик и душить Мона до тех пор, пока он больше не сможет смотреть на Кима этим сочувствующим, понимающим взглядом.       Он хочет пойти домой, снова почувствовать кайф и вообще ни о чем не думать.       — Я не уверен, что это хорошая идея — прерывать наш сеанс, когда ты так расстроен, — говорит Мон.       — Я не расстроен.       Вранье.       — Что тебе нравится делать, когда ты расстроен? Что помогает тебе успокоиться? — спрашивает Мон, игнорируя его отрицание.       Ким почти смеется.       — Наркотики.       Ему не нравится, как Мон смотрит на него.       — Наверняка в твоей жизни есть и другие вещи, которые приносят тебе утешение или помогают расслабиться?       — Музыка и тренировки. Сейчас я не могу делать ни то, ни другое. Так что остается только…       — Чего ты тоже не можешь сделать, — твердо говорит Мон. Ким борется с желанием ударить его, — так, может быть, нам нужно провести остаток сегодняшнего сеанса мозгового штурма, обсуждая механизмы преодоления трудностей и способы самоуспокоения?       Ким не отвечает, не предлагая Мону ничего, кроме скучающего выражения лица.       Некоторые вещи, о которых говорит Мон, звучат не так уж плохо, просто Ким знает, что ни одно из них не будет таким эффективным, как его наркотики, и это своего рода самая большая проблема здесь. Пить чай и читать книгу — это хорошо, пока он не окажется в свободном падении и ему не понадобится что-то, чтобы смягчить это самое падение.       Однако Ким этого не говорит. Он не говорит почти ничего до конца сеанса.       Тот факт, что его абстинентный синдром усиливается, вообще не помогает. Он вроде как чувствует, что умирает, и часть его вроде как хочет, чтобы это было так.       Когда Мон уходит, Кхун входит в палату вместе с главным врачом, отвечающим за лечение Кима.       Он все еще не может передвигаться полностью самостоятельно, поэтому он наступает на горло своей гордости и просит о помощи.       — Меня сейчас стошнит, — говорит он сквозь стиснутые зубы.       Оказывается рвота, вместе с двумя еще не полностью зажившими пулевыми ранениями, ощущается как близкое приближение к тому, чтобы снова получить пулю. К тому времени, когда Кхун и доктор помогают ему вернуться в постель, он едва приходит в сознание. И он решает, что сознание все равно переоценивает, поэтому позволяет себе отключиться.       Остаток дня он проводит в постели, чувствуя себя ужасно. Кхун расположился лагерем в его комнате, как и в последние несколько дней, смотрит свои любимые драмы по телевизору, установленному на стене напротив кровати. Ким неохотно признает, что шоу — неплохое развлечение, хотя он просматривает слишком много сцен, чтобы по-настоящему понять, что там происходит. Сам Кхун предлагает столько же развлечений, сколько и драмы, с его бессвязными комментариями и чрезмерно рьяной реакцией на сцены, которые он, вероятно, видел уже тысячу раз.       Если игнорировать всю боль и дискомфорт, которые испытывает, Ким может притвориться, что он снова ребенок — все ужасы мира далеко, пока он в безопасности свернулся калачиком рядом со своим братом.       Позже, той ночью, Ким лежит в постели и не спит, потому что, по-видимому, спать по ночам теперь невозможно, когда он слышит, как открывается дверь. Хотя он знает, что это, наверное, медсестра, которая пришла проверить его, он все равно тянется к пистолету у кровати, больше по привычке, чем по другой причине. Он настолько слаб и трясется, что пистолет вряд ли спас бы его, если бы кто-то пришел его убить, но, по крайней мере, он может сказать, что не сдался без боя.       В поле зрения появляется Че, одетый в пижаму и выглядящий почему-то усталым больше, чем в больнице. Ким с резким вздохом кладет пистолет обратно.       — Че?       — Ау, Пи’Ким, ты проснулся? — Че замирает, как будто его поймали за чем-то, чего он не должен был делать.       — Все в порядке? — глядя на Че, стоящего там, обхватившего себя руками, кажется что, что-то не так.       — Да! Все хорошо, — Че быстро натягивает на лицо улыбку. Не очень убедительно.       — Ангел…       — Я просто… Мне приснился плохой сон, и мне нужно было увидеть тебя, чтобы успокоиться.       Ким протягивает руку, и Че делает шаг вперед, чтобы схватить ее.       — Я здесь, — говорит Ким.       — Мне все время снится, что все не так, что тебя нет… — шепчет Че.       Ким отпускает руку Че, чтобы подвинуться на кровати, и легонько похлопывает по пустому месту, которое он оставляет рядом с собой. Без колебаний Че забирается под одеяло и обнимает Кима, уткнувшись лицом ему в шею.       — Я продолжаю видеть ту картину на складе, — бормочет он, уткнувшись в Кима, а тот поворачивает лицо, чтобы оставить поцелуй на макушке Че. Он снова берет его руку в свою и поднимает к своей шее, прижимая пальцы Че к точке пульса.       — Я здесь. Я никуда не уйду, — шепчет он, просунув руку под Че, чтобы крепче обнять его. Он не убирает руку от шеи, и вдох, который он делает, прерывистый, и выдох тоже.       Мгновение спустя Ким чувствует влагу на своей коже. Че шмыгает носом и ничего не говорит, а Ким жалеет, что не может обнять его обеими руками.       Какое-то время они лежат в темноте, не разговаривая, пока приглушенные всхлипы Че не стихли.       — Прости, это отвратительно. Ты теперь весь в слезах, — говорит он с легким смешком, отводя свое лицо от того места, где оно пряталось. Ким не может сдержать тихий смех, поднимая руку к голове Че, чтобы взъерошить его волосы.       — Я не возражаю, — говорит он. Че поднимает голову, чтобы посмотреть на него. Даже в тусклом свете Ким видит, как покраснели его нос и глаза, а у него самого сердце екнуло, — когда я сказал, что мы должны держаться на каком-то расстоянии, это было не то… — он не уверен, какие слова ищет, — я не хочу, чтобы ты чувствовал, что не можешь навестить меня, когда захочешь. Ты ведь знаешь это, да? Я уже… — Ким сглатывает и заставляет себя поддерживать зрительный контакт, — я уже обещал не отталкивать тебя. Это не то, что сейчас происходит.       Улыбка, которую дарит ему Че, сопровождается еще большим количеством слез на его щеках.       — Ладно. Тогда я буду приходить к тебе, когда захочу.       Ким очень хочет поцеловать его.       — У тебя был хороший день? — вместо этого он спрашивает.       — Все было в порядке. Большую часть времени я провел с Омом и Макао. Они помогают мне с моим каналом на «YouTube», а еще заставили меня сегодня создать аккаунты в социальных сетях, — бормочет Че, устраиваясь поудобнее. Он снова кладет голову на грудь Кима, — ох, точно. Ты же, вероятно, об этом не знаешь.       — Я знаю, — шепчет Ким. Он надеется, что глубокий вдох, который он делает, не слишком красноречив, — твоя песня очень хороша.       — Ты слушал ее? — нервно спрашивает Че.       — Конечно.       Только один раз. Может быть, мне будет не так больно, если он услышит это сейчас. Может быть, я смогу это вынести.       Ким надеется, что Че никогда не узнает, что он провел неделю после этого, восстанавливаясь от передозировки.       — Ты стал темой для разговоров на музыкальной сцене после того, как опубликовал ее, Ангел, — он говорит это в основном для того, чтобы отвлечься.       Че стонет.       — Так неловко. Странно называть меня так, да?       — Нет, — говорит Ким чуть громче, чем необходимо. Он прикусывает внутреннюю сторону щеки, — я называю тебя так, потому что тебе идет это имя. Мне… Мне нравится, что ты выбрал именно его для своего творчества.       — У тебя что, гордость подскочила, зная, как ты повлиял на мою музыкальную карьеру? — дразнит Че.       Ким закатывает глаза и в отместку дергает себя за волосы. Он вознагражден за это легким вздохом.       Он замирает, и Че тоже, прежде чем медленно откинуть голову назад, чтобы снова посмотреть на Кима.       Глядя на Че и видя, как он смотрит на него в ответ, Ким благодарен за свои травмы, потому что знает, что если бы у него было больше энергии и подвижности, он был бы просто неспособен сдерживаться.       Как бы то ни было, он не может пошевелиться, и именно Че приподнимается на локте, чтобы наклониться над ним.       Первое прикосновение его губ нежное.       Конечно, потому что это Че, и он не такой, как Ким, и в нем все хорошее, нежное и теплое. Нежность — это то, в чем Ким никогда не был хорош. Поцелуи, к которым привык Ким — те, которыми он делился с бесчисленным количеством незнакомцев в клубах, еще в подростковом возрасте, были терпимыми только из–за алкоголя, плещущегося в его пустом желудке, и наркотиков, затуманивающих его рассудок, — они никогда не были нежными. Они были кусачими, острыми, такими же жестокими и лишенными любви, как и все остальное, что делает Ким. Они только заставляли его чувствовать себя еще более холодным и опустошенным, чем раньше.       Этот поцелуй… Все совсем не так. Губы Че теплые и мягкие, и они мягко прижимаются к Киму. Когда Че начинает отстраняться, Ким тянется за ним, и он чувствует, как Че улыбается в последовавший за этим поцелуй. На этот раз он глубже, их губы приоткрываются и двигаются друг против друга. Ким чувствует вкус Че и соль его высохших слез, и это заставляет его хотеть большего.       Но Че отстраняется мгновение спустя и опускается обратно, чтобы спрятать лицо на груди Кима.       — Нам нужно поспать, — бормочет он.       Ким моргает, глядя в потолок, облизывая губы, чтобы прогнать вкус Че. Его рука все еще на его затылке, он потирает пальцами мягкую кожу, пытаясь успокоиться.       — М-м-м, — ошеломленно соглашается он, — спокойной ночи, ангел.       Он знает, что не заснет, но лежать без сна в темноте не так уж плохо, когда Че в его объятиях.       Он все еще чувствует поцелуй Че.       Он старается не думать о том, что хочет с ним сделать.       Он старается сделать так, чтобы это его не пугало.