the instinctual gravitation toward warmth

      — У тебя есть люди, с которыми ты близок? Люди, которым, как тебе кажется, ты можешь доверять? — спрашивает Мон Кима. Они вернулись в гостиную люкса Кима для ежедневного сеанса. Ким снова с капельницей, потому что он не может проглотить ни кусочка пищи, а на коленях у него плюшевое одеяло кремового цвета, любезно предоставленное Че, который с тревогой хлопотал над ним после того, как его разбудила дрожь Кима этим утром.       — Я доверяю Че, — отвечает Ким, может быть, немного не подумав, — и Понду.       — Ты, кажется, очень сильно заботишься о Че. Тебе удалось спасти его от похитителей, даже находясь в состоянии сильного наркотического опьянения. Че — это мальчик, которого я видел уходящим утром, да?       — Да, — он не упоминает, что его готовили для этого, что он должен был уметь делать еще больше. Ким был полон решимости никогда не благодарить своего отца за обучение, которое он прошел, но он понимает, что не смог бы спасти Че без этого.       — А кто он для тебя?       — Он для меня все, — тихо говорит Ким.       — Он твой парень? — спрашивает Мон.       — Я не знаю. На самом деле мы не обозначали статус. Я… — Ким облизывает губы и смотрит вниз на свои руки, проводя пальцем по ленте капельницы. Он хочет, чтобы они встречались. После прошлой ночи Ким еще больше полон решимости стать тем, кто заслуживает Че, — я причинил ему много боли, но раньше. Я его не заслуживаю, но он простил меня, и мы… Мы все налаживаем. Но не торопимся. Мы обещали друг другу, что не будем торопиться, пока я не закончу с... — он машет рукой в воздухе, — с реабилитационным центром.       — Это очень ответственно с твоей стороны, — комментирует Мон, — ты хочешь поговорить о том, что произошло между вами раньше? — Ким качает головой, а Мон милостиво идет дальше, — а кто такой Понд?       — Мой менеджер, — говорит Ким, — и друг, — добавляет он через мгновение, — возможно, он тот, кто знает меня лучше всех. Я встретил его через год после того, как ушел из дома. Так что… Он многое повидал и со многим смирился. И, честно говоря, я был бы мертв без него.       — Похоже, он хороший друг, — говорит Мон. Ким на самом деле не уверен, почему.       — Я не знаю, почему он еще не уволился и не ушел, — признается Ким, — наверное, это утомительно — заботиться обо мне и все время пытаться заставить меня завязать.       — Ты его друг, да? Для него это больше, чем просто работа. Он не ушел потому, что переживает за тебя, — говорит Мон. Ким бросает на него неуверенный взгляд. Мон, похоже, сегодня много пишет в своем блокноте, — ты обычно рассматриваешь отношения как транзакционные? Будто ты должен предоставлять какую-то услугу или компенсацию, чтобы удержать человека рядом?       Ким смотрит на него и моргает.       — Разве обычно это не так работает? — с тех пор как он был ребенком, большинство людей, постоянно присутствовавших в его жизни, были там, потому что им за это платили, кроме его семьи, конечно. И даже его семья — он чего-то стоит только тогда, когда является послушным орудием своего отца.       — Хм. Дальше, люди в твоей жизни — чувствуешь ли ты, что они тебе чем-то обязаны, чтобы ты остался с ними?       Молчание.       — Че нужно предоставлять компенсацию, чтобы быть в твоей жизни? — уточняет Мон, видя замешательство на лице Кима.       — Нет, — твердо говорит Ким, не в силах сдержать нотки гнева, прокрадывающиеся в его голос при этом предложении, — конечно, нет. Он мне ничего не должен.       — Так почему же у тебя другие стандарты для других? Почему ты должен другим людям?       Ким делает глубокий вдох и поджимает губы. Он не отвечает.       — Тебе не обязательно предоставлять что-то, чтобы иметь ценность, — говорит Мон после того, как молчание Кима продолжается слишком долго, — достаточно просто существовать.       Ким несколько раз моргает и смотрит в потолок. Он не знает, почему у него вдруг встает комок в горле, не знает, почему щиплет глаза.       Мон не давит на него, и они несколько минут сидят тихо, Мон что-то записывает в свой маленький блокнот.       — Я думаю, что это то, над чем нам придется много работать в будущем, но мы можем сделать перерыв прямо сейчас, если тебе кажется что мы говорили достаточно долго. Как твои отношения с братьями? — спрашивает Мон. Ким пожимает плечами, не уверенный, что смена темы будет лучше.       — Хорошие.       — Ты, кажется, очень близок с Танкхуном, — замечает Мон.       — Он практически вырастил меня и Кинна, — говорит ему Ким.       — Понимаю. А что насчет Кинна? — спрашивает Мон. Ким на мгновение замолкает.       — Мы мало общаемся.       — Почему? Между вами что-то произошло? — Ким снова пожимает плечами.       — Я не думаю, что нравлюсь ему. Я просто держусь от него подальше, — признается Ким ровным тоном.       — Почему ты так думаешь?       — Потому что музыка была его мечтой в первую очередь, а я тот, кто должен был уйти и последовать за ней. На его месте я бы тоже возненавидел себя.       — Из того, что ты мне рассказал, не похоже, что тебе действительно удалось уйти, — говорит Мон.       — Я не думаю, что он это знает.       — И ты ему не сказал?       Молчание.       — Тогда почему ты не связался с ним?       — В этом нет необходимости, — говорит Ким ломким голосом.       — Есть причина, по которой ты избегаешь его?       Молчание. Ким прикусывает губу. Мон неумолим.       — Иногда я на него обижаюсь. Я знаю, что он этого не заслуживает, но… Я возмущен этим… Он не стал сильнее и холоднее. Наш отец все еще выбирает меня для грязной работы. И это… — Ким сглатывает. Все это время он рассеянно ковырял свою кутикулу, и теперь она начинает кровоточить, покрывая кончик пальца красным и просачиваясь под ноготь. Непрошеные слова вырываются, — и этого он никогда не замечал. Все это. Папа и «обучение», которое он мне давал, работа, наркотики. Казалось, он никогда этого не замечал. Я знаю, что это чушь собачья, потому что я не… Я даже не хочу, чтобы он замечал. Но иногда мне казалось, что это очевидно… — будто это было настолько очевидно, что он бы заметил, если бы только взглянул на Кима.       — Я хочу вернуться к этому позже, — комментирует Мон, и Ким отчасти жалеет, что не держал рот на замке. Он не уверен, почему не может держать это в секрете, — значит, тебе больно, потому что Кинн не заметил, что ты страдаешь?       Ким поджимает губы и не отвечает. Он ненавидит это.       — Я думаю, разумно, что ты расстроился из-за этого, — уверяет Мон, когда Ким продолжает молчать.       — У него много забот, — говорит Ким, — и он за меня не отвечает.       — Да, это правда. Но тебе все равно позволено чувствовать то, что ты чувствуешь. Это нормально — хотеть, чтобы люди заботились о нас, — пауза, — ты можешь рассмотреть возможность того, чтобы пригласить его на один из сеансов?       — Он не согласится, — немедленно отвечает Ким.       — Я не говорю про прямо сейчас. Я спрашиваю, не против ли ты? — мягко говорит Мон.       — Я не знаю, что, по-твоему, это даст?       — Я думаю, это поможет вам лучше понять друг друга и, возможно, избавиться от предубеждений, которые есть у вас друг о друге.       — Он не захочет, — снова говорит Ким.       — Я думаю, он захочет. Он приложил много усилий для твоего выздоровления. Он заботится о тебе, и я думаю, что он тоже хочет узнать тебя, — Ким закатывает глаза.       — Хорошо.

———

      Доказано, что Ким ошибался. Когда на следующий день приходит время сеанса, а Кинн сидит в кресле слева от него.       Ким думает, что Мон собирается заставить его повторить то, что он сказал на их предыдущем сеансе, но вместо этого он обращается к Кинну, спрашивая его, есть ли что-то, что он хочет сказать Киму.       Кинн, кажется, гораздо охотнее говорит, чем он ожидал. Извинения, с которых он начинает, еще более удивительны. С каких это пор Кинн извиняется за что-то?       Ким считает, что Порш должен иметь какое-то отношение к этому. Киттисаваты — очень сильные парни.       Разговор неизбежно поворачивается к Корну после неловкого и чопорного монолога Кинна о благосклонности Корна к Киму. Об уходе Кима и его собственной зависти. Кинн спрашивает, почему он ушел, впервые за все эти годы. И получает короткий ответ — папа. Длинный ответ заключается в том, что Ким не мог справиться с обучением, которому его подвергали, он не мог справиться с чувством, что он монстр, а не ребенок.       — Я думал, что тренировки, которые тебе проводили, были просто более интенсивной версией того, через что прошли мы с Кхуном, — нерешительно говорит Кинн.       — Многое из этого. Большая часть. Драки, стрельба и похищения, как обычно. Повышение устойчивости к боли и допросам. Кое-что из этого… — Ким на самом деле не уверен. Может быть, Кинн прошел через то же самое, и просто смог пережить это лучше, чем он. Ким колеблется, а затем спрашивает, — как часто он накачивал тебя наркотиками?       — Что? — Кинн, кажется, бледнеет, — он сделал это единожды, на тренировке по выживанию при похищении, но… Ким?       — Когда мне было шестнадцать. Он сказал, что важно научиться драться и держать рот на замке, даже когда я под наркотиками, — Ким говорит это с отработанным самообладанием, которого он не чувствует, — работа, которую он хотел, чтобы я выполнял, сопряжена с большим риском. Многие крупные сделки с наркотиками провалились. И я должен знать, как выдерживать допросы и давать отпор, если даже кто-то попытается вывести меня из строя. Поэтому он попросил бы кого-нибудь накачать меня наркотиками, а потом заставить драться.       Он слышит два резких вдоха. Хах.       — Ким… Ты должен был сказать мне, — тихо говорит Кинн. Он выглядит так, будто его сейчас стошнит. Ким не винит его. Он тоже чувствует себя виноватым. (Ничего нового).       — После нескольких попыток я решил не сопротивляться. Разговор с папой после этого был веселым. Очевидно, это означало, что мне нужен более строгий режим тренировок. Поэтому я сказал, что с меня хватит, — он собрал свои вещи и побежал… Прямиком в клуб, чтобы напиться и употребить. Ким до сих пор не уверен, почему. Там не было особого мыслительного процесса, по крайней мере такого, который он помнит. Может быть, ему уже втайне нравились наркотики. Во время тех тренировок — хотя он не думает, что это все; на самом деле от них не было особого кайфа, и он в основном просто чувствовал головокружение, бред и жар.       Может быть, это был просто способ взять все под контроль. Сделать выбор своим собственным, а не чьим-то еще.       И сначала это были просто наркотики на вечеринках, которые заставляли Кима чувствовать себя живым и счастливым, но никогда ничем для него не становились. Только когда он начал принимать опиоиды — пока не испытал ту теплую эйфорию, которая была похожа на любовь, — это стало чем-то.       Кинн вскочил на ноги, будто он намеревается отправиться в кабинет Корна прямо сейчас. Мон спокойно наблюдает за ними, но выглядит чуть напряженным, будто готов вмешаться в любой момент. Кончик его ручки завис над сегодняшней страницей блокнота. Он уже почти полон.       — Кинн, — говорит Ким, — остановись.       — Нет. Я… — Кинн тяжело дышит, он стискивает челюсти и закрывает глаза, пытаясь успокоиться, — так вот почему ты начал? — он не ждет ответа, — из-за того, что он сделал, я чуть не потерял своего младшего брата. И не один раз. Из-за того, что он сделал, ты…       — Он все еще твой отец, — тихо говорит Ким.       — Мой, — тупо повторяет Кинн, — Ким. Он и твой отец тоже. То, что он сделал с тобой…       — И что ты планируешь с этим делать? Ворваться в его кабинет и отчитать его? Что ты этим достигнешь? Обучение, через которое он заставил нас пройти — было адом, но он оправдает это и скажет, что оно было для нашего же блага и что благодаря этому мы живы. Конечно, может быть, так оно и есть. По крайней мере, я могу защитить себя. Но это не значит… — Ким останавливается. Он тяжело дышит, у него начинает немного кружиться голова и его лихорадит. Он делает несколько медленных, прерывистых вдохов, — это не значит, что я не ненавижу его. Просто спорить с ним бесполезно. Я пытался много раз, чтобы убедиться в этом.       Кинн все еще выглядит разъяренным, но, кажется, он немного успокоился, потому что снова сел, сцепив руки.       — Он просил тебя выполнять для него работу?       — Ты знал? — дрожащим голосом спрашивает Ким. Он не хочет знать ответ. Он не знает, как бы жил, если бы Кинн знал про это.       Но Кинн качает головой.       — Я слышал, что папа звонил тебе, когда ты был в своей квартире с Че. Он сказал, что ты ушел, а вернулся окровавленный и… Расстроенный.       Ким сглатывает и прикусывает губу зубами. Он не сердится на Че за то, что он рассказал кому-то об этом — он знает, что для него, вероятно, это была самая тяжелая ночь, видеть своего кумира таким, — но он все еще чувствует себя неловко выставленным напоказ.       — Он никогда не останавливался, — наконец говорит Ким.       Ким не знает, как описать выражение лица Кинна, но он думает, что это что-то сродни горю.       — Я не знал, — тихо говорит Кинн, — прости, Ким. Я должен был догадаться, что он не позволит тебе уйти.       Ким ничего не говорит. Он не знает, что сказать и как. Сказать, что все в порядке, было бы колоссальной ложью, и Ким начинает чувствовать, что он наговорил достаточно. Но он больше ничего не может придумать что-то, чтобы заполнить тяжелое молчание, которое следует за этим. Проходит минута, прежде чем он говорит.       — Я знаю, что… — кутикула Кима снова кровоточит, и он наблюдает, как кровь собирается по краям ногтевого ложа. Кажется уместным пролить кровь сейчас, даже если это всего лишь немного его собственной, — я хорош в том, что делаю. И я знаю, что нам не уйти от жизни, в которой мы родились. Но это не то, кем я хочу быть, — он думает о том, как стоит на сцене в роли Wik’а, а толпа лиц улыбается ему в ответ. Он думает о Че, который прошлой ночью прокрался обратно в его комнату и снова спал рядом с ним, положив руку ему на сердце, — особенно не сейчас.       Ким поднимает глаза на Кинна.       — Я знаю, что вы с Кхуном были расстроены, когда я ушел, и я не виню вас за это, — говорит он, — но речь никогда не шла о том, чтобы оставить вас. Я просто не хотел быть только оружием. Мне нужно было знать, что я тоже могу сделать что-то хорошее. Что я мог бы стать чем-то хорошим.       — Ким… Ты всегда был хорошим, — говорит Кинн.       Нет, не был, и все еще нет, но эти слова все равно приятно слышать. Ким слабо улыбается.       Он знает, что сейчас ему нужно попросить Кинна о помощи. Они с Моном говорили об этом, и он знает, что продолжать работать на отца, как и раньше, при этом сохраняя трезвость — две совершенно несовместимые вещи. Но признать это, почему-то похоже на признание поражения, и Ким понимает, что просто тянет время.       Он смотрит на Мона, который слегка кивает ему — возможно, в знак поощрения, и делает глубокий вдох, прежде чем снова посмотреть на Кинна.       — Я не хочу оставлять тебя со всей грязной работой, и я всегда буду делать то, что нужно, чтобы защитить семью, но я не могу... Я не смогу оставаться трезвым, если продолжу это делать.       — Я бы тебя даже не спрашивал, — сразу же говорит Кинн, — мы сами разберемся с этим. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы достучаться до папы. Если он снова попросит тебя выполнить работу, скажи мне.       Все, на что Ким способен в ответ, — это легкий кивок. Он и не знал, что разговоры могут быть такими утомительными.       — Все это абсолютно конфиденциально? — Кинн обращается к Мону, глядя на него так, словно ждет подтверждения.       — Конечно, — говорит Мон. Он откладывает блокнот и ручку, чтобы показать, что он даже не будет делать заметки, и Кинн кивает. Он снова смотрит на Кима.       — Мы с Поршем тайно расследовали дело папы, — внезапно объявляет он, — с тех пор, как узнали о Нампын.       — Я тоже, — говорит Ким после паузы. Он задается вопросом, не признак ли это того, как мало он знает Кинна, раз он удивлен этим. Он всегда думал, что Кинн один из самых больших сторонников Корна, и что потребуется целая катастрофа, чтобы настроить его против отца. С другой стороны, тайна существования Нампын, должно быть, стала катастрофой для Порша, — думаю, у меня больше вопросов, чем когда я начал.       — Там много всего, что не имеет смысла, — соглашается Кинн, — но я хочу сказать, что мы будем на твоей стороне, что бы ни произошло. Так что просто сосредоточься на том, чтобы заботиться о себе. Мы во всем разберемся, — он говорит это как обещание, и Ким сразу понимает, что он ему верит.       Странное это ощущение — осознание того, что он больше не делает все в одиночку. Он не знает, что с этим делать. То, как это чувство овладевает его телом, незнакомо, и он ловит себя на том, что закрывает глаза, чтобы переварить его.       — Есть ли у вас еще что-то, о чем вы хотели бы поговорить во время этого сеанса? — спрашивает Мон через минуту, — я думаю, что было бы полезно, если бы Кинн снова присоединился к нам в будущем, но, Ким, я также хотел бы дать тебе возможность обсудить со мной некоторые вещи, прежде чем мы это сделаем.       Ким вроде как ценит это предложение. Главным образом потому, что этот разговор уже был долгим, и как бы он ни был благодарен за то, что наконец-то поговорил с Кинном без всех стен, которые они возвели между собой, он хочет остановиться.       Когда он открывает глаза, Кинн смотрит на него.       — Мы можем поговорить подробнее в следующий раз, — говорит Ким. Это почти как поднять белый флаг, как сказать, что эта борьба окончена. Нам больше не нужно быть незнакомцами. Кинн едва заметно кивает ему, и Ким знает, что тот понимает.       — Я зайду к тебе позже, — говорит Кинн, поднимаясь на ноги, — и я дам тебе знать, если мы что-нибудь найдем, — он не улыбается, но в выражении его лица все еще есть что-то нежное, когда он бросает на Кима последний взгляд, прежде чем повернуться и выйти из комнаты.       Когда дверь закрывается, Ким снова смотрит на свои руки. Кровь на его пальце засохла, она крошится, когда он трет ее.       — Похоже, у тебя слишком много на уме, — говорит Мон, — есть что-то, о чем ты хотел бы поговорить?       Ким качает головой, но слова все равно слетают с его губ.       — Я думал, он будет защищать папу, — говорит он.       — Я думаю, что кому-либо было бы очень трудно защищать его после того, что ты рассказал нам сегодня, — говорит Мон. Похоже, он взволнован. Ким немного удивлен. Несмотря на все, что Ким говорил, Мон оставался бесстрастным. Бесстрастным, когда Ким говорил об убийстве, когда Ким говорил о том, что ему это нравится, Мон слушал без единого вздоха. Но сейчас он звучит расстроенным.       Ким поднимает на него взгляд, чтобы понаблюдать за выражением его лица. Логически он понимает, что то, что сделал Корн, неправильно. Но небольшая часть его все еще склонна отмахиваться от этого, преуменьшать, защищать действия отца и называть их приемлемым ответом на ту жизнь, которой они живут.       Ким хочет отшутиться от этого, настаивая на том, что это на него не повлияло. Что в этом не было ничего особенного. Что он сильнее этого. Что это не сломило его.       Он открывает рот, чтобы сказать это, но ничего не выходит.       — Когда ты впервые начал принимать наркотики? — мягко спрашивает Мон, после того как Ким, кажется, перестал говорить.       — В тот день, когда я покинул комплекс, — признается Ким, — за несколько месяцев до того, как мне исполнилось семнадцать.       — Была ли причина, по которой ты решил их попробовать?       Он имеет в виду:       Было ли твое обучение причиной, по которой ты начал принимать?       — Я думаю, я просто хотел выбрать, — тихо говорит Ким, — и я чувствовал, что бросаю ему вызов, когда я веселился и был под кайфом вместо того, чтобы быть полезным, и что это каким-то образом сделало меня свободным.