Chapter XX: a lullaby
3 декабря 2022 г., 19:00
Примечания:
Кинн ничего не говорит. Он обнимает Кима чуть крепче и продолжает петь. Он поет, пока слезы не останавливаются, а потом и еще немного.
~~
Серия бесед и еще один шаг вперед.
Wik теряет добрую половину своих спонсоров и партнеров в течение пары часов после пресс-конференции, но когда ему говорят об этом, это ранит гораздо меньше, чем ожидал Ким.
Остаток утра он проводит, зажатый между Кхуном и Че на своей кровати, а по телевизору идет любимая дорама Кхуна. Кхун особенно слишком разговорчив, когда смотрит ее, и Ким почти уверен, что Че проводит больше времени, смеясь над комментариями Кхуна, чем на самом деле наблюдая за происходящим. Всякий раз, когда он смеется особенно сильно, он поворачивается, чтобы спрятать лицо рядом с Кимом, вдыхая горячий воздух, который Ким чувствует через рубашку.
Его радость завораживает, и Ким не променял бы ее ни на что на свете.
Вечером, после физиотерапии и долгого сеанса с Моном, который прошел в основном в задумчивом молчании, он, наконец, снова включает свой телефон, сидя в своей комнате с Кхуном и ожидая возвращения Че домой.
Кима ждут, наверное, сотни уведомлений. Сообщения от коллег и людей, которых можно было бы считать друзьями, если немного исказить значение этого слова, электронные письма на его рабочий аккаунт, которые он не просматривает, прежде чем удалить. Уведомления от аккаунтов в социальных сетях отфильтрованы, поэтому из «Twitter» или «Instagram» их немного, и легко заметить одно конкретное уведомление, которое приходит.
Angel сделал новый пост.
Твит, который открывается, когда он нажимает на уведомление, состоит из трех коротких предложений: Чтобы говорить об этом, нужно много мужества. Я горжусь тобой, @Wik. Я знаю, это тяжело, но ты проделал большой путь. Киму приходится сморгнуть слезы, которые внезапно появляются на глазах. Кхун рядом с ним из любопытства наклоняется, вглядываясь в экран телефона, а затем поднимает голову, чтобы улыбнуться Киму. — Мы все гордимся тобой, Кимми, — говорит Кхун с нехарактерной для него спокойной искренностью. Ким слабо закатывает глаза и поднимает взгляд к потолку, пытаясь взять себя в руки. Он не знает, что с этим делать. Гордость кажется неуместной, но он слишком жаден и отчаялся, чтобы отвергать ее. Когда Кхун обнимает его за плечи и притягивает ближе, он не вырывается, а вместо этого позволяет себе раствориться в тепле. Как только влага на глазах высохла, Ким снова смотрит на экран телефона, нерешительно нажимая на твит, чтобы посмотреть ответы, боясь того, что он увидит. Он сидит в ошеломленном молчании, просматривая их. Дверь открывается, но Ким не поднимает взгляда, чувствуя себя немного рассеянным. — Ким? Все в порядке? — спрашивает Че, проходя через комнату, чтобы добраться до кровати. Ким чувствует, как матрас рядом с ним прогибается, когда Че садится и наклоняется к нему. Проходит еще мгновение, прежде чем Киму удается заговорить тихим голосом: — Они не ненавидят меня…———
Неделя проходит в относительной тишине и покое. Между школой и работой в студии Че очень занят. А дни Кима делятся между терапией, физиотерапией и медленным возвращением к тренировкам, поскольку ему надоела летаргия, охватившая последние полгода его жизни, еще до ситуации. Первый день возвращения в спортзал едва не заканчивается срывом — каким-то образом, даже после… всего, Ким не готов к тому, насколько он ослаб и как мало он может сделать, прежде чем устанет, особенно с нынешним состоянием его ребер. Он возвращается в свою комнату настолько взволнованный, что Кхун бросает на него один взгляд и звонит Мону. И, конечно, Кхун знает, что у него есть некоторый послужной список принятия плохих решений, когда Ким расстроен, но он, черт возьми, не собирается рецидивировать из-за неудачной тренировки. Все, что тренировка делает, — так это злит его еще больше. Ким запирается в ванной и отказывается разговаривать как с Кхуном, так и с Моном, кроме как сказать им, чтобы они отвалили. Он не может найти в себе сил беспокоиться о том, как по-детски он себя ведет. Ему это надоело. Он хочет вернуться домой. В его собственное пространство. В уединение и тишину. В свою комнату. Со своей собственной кроватью и своими собственными вещами. Если бы не прошло всего нескольких дней после рецидива, Ким бы прямо сейчас пошел к Кинну и потребовал, чтобы тот ему позволил уйти. Он знает, что Кинн сказал бы «нет». Не то чтобы он мог контролировать Кима, но… Он слышал шепот о том, что телохранителям приказано поднять тревогу, если Ким снова попытается сбежать, так что уход без разрешения доставит гораздо больше проблем, чем нужно. Ким просто хочет вернуться домой. И он хочет взять Че с собой, когда уедет. Ким поднимает этот вопрос на терапии на следующий день. Мон достаточно любезен, чтобы не поднимать тему детской истерики предыдущего дня, вместо этого он садится напротив Кима и начинает сеанс, как делает всегда, спрашивая Кима, как он себя чувствует. — Я думаю, я готов вернуться домой, — говорит Ким, будто это будет звучать более искренне и заслуживающее доверия, если он смягчит это требование. Мон задумчиво смотрит на него, прежде чем заговорить: — Хорошо, давай подумаем об этом. Не мог бы ты рассказать мне о причинах твоего желания вернуться? — не похоже, что он отвергает эту идею, что является хорошим знаком, но опять же, это его работа — не отвергать чувства Кима. — У меня есть дом, — говорит Ким, — и он не в этом месте. Я хочу вернуть свое личное пространство. Я хочу уединения и независимости. Я хочу иметь возможность просто, блядь, существовать, не находясь под постоянным наблюдением, и чтобы люди не сходили с ума всякий раз, когда я делаю что-то, кроме самодовольной улыбки. Ты продолжаешь говорить, что мне нужно перестать подавлять эмоции, но в тот момент, когда я чувствую что-то другое, кроме спокойствия, полдюжины людей бегут смотреть на меня, как на бомбу, которая вот-вот взорвется. Это должно помочь? Нет. — Итак, я застрял в клетке своего детства, где происходили почти все гребаные кошмары, от которых я пытался избавиться с помощью наркотиков, под одной крышей с моим отцом, которому не позволялось быть ничем иным, кроме как счастливым. И я должен вот так поправляться? — Ким не хотел заводить этот разговор, но в тот момент, когда он начал говорить, его сдержанность лопнула. Он дышит так тяжело, что у него начинает болеть грудь, — я понимаю, что сначала это было необходимо. Даже если бы я не был ранен, как сейчас. Я знаю, что не смог бы пройти детоксикацию и стать трезвым. Но прошло почти три месяца. Это больше не помогает. Мне нужно вернуться домой.———
В конце концов, он соглашается подождать неделю, прежде чем начать обсуждать эту тему со своими братьями. Во время терапии Мон настоятельно советовал ему не требовать этого, так скоро после рецидива и передозировки, которые чуть не убили его, и Ким знает, что он прав, поэтому неохотно уступает. Следующие несколько дней они проводят, обсуждая то, что Мон в шутку называет «планом выживания», чтобы подготовиться и снова приспособиться к жизни в одиночестве и без присмотра. Механизмы преодоления и подотчетности и обеспечение того, что он по-прежнему получает (и принимает) помощь и уход, в которых он нуждается, чтобы оставаться трезвым. Большинство разговоров заканчиваются тем, что Ким неловко уклоняется, а Мон отвечает чем-то средним между лекцией и допросом. Результатом всего этого является продолжающееся и, казалось бы, неизлечимое состояние возбуждения в течение всей недели. Дебют Че немного облегчает ситуацию. Трудно быть несчастным, когда Че дрожит от радости, ухмыляется и хихикает почти каждый раз, когда Ким его видит. В ночь его дебюта Кхун и Порш оба настаивают на небольшом праздновании, и Ким этого боится, но в конце концов это… приятно. Они проводят вечер в комнатах Кхуна, и там больше игр и еды, чем они могли бы съесть или поиграть за одну ночь. Макао и Ом присоединяются к ним, и даже если они не разговаривают с Кимом, кроме приветствий, отвращения, которое он ожидал получить от них, нигде не видно. Он не уверен, когда и как это изменилось. Только к концу вечера Ким осознает, что никто не принес на вечеринку ни капли алкоголя. Он не хочет признавать, насколько он благодарен за это. Даже если алкоголь не является любимым ядом Кима, ему все равно трудно сопротивляться, особенно сейчас. Он рад, что сегодня ему не нужно сопротивляться этому. В целом, ночь проходит хорошо. А затем, на следующий день, когда Че ушел на целый день, и после сеансов терапии и физиотерапии, Корн зовет Кима в свой кабинет. Ким идет, готовый к драке. Он готов защищаться и проклинать Корна за то, что тот выставил его напоказ, насмехаться над Корном за то, что тот не смог его сломить. Но ни одно из его отрепетированных слов не слетает с его губ. — Я слышал, что Порче официально дебютировал, — говорит Корн, как только Ким входит в кабинет. Он ничего не говорит о прошлой неделе. Не упоминает ни об их разговоре, ни о передозировке Кима, ни о постах, которые он сделал, чтобы вывести Кима из себя, даже не ругает его за драматизм. Ким не знает, чего он ожидал, но он знает, что не был готов к разговору о Че. Он замирает. Ким не подходит к стулу, стоящему напротив Корна, чтобы сесть, вместо этого остается стоять прямо в двери. — Да, правильно, — подтверждает Ким, желая узнать, куда Корн ведет разговор. — Хм, да, ты, наверное, очень гордишься им, — комментирует Корн, — я знаю некоторых людей в этой отрасли за рубежом, возможно, я мог бы с ними связаться. Кажется, у него есть талант, чтобы сделать это, — это не звучит как похвала, исходящая от Корна. Киму немного смешно из-за того, что его отец никогда не проявлял такого интереса к музыкальной карьере Кима и не притворялся, что поддерживает его, и он бы посмеялся, если бы не тот факт, что молчаливое предупреждение Корна ясно читается между строк. Это угроза, что он может отослать Че далеко-далеко. Ким пытается сосредоточиться на том, о чем неделями говорил с Моном. Не позволяй ему манипулировать тобой, говорит он себе. Не позволяй ему контролировать тебя. Противостоять ему не опаснее, чем склонить голову и повиноваться. — Че не нуждается в твоей помощи, чтобы добиться успеха, — говорит он. — Я предлагаю не помощь, — говорит Корн с редким проявлением честности. Ким одаривает его тонкой улыбкой в ответ. — Ты не можешь забрать его у меня, папа. Я тебе не позволю, — говорит он, — если ты отошлешь его, я пойду за ним. Я не оставлю его. — А ты спрашивал его, хочет ли он этого? — Корн выглядит так, словно ожидает молчания в качестве ответа. И если бы Ким все еще был тем человеком, которым он был полгода назад, он был бы прав в этом предположении. Но это не так. — Вообще-то, я все еще есть, и он со мной, — говорит Ким. Корн через миллисекунду скрывает свое удивление. — Ну, он все еще молод и наивен, — говорит он. Ох, черт возьми,— ему просто нужен кто-то, кто вразумил бы его. У Кима кровь стынет в жилах. Нет. Нет. Ему начинает казаться, что он задыхается, гнев и тревога обвивают его шею, как петли. — Если ты тронешь хотя бы волосок на его голове, тебе это с рук не сойдет, — говорит Ким напряженным тоном, — я не выше отцеубийства. Корн смотрит на него так, словно не верит его словам. Это просто заставляет Кима хотеть убить его еще больше. — Что случилось с «семья превыше всего»? Ким хочется смеяться. Его отец, наверное, впадает в маразм. — Возможно, тебе нужно было сначала подумать об этом, прежде чем накачивать наркотиками своего сына-подростка, — говорит Ким с милой улыбкой. — Как ты думаешь, ты смог бы спасти Че, если бы я не тренировал тебя так хорошо? — Я бы вообще не был ни разу под кайфом, если бы не та тренировка. — Ты уверен в этом? — спрашивает Корн. — Что ты имеешь в виду? — требует Ким. От этого намека его желудок сворачивается от тошноты. — Ты бы придумал для этого какую-нибудь другую причину или оправдание, да? Какое-то другое предполагаемое несчастье, в котором можно обвинить твою зависимость. — Папа… — на данный момент его не должно волновать то, что говорит его отец. Его слова — это просто тонко завуалированная жестокость, яд, замаскированный сахаром. То, что он больше не приукрашивает это, не должно иметь значения. Не должно иметь значения, что он так думает о Киме — что для отца он просто наркоман до мозга костей. Он не знает, почему это происходит. Он не знает, почему это так больно. Ким делает шаг назад. — Ты правда… — Ким качает головой, замолкая. Он не хочет оставаться. Если он останется здесь еще немного, слушая своего отца, он не выдержит. Он поворачивается и выходит из комнаты, шагая так быстро, как только может, не выглядя так, будто он убегает. Кинн в коридоре, шагает к кабинету Корна. Он останавливается, когда видит Кима. — Я слышал, что папа звал тебя. Тебе нужно было подождать меня. Что он сказал? — Кинн звучит встревоженным и запыхавшимся. Должно быть, он прибежал сюда, как только узнал. Ким качает головой, кусая губу. У него кружится голова, просто стоя на месте. Он не хочет падать. Кинн выглядит разъяренным, и он делает еще один шаг к двери, сжав челюсти и кулаки. — Кинн, — говорит Ким немного дрожащим голосом, — успокойся. Кинн останавливается, и Ким видит, как тот делает глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Мон здесь? — заставляет себя спросить Ким. Он не собирается падать. Земля под ним шаткая, но он не собирается падать. — Я могу позвать его сюда, — говорит Кинн, подходя ближе. Он наклоняет голову, чтобы посмотреть на Кима сверху вниз, выражение его лица становится нежным, — как я могу помочь, пока он не придет сюда? — Я… — Ким моргает. Он хочет вернуться домой. Инстинкт кричит ему бежать к теплу в сейфе в его спальне и спасаться им, зарыться в него, плавать в нем. Глаза обшаривают тихий и пустой коридор в привычном поиске плана выхода. Он качает головой, будто физическое действие вот-вот прекратится. В своем молчании Кинн, кажется, сам приходит к решению, и он обнимает Кима за плечи, ведя его к лифту. Он звонит Мону, как только за ними закрываются двери, но Ким на самом деле не слушает, что он говорит, уставившись на мигающие цифры над дверью. Он просто дрожит. Они оказываются в гостиной в апартаментах Кинна, и он тянет Кима вниз на диван, все еще обнимая его одной рукой, прижимая к своему боку. Ким закрывает глаза и позволяет обнять себя. Через минуту рядом с ним раздается тихое жужжание, становящееся все громче, пока не становятся слышны слова. Это песня, которую их мать пела им в детстве, которую Кинн пел ему, когда их матери не было дома. Которую он не слышал с тех пор, как она умерла. С тех пор, как она заслонила его от града пуль своим собственным телом. С тех пор, как он выбрался из-под ее мертвого веса с ее пистолетом в руке и убил всех в поле зрения. С тех пор, как его отец увидел бойню и улыбнулся, будто кровь, которая была на Киме, была наградой. Ким задыхается от рыданий, прежде чем осознает это, и он отворачивает лицо и прячет его в ладонях, чтобы приглушить звук. Кинн ничего не говорит. Он обнимает Кима чуть крепче и продолжает петь. Он поет, пока слезы не останавливаются, и потом и еще немного.———
Каким-то образом, после раздражающе слезливого разговора с Моном, который внезапно обрывается, когда он упоминает о своей матери и внезапно оказывается не в состоянии произнести больше ни слова, и после того, как выпил две бутылки воды, чтобы попытаться отогнать пульсирующую головную боль, Ким обнаруживает, что садится за ужин в комнате Кинна со… всеми. Даже просторная гостиная Кинна кажется немного тесной из-за Кинна и Порша, Кхуна и его неразлучной свиты, а также его самого и Че. Он не уверен, почему они не перешли в комнату побольше, или на кухню, или в главную столовую, но, по крайней мере, здесь нет риска, что за ними будут шпионить, и нет риска, что его отец забредет сюда. Сначала Ким хотел поговорить с Че наедине, но решает, что это такая же хорошая возможность, как и любая другая, поднять тему переезда. — Я хочу вернуться домой, — говорит Ким. Ему это нужно, — в мою собственную квартиру, — он все еще пытается придумать, как поднять тему того, что Че тоже переедет из комплекса, и желательно вместе с ним, но ему не дают возможности продолжить. — Нет, — немедленно отвечает Кхун, еда, которая уже была на пути к его рту, падает обратно на тарелку, когда он резко опускает палочки для еды. — Ким… Я не уверен, что это хорошая идея, — говорит ему Кинн, — я не думаю, что тебе можно так быстро переезжать. Особенно после прошлой недели. Ким открывает рот, чтобы начать свой мысленно отрепетированный монолог, но у него не получается. — Что, если он не будет жить один? Что, если я перееду с ним? — выпаливает Че. Все резко оборачиваются, чтобы посмотреть на него, широко раскрыв глаза. Че смотрит на Кима, немного неуверенно, тот не может сдержать легкой улыбки, которая украшает его губы. Хорошо. Это избавляет его от необходимости спрашивать, — если Пи’Ким не против этого, очевидно. Но… Я бы… Я все равно хотел спросить о переезде, Хиа, — произнося последнюю фразу, Че поворачивается к Поршу, Ким следит за его взглядом. Порш выглядит так, словно он съел что-то горькое. — Ты в большей безопасности в главном доме, Че, — говорит он. — Хиа, я не хочу быть здесь, — честно говорит Че, в то же время, как Ким говорит: — Знаешь, что я скорее умру, чем позволю, чтобы с ним что-то случилось. Судя по взглядам, которые он получает, возможно, это не то, что нужно было сказать, но Киму все равно. Это правда, и они все это знают. — Ладно, никто не умрет, — говорит Порш со вздохом, — мы поговорим об этом. Ким выпрямляется, бросая взгляд на Че. — Ким, о чем ты думаешь? — спрашивает Кинн. Кхун откинулся на спинку стула, наблюдая за разговором так, как будто это драма. — Меня это устраивает, — отвечает Ким, не зная, что еще сказать, — мы все еще будем рядом, — это было сказано для Порша. Ким, с другой стороны, хотел бы, чтобы они были подальше. Ким, он не хочет, чтобы Че сейчас находился в той же стране, что и его отец, не говоря уже о том, чтобы быть в его доме. Порш поджал губы, все еще выглядя неубежденным. — Я не знаю. Че еще слишком молод, чтобы переезжать к своему парню. — Хиа, мне восемнадцать. Я не ребенок, — хнычет Че. Хныканье отчасти портит эффект от его слов, но это так мило, что Киму приходится отвести взгляд, чтобы сдержать улыбку, — к тому же, я уже живу с ним последние несколько месяцев, только в его комнате, чем квартира отличается от этого? — Я подумаю о том, чтобы позволить тебе уйти на парочке условий, — говорит он, — кто-то будет жить с тобой, в твоей квартире. Будь то Че, Нон или кто-то еще. Мы разместим там как медицинскую бригаду, так и подразделение телохранителей. Я заглянул и увидел, что этаж очистили. Ты будешь продолжать лечение и ежедневную терапию до тех пор, пока Мон не разрешит тебе сократить частоту приемов. Ким не выносит мысли о том, что кто-то будет жить в его квартире, если это не Че, но если это будет именно он, то наличие охраны и врачей на месте — кажется неплохой идеей. Кажется, Ким колеблется достаточно долго, чтобы все подумали, что он отказывается от условий. — Ай Ким, — строго говорит Кхун. Тот глубоко вдыхает через нос. — Хорошо, — соглашается он, — хорошо. — У меня есть еще одно условие, которое я должен добавить, — говорит Кхун, — ты должен отвечать на мои сообщения в течение дня, и я буду навещать тебя по крайней мере раз в неделю. Либо ты приходишь домой сам, либо я навещаю тебя. Каждую неделю. Ким чувствует себя слишком слащавым и уязвимым, чтобы признать, что он тоже этого хочет, поэтому он притворяется, что неохотно соглашается на это. — Хорошо, — натянуто говорит он. Улыбка на лице Кхуна говорит Киму, что он видит его насквозь. Безмолвный разговор, происходящий между братьями Киттисаватами, набирает обороты. — Хиа, правда, — раздраженно говорит Че, — у тебя не было проблем, когда я месяцами жил дома один, когда ты уходил на работу! Разве это не лучше? Я буду с Кимом, который был единственным, кто был рядом, чтобы защитить меня в течение тех месяцев. Ким немного удивлен направлением, в котором развивается разговор. Он думал, что Порш и Че уладили этот вопрос еще несколько месяцев назад. Возможно, даже до того, как они с Че помирились. Порш выглядит сердитым, потом виноватым, а потом снова сердитым, но теперь он смотрит на Кима. — Подожди, ты оставался там с ним? Ночью? Правда? Ким не отвечает. Он закатывает глаза, только еще больше разжигая гнев Порша. — Он тогда был несовершеннолетним! — Расслабься, я ничего не делал с ним, — вздыхает Ким. — Хиа, остынь. Мы даже не целовались, — говорит Че, — ты упускаешь всю мою мысль. С Кимом я в безопасности, понятно? Порш на мгновение замолкает, переводя взгляд с одного на другого. Он делает глубокий вдох, выдыхая через поджатые губы. — Ким, могу я поговорить с тобой минутку? — говорит он, вставая, — наедине. — Оу, это что, разговор о лопате? — восклицает Кхун, возбужденно хлопая в ладоши. Ким демонстративно игнорирует его, слегка сжимая руку Че, прежде чем отпустить и встать. Он молча идет за Поршем в другую комнату и выходит на отдельный балкон Кинна, молчит, когда Порш закрывает дверь и поворачивается к нему. — Это не разговор о лопате, — говорит Порш. Ким только моргает на него, — я знаю, что ты очень серьезно относишься к своему лечению. Но мне нужно, чтобы ты пообещал мне, несмотря ни на что, рядом с Че не будет наркотиков. Никаких наркотиков в доме, не употребляй рядом с ним, и если ты когда-нибудь употребишь рядом с ним… Ким не дает ему закончить. — Я бы никогда, — выпаливает он, — я… — Ким не знает, что сказать. Но выражение его лица, вероятно, что-то говорит, проявляет слишком много эмоций, потому что взгляд Порша смягчается, когда он смотрит на Кима. — Хорошо, я тебе верю. — И все? Порш улыбается и протягивает руку, чтобы положить ее на плечо Кима, и тот старается не съежиться от этого прикосновения. — Я не думаю, что мне нужно читать тебе лекцию о том, насколько хорошо нужно относиться к Че, — признается Порш, — я почти уверен, что если бы ты сделал что-то, что причинило ему боль, ты был бы первым, на кого я пошел, — он делает паузу, все еще слишком внимательно изучая лицо Кима. От этого Киму хочется поежиться. Он заставляет себя не показывать этого, — ты знаешь, любить кого-то легко. Я люблю Кинна, и это не то, о чем я должен думать или пытаться делать. И я люблю Че больше всего на свете. Иногда я все еще причиняю боль им обоим, а иногда они причиняют ее и мне тоже. Ким не уверен, к чему это ведет. Ким поджимает губы и наблюдает за ним, ожидая продолжения. — Если ты причинишь ему боль, только попробуй не справиться. Не наказывай себя. Ты же знаешь Че. Даже когда он злится, он не хочет видеть, как ты страдаешь, — говорит Порш. Ким просто смотрит на него, чувствуя себя немного ошеломленным. Он думает, что теперь немного лучше понимает, почему Кинн любит именно этого человека. Он немного лучше понимает, почему Че такой, какой он есть, несмотря на все страдания, которые Порш перенес в детстве. Он слегка кивает Поршу, и он улыбается ему, ярко и широко. Он снова похлопывает Кима по плечу, два нежных похлопывания, которые не заставляют Кима подпрыгнуть, а затем он поворачивается и открывает балконную дверь, проскальзывая обратно внутрь. Он оставляет дверь открытой, но Ким на мгновение замирает, глядя на город. — Все хорошо? — спрашивает Че, появляясь рядом с ним. — Мг, — напевает Ким в ответ, — я думаю, он согласился. — А ты? Ты точно не против этого? Я, эм… Я извиняюсь, за то, что было раньше, я имею в виду. Мне не нужно устраивать тебе засаду с этим совместным переездом. Я не буду, если ты этого не хочешь. М, я знаю, что не должен просто приглашать себя в твое пространство… — Ким поворачивается, чтобы посмотреть на Че. — Я хочу, чтобы ты это сделал, — перебивает он, прежде чем Че успевает еще что-то сказать. Тот моргает, склонив голову набок, как щенок, — пригласи себя в мое пространство. Я хочу, чтобы ты это сделал. Я хочу, чтобы оно было и твоим пространством тоже. — Ой, — Че снова моргает, а затем расплывается в буйной улыбке, — Ау. Хорошо. Ладно.
Примечания:
Всех обнимаю, Адиля.
