the instinctual gravitation toward warmth

      Сам переезд оказывается своего рода испытанием.       Кинну и Поршу требуется полторы недели, чтобы обустроить уровень под пентхаусом с медицинским пунктом, комнатами и надлежащими удобствами для персонала и телохранителей, а также провести проверку безопасности здания и обновить систему безопасности. С ожиданием легче справиться, когда конец уже виден.       Когда до их обещанного переезда остается три дня, Ким проводит полчаса до того, как Че должен вернуться, расхаживая по комнате и пытаясь привести себя в порядок.       Когда Че наконец заходит в комнату, Ким даже не здоровается с ним. Он колеблется… Он не доверяет себе.       — Ангел, я… Прежде чем мы переедем, — начинает он, морщась, когда видит, как улыбка сползает с лица Че, только чтобы смениться озабоченным хмурым взглядом. Он спешит успокоить его, — нет, я не про то. Это… В моем сейфе все еще есть вещества, и… Я не хочу, чтобы кто-то рылся в моих вещах. Но… Я не доверяю себе, чтобы очистить его самому. Я не думаю… Я не думаю, что устою, если сделаю это сам, — он закрывает глаза, — ты поможешь мне?       Че отвечает не сразу, а Ким не открывает глаза, он слишком напуган, чтобы смотреть на Че, и слишком пристыжен, чтобы смотреть ему в глаза. Его руки плотно сжаты в кулаки по бокам, а плечи напряжены ровно настолько, чтобы по руке пробежала судорога.       Ким слышит, как Че подходит ближе, а затем чьи-то руки касаются его, мягко побуждая его кулаки разжаться переплетая их пальцы вместе.       — Конечно, я помогу, — слышит он слова Че, — спасибо, что спросил меня, Пи, — пауза, — когда ты хочешь это сделать?       Ким делает глубокий вдох, крепче зажмурив глаза.       — Прямо сейчас, — он сглатывает, — пока я не передумал.       Че отпускает руки, чтобы притянуть его в объятия, уткнув лицо Кима в свою шею.       — Хорошо, — говорит он, отстраняясь. Ким заставляет себя открыть глаза, — Нон в коридоре, так что он может проводить нас. Я напишу Пи’Кинну, чтобы он знал, и чтобы не волновался из-за твоего ухода. Хорошо?

———

      Во время короткой дороги к дому Кима и в лифте, поднимающемся в пентхаус, Ким отчаянно сжимает руку Че, пытаясь унять собственную дрожь. Это не работает, но все в порядке, потому что рука Че такая теплая и держит его так же крепко. Нон остается в коридоре, когда они подходят к двери.       Немного странно возвращаться сюда. Или, по большей части, странно возвращаться сюда в таком виде. Трезвым и без намерения что-либо менять. Еще и с Че под боком.       Ким забыл, как они покинули это место. Его спальня, когда они дошли до нее, представляет собой месиво из битого стекла и разбитого цветочного горшка, который он пнул, земля развалилась по полу. Медики вытащили его из ванной, чтобы у них было больше места для проведения искусственного дыхания, и, наверное, хорошо, что он не был окружен плиткой и острыми краями, когда пришел в себя. Ванная почти безукоризненно чиста, когда Ким рискует заглянуть в открытую дверь. Хорошо, что медики, по крайней мере, убрали кровь — Ким не умел делать инъекции правильно, не проливая кровь.       Он отпускает руку Че и идет через комнату, сметая ботинком осколки с дороги, прежде чем опуститься на колени у кровати и вытащить сейф из-под нее. Че подходит и встает рядом с ним с пустой сумкой в руке, пока Ким достает сейф и ставит его на кровать.       Ким стоит как вкопанный, уставившись на сейф. Он не может заставить себя открыть его.       Ким чувствует во рту сладкий железный привкус крови. Он хрустит костяшками пальцев, заламывает руки и смотрит на сейф сверху вниз. Он не уверен, как долго он пробыл в таком состоянии.       — Хей, — тихо говорит Че, обнимая его за талию. Его теплая тяжесть — это якорь.       — Я…       — Все в порядке. Не торопись, — говорит Че.       Паника скручивает его желудок и сдавливает легкие, Киму приходится сделать несколько глубоких вдохов, прерывистых на выдохах, чтобы не развалиться на части. Он протягивает дрожащую руку и медленно вводит код, чтобы разблокировать сейф — движения, которые настолько глубоко укоренились в его мышечной памяти, что он уверен, что смог бы сделать их во сне. Он делал так, находясь под кайфом, так что, по его мнению, это довольно близко к истине.       Щелчок открывающегося замка раньше звучал как облегчение, как рай, но теперь все, что он делает, так это заставляет дыхание застрять у Кима в горле.       Он открывает сейф и пятится, вырываясь из рук Че, разворачиваясь и отводя взгляд.       После долгого молчания он слышит, как Че начинает складывать предметы в сумку. Слышен шорох пластика и стук таблеток. Ким смотрит на стык плинтусов в углу и сжимает кулаки, пока не убеждается, что ногти обдирают кожу на ладонях. Он слышит, как застегивается молния, но все еще не может заставить себя обернуться.       — Пи’Ким, — легкая дрожь в голосе Че, которая заставляет Кима представить как тот выглядит. На кровати перед Че разложены все полароиды и фотографии, которые Ким прятал, стопка мятых страниц из блокнота и маленькая белая велюровая шкатулка для драгоценностей. Все наркотики упакованы в закрытую сумку у ног Че.       — Это твоя мама?       Ким медленно двигается в сторону Че, позволяя взгляду пройтись по фотографиям, разбросанным по кровати. Он не смотрит на того, на кого указывает Че. Он никогда до этого не смотрел на них.       — Мг, — подтверждает он.       — Она была красивой, — говорит Че.       — Точно… — хрипит Ким. Он прочищает горло, его внимание переключается на пистолет, все еще лежащий в открытом сейфе. Он до сих пор помнит, каково это было, когда он схватил его, кровь, липкая между его пальцами и текстурированной рукоятью.       — Ты похож на нее.       Сердце Кима — как испуганный кролик, рикошетом отскакивает от стенок его груди.       — Тебе нужно поставить ее в рамку, — мягко, с надеждой предлагает Че. Ким вроде как чувствует, что его сейчас вырвет.       — Может быть, когда-нибудь, — слабо говорит он.       Ким задается вопросом, когда сможет вынести вид ее лица. Он благодарен, что больше похож на свою мать, чем на отца, но иногда ему кажется, что даже его собственное отражение — это его мать, преследующая его, наблюдающая, как он разрушает себя и все вокруг.       В бреду он разбил больше зеркал, чем может сосчитать, отчаянно пытаясь убежать от разочарования и стыда, которые он видел, глядя на себя глазами матери.       Она бы возненавидела человека, которым он стал.       Это кажется ужасной шуткой, что она умерла, чтобы спасти Кима.       Че двигался в те моменты, когда он был погружен в свои мысли, подходя ближе, чтобы прислониться к Киму сбоку.       — Ким? — спрашивает он, наклоняя голову, чтобы посмотреть на него. Тот судорожно втягивает воздух.       — Я…       Резкий стук в парадную дверь прерывает его, и облегчение от того, что не нужно разговаривать, сильнее, чем раздражение и тревога от перспективы компании. Ким не может заставить себя пошевелиться.       — Я пойду посмотрю, кто это? — предлагает Че. Ким кивает, но останавливает Че, положив руку ему на запястье, когда тот начинает уходить.       — Возьми ее с собой, — говорит он, бросая взгляд на сумку на полу. Ему требуется вся сила воли, чтобы не выхватить ее обратно, когда он смотрит, как Че забирает ее.       Он застывает в тишине после того, как Че выходит из комнаты.       — Ай Ким! — голос Кхуна разносится по пентхаусу, и мгновение спустя он влетает в спальню и обнимает Кима. Че идет за ним обратно, задерживаясь в дверном проеме, — Кинн все рассказал мне. Я так горжусь тобой, — Ким не обнимает его в ответ, но и не отталкивает.       Когда Кхун опускает руки и отходит, он замечает фотографии, разложенные перед Кимом. Восторженная улыбка сползает с его лица, и он протягивает руку к фотографии их матери, нависая над ней, но не прикасаясь.       — У тебя все еще есть фотография Мэй?       Ким рискует бросить быстрый взгляд на фотографию. Он хватает ее и убирает остальные фотографии вместе с ней, кладя их обратно в сейф вверх задней стороной. А потом собирает полароиды в стопку, просто чтобы чем-то занять руки. Он не хочет класть их обратно в сейф. У него больше нет для этого причин.       Когда он поднимает голову, Кхун наблюдает за ним со сложным выражением лица.       Ким отводит взгляд и с лязгом захлопывает сейф. Он весь дрожит и на взводе.       — Я собираюсь это убрать, — говорит Ким хриплым голосом. Он пинает носком ботинка осколок стекла и смотрит, как он катится по полу. Он идет к двери, и Че отходит в сторону, чтобы пропустить его, провожая взглядом.       — Нонг’Кимми… — слышит Ким голос Кхуна у себя за спиной. Он не останавливается, машинально направляясь к шкафу на кухне, чтобы взять совок и метлу.       Оставшись на мгновение один, он позволяет себе присесть на корточки, обхватив руками колени и опустив голову.       Он ненавидит это даже сейчас, избавление от наркотиков наполняет его паникой и горем. Он ненавидит то, что не может перестать думать о своей матери. И он ненавидит то, что сейчас он ничего не может сделать, чтобы это перестало причинять боль.       Ким, должно быть, пробыл там слишком долго. Позади него раздаются знакомые шаги, и кто-то присаживается рядом с ним на корточки и обнимает его за плечи.       Он чувствует запах одеколона Кхуна.       — Как насчет этого, давай сейчас просто поедем домой и отдохнем, а? Мы можем прибраться в другой раз, — говорит Кхун мягким и уговаривающим голосом.       Киму не хочется спорить, поэтому он позволяет Кхуну поднять себя на ноги и проводить обратно через квартиру к входной двери. Нон, Арм и Пол слоняются, сбившись в группу, по коридору, Ким старается не смотреть на сумку, которую теперь держит Пол.       Вместо того, чтобы вернуться в машину, в которой он приехал с Армом и Полом, Кхун забирается в машину Кима вместе с ним, втискивая его на заднее сиденье между собой и Че. Нон садится на водительское сиденье и кладет руку на пассажирское. Ким наблюдает через окно, как Пол берет сумку и садится в другую машину.       — Эй… — тихо говорит Че, — что тебе нужно? Может, попросить Мона встретиться с тобой?       — Позже, — говорит Ким. Его голос все еще грубый и слабый. Он чувствует себя таким жалким. Он не хочет говорить прямо сейчас.       Ким должен немного расслабиться. Кажется, что всего несколько секунд спустя, а может быть, и тысячелетие, он переступает порог своей комнаты в комплексе.       — Тебе нужна компания? Или тебе хочется побыть одному? — спрашивает Че. В ответ он хватает Че за руку, потому что это кажется менее неловким, чем устная просьба остаться. Движение ощущается как протягивание руки сквозь воду.       В то же время Кхун с энтузиазмом заявляет:       — Конечно, ему нужна компания! Он отгораживается только потому, что считает, что заслуживает этого.       Молчание.       Кхун подводит его к кровати и притягивает к себе, обнимая, махая рукой Че, призывая его присоединиться.       Получить кучу объятий — это немного перебор, но Ким слишком не в себе, чтобы жаловаться. Он теряет следующий час или около того, лишь отдаленно слыша бессмысленную болтовню Кхуна. Он не чувствует себя настоящим. Он вообще почти ничего не чувствует.       В какой-то момент Кхун встает с кровати и исчезает из поля зрения. Че перебирает его волосы, кончики пальцев нежно массируют кожу головы. Ким закрывает глаза и наклоняется к нему.       — Он диссоциировал последние несколько часов, — слышит он слова Кхуна. Ох. Часов? Зная, что о нем говорят, Ким пытается собраться с мыслями настолько, чтобы слушать.       — Был какой-то явный триггер? Что он делал до этого? — это голос Мона.       — Че помог ему избавиться от наркотиков, которые были у него дома. В сейфе вместе с ними была фотография нашей матери.       Мон в ответ издает задумчивое жужжание. Ким не слушает следующие несколько фраз, которыми они обмениваются. Рядом с ним Че ерзает, садясь прямо и уговаривая Кима сесть рядом, а затем спихивает ноги с кровати, чтобы он встал.       Несколько минут спустя Ким сидит в кресле лицом к Мону. Когда он оглядывает комнату, Кхуна и Че нигде не видно.       — Что у тебя на ногах? — спрашивает Мон. Что? Ким непонимающе смотрит на него. Мон повторяет тот же вопрос, как будто Ким просто не расслышал. Ким смотрит на свои ноги.       — Носки, — отвечает Ким в замешательстве.       — Пошевели пальцами ног. На что похожа ткань на ощупь? — все еще сбитый с толку, Ким шевелит пальцами ног и пытается сосредоточиться на этом чувстве. Шов ткани внезапно становится грубым и неудобным, и он борется с желанием стянуть их.       — У тебя на коленях одеяло, на что оно похоже? Оно мягкое? — спрашивает Мон, когда Ким продолжает молчать. Тот проводит по нему пальцами. Оно плюшевое и мягкое, цвет темнеет, когда он расчесывает волокна в одном направлении, снова светлеет, когда он зачесывает их обратно.       — В комнате есть что-то фиолетовое? — спрашивает Мон. Ким наконец-то понимает, что он делает. Он поднимает голову и оглядывает комнату. Одна из толстовок Че перекинута через спинку стула. Лавандовая, с вышитым на груди подсолнухом. Ким указывает на нее.       — Сделай глубокий вдох. Чем пахнет?       Стойкий аромат дорогого одеколона Кхуна все еще витает в воздухе.       — Одеколон Кхуна, — отвечает он, наконец-то взглянув на Мона. Он улыбается ему.       — Я слышал, ты избавился от наркотиков, — говорит он, — наверное, это было очень трудно сделать. Ты должен гордиться собой.       Ким поджимает губы. Он ничего не говорит. Мон внимательно наблюдает за ним.       — Я не буду просить тебя говорить о матери, пока ты не будешь готов. Я здесь, чтобы выслушать тебя, когда бы ты ни был готов.       Как щелчок выключателя, Ким чувствует, что снова отключается. Он снова опускает взгляд и проводит рукой по одеялу. Он не знает почему открывает рот.       — Кхун и Кинн вспоминают ее такой, какой она была при жизни, — тихо говорит Ким, — когда я пытаюсь вспомнить ее, я просто вспоминаю ее кровь и то, каково это — быть пропитанным ею. И я всегда задаюсь вопросом, смогла бы она защитить себя, если бы не была занята защитой меня. Мои братья могли бы продолжать расти с матерью — единственным человеком в нашей жизни, который не позволил этой жизни развратить ее. Вместо этого они получили короткую соломинку.       — Я не думаю, что у тебя короткая соломинка, — говорит Мон. Ким переводит взгляд на его лицо, а затем снова отводит.       — В тот день я убил много людей, — говорит Ким, — не только людей, которые напали на нас. Но семейные телохранители, которые тоже были там, которые не защитили ее. Я убивал всех, кого видел, пока не появился папа с подкреплением. Когда он увидел меня… Я не думаю, что он сначала понял, что Мэй мертва, но я не знаю. Он любил Мэй, и когда вынесли ее тело, он казался опустошенным так, как я никогда не думал, что он был способен. Но… — Ким даже не уверен, имеют ли смысл слова, которые он связывает воедино, — но иногда я задавался вопросом, было ли все это спланировано. Когда он впервые увидел меня, у него был победоносный вид. Убийство дюжины человек было именно тем, чего он хотел. На следующий день после похорон он удивил меня имитацией похищения. Я не знал, что это не по-настоящему. Я не знал, что это были наши люди. Я тоже убил их. А папа просто похлопал меня по плечу и сказал, что я хорошо поработал. Мне было всего двенадцать. Я не хотел никого убивать. Я не хотел, чтобы Мэй умерла ни за что. Большую часть времени кажется, что она умерла ни за что. И часто я жалею, что на ее месте не был я, потому что выжить означало стать оружием папы.       Проходит минута, прежде чем Мон заговаривает. Может быть, он ждет, что Ким скажет что-то еще, или он просто не знает, что сказать.       — Она, конечно, умерла не зря, — говорит он, — ты — ее сын, она защищала тебя.       — Да. Она умерла за наркомана с большим количеством трупов, чем у самых плодовитых серийных убийц в мире. Это гораздо лучше, чем ничего.       — Ты видишь себя именно таким? — мягко спрашивает Мон.       — Разве это не то, кем я являюсь?       — Я могу придумать много способов описать тебя, которые не являются таковыми.       Ким смотрит на него снизу вверх, не убедительно.       — Ты сегодня опустошил свою заначку, верно? — спрашивает Мон.       — Я не сам это сделал, — признается Ким.       — Но ты сделал по-другому, — Мон смотрит на него, подперев подбородок рукой, — ты сказал, что работал на своего отца, чтобы Кинну не приходилось этого делать. Ты смотришь шоу с Кхуном, даже если большинство из них тебе не нравятся, и ты позволяешь ему обнимать тебя, даже когда тебе от этого неловко. Ты защитил Че, почти ценой собственной жизни. Ты создаешь музыку, потому что хочешь быть таким человеком, который заставляет других людей улыбаться и дарит им утешение. Ты сам рассказал мне все это. И ты здесь, на терапии со мной, как и каждый день в течение нескольких месяцев, потому что ты хочешь стать лучше. Ты не тот, кого я бы назвал убийцей-наркоманом.       Ким поджимает губы и моргает, глядя в потолок. Немного глупо, что первые два месяца всего этого он пережил, едва проронив слезу, а теперь едва может продержаться пару дней, не сломавшись. Моргание не помогает, и он сердито трет лицо ладонями.       — Иногда я ее ненавижу, — говорит Ким срывающимся голосом, — я ненавижу ее за то, что она пожертвовала собой ради меня. Я ненавижу, что это не перестает причинять боль.