the instinctual gravitation toward warmth

      Уже поздно, когда они возвращаются домой. Ким расстегивает кобуру, как только за ними закрывается дверь, бесцеремонно скидывая обувь в прихожей. Че делает то же самое, ни один из них не удосужился убрать обувь на полку, прежде чем пойти в спальню. Ким кладет пистолет на тумбочку и бросает кобуру на пол, в то время как Че достает чистые трусы и пижаму из комода.       Ким настолько устал, что отказывается от душа и просто падает в постель, и Че, кажется, чувствует то же самое. То, что подпитывало и поддерживало их энергию весь день, выветрилось, и все, что осталось, — это сильная усталость. Он все равно идет в ванную, зная, что должен смыть с себя дневной «налет».       Именно из-за усталости Ким забывает о флаконе с таблетками в кармане, пока не снимает штаны, и пока пузырек не выпадает из кармана, с небольшим стуком падая на пол, прежде чем удариться о стену. Ким бросается за флаконом настолько быстро, насколько может, но Че уже переступает порог. Он пристально смотрит на него, когда Ким выпрямляет спину и поднимает голову.       — Ким?       — Че, ты не так понял, — слабо защищается Ким. Че кладет их чистую одежду на полку, а затем протягивает руку Киму, нахмурив брови. В его глазах есть эмоция, которую Ким не может прочитать. Ким берет флакон, крепко сжимая его в кулаке. Он натягивает штаны обратно на бедра.       Его сердце колотится в груди, а паника и стыд нарастают в нем, покалывающие затылок и середину груди, угрожающие сжечь его заживо.       — Че… Я не… — он обрывается. Че даже не слушает его.       Че уже достает свой телефон и кому-то звонит. Пару мгновений стоит напряженная тишина, пока Че прижимает телефон к уху в ожидании ответа и наблюдает за Кимом.       — Пи’Кинн, здравствуй…       — Че, ангел, просто послушай меня, — умоляет Ким.       — Да, м-м-м, прости, я знаю, что уже поздно, но, — Че все еще выжидающе протягивает руку к Киму, а Ким едва сдерживается, чтобы в отчаянии не швырнуть флакон на пол, вместо этого неохотно кладя его в раскрытую ладонь Че. Он закрывает глаза, — я звоню по поводу Кима.       Че на мгновение замолкает, слушая Кинна.       — Да, — тяжелая пауза, — я не уверен. Сейчас, вроде, не под кайфом, — сообщает он.       — Я не… — говорит Ким, — черт. Порче.       — Хорошо, спасибо, Пи’Кинн, — говорит Че, вешает трубку и кладет телефон в карман. Ким смотрит на него, поджав губы.       — Зачем ты ему позвонил?       — Ким, ты знаешь, я должен был это сделать, — говорит Че.       — Я ничего не принимал! — Ким срывается. Он этого не делал. Он хотел, но не сделал этого.       Че ему не верит.       — Но они все еще у тебя, — говорит Че, нахмурившись. Ким резко вздыхает, проводит рукой по волосам, отводя взгляд. Он снова застегивает пуговицы и молнию на брюках, отворачиваясь от Че, упираясь руками в стойку, пытаясь контролировать свое дыхание.       — Пи’Кинн уже едет, — тихо говорит ему Че, — ты можешь принять душ, если хочешь. Я подожду в гостиной.       Ким прикусывает щеку, видя, как Че выходит из комнаты в отражении зеркала. Он стоит молча с минуту, а затем делает еще один глубокий вдох и идет за ним в гостиную. Он сидит на краю дивана, сгорбившись и вцепившись в подлокотник. Флакон с таблетками стоит в дальнем углу журнального столика, будто насмехаясь над ним, а Че стоит посреди комнаты, переминаясь с ноги на ногу. Они не разговаривают. Они едва смотрят друг на друга.       Проходит всего несколько минут, прежде чем швейцар звонит им по пейджеру и сообщает, что Кинн прибыл.       Ким остается на диване, когда Че идет открывать дверь, становится тихо и напряженно, когда вместо Кинна в комнату врываются Порш, Кхун и его телохранители.       Ким стонет.       — Серьезно? Мне не нужно гребаное вмешательство! — он срывается. Че вплотную прижимается к боку Порша, вдали от Кима, наблюдая. Он чувствует себя как на выставке в зоопарке, все смотрят на него, как на какое-то животное, непредсказуемое и дикое.       — Я приму решение после того, как ты пройдешь тест на наркотики, — говорит Кинн.       — Я, блядь, ничего не принимал!       — Тогда зачем тебе наркотики? — спрашивает Кхун. Его голосу не хватает обычной драматичности. Ким не уверен, то ли он просто устал, то ли его снова накачали лекарствами после того, как они с Че покинули комплекс. В любом случае это звучит неправильно. Все звучит, выглядит и ощущается неправильно.       — Я не знаю. Я просто… — Ким снова вздыхает, дергая себя за волосы, — они были там, так что я просто забрал их! Я не знаю зачем.       — Они просто были там? Где ты их взял?       Ким прикусывает нижнюю губу. Он переводит взгляд со своих братьев на Че, игнорируя телохранителей Кхуна, неловко стоящих сзади.       — Ким, где ты их взял? — спрашивает снова Кхун. Ким сглатывает и закатывает глаза с притворным равнодушием.       — У Кхун Корна, — тихо говорит Че. Одновременно происходит три резких вдоха. Ким закусывает губу, — он хотел подкупить ими Кима.       Он все слышал? Он слышал весь разговор? Все это время он тайно подслушивал и наблюдал? Ким не уверен, почему эта мысль его злит. Может быть, это просто заставляет его чувствовать себя жалким.       — Папа, — медленно повторяет Кхун, — если бы он не был мертв, я бы убил его сам. Он сам дал их тебе?       Ким пристально смотрит на него.       — У тебя есть что-то еще? — спрашивает Кинн.       Его молчание выдает это.       — Где?       Он действительно не хочет принимать их.       — В мусорном ведре, в ванной.       Он не…       Кинн кивает и выходит из комнаты, через мгновение возвращаясь с полным ведром и одноразовыми палочками для еды, которые он, должно быть, стащил с кухни на обратном пути. Ким наблюдает за ним, скрипя зубами, пока он палочками перебирает салфетки и вытаскивает шприц.       Ким чувствует взгляд всех находящихся в комнате на себе.       — Почему вы так на меня смотрите? Вы все, блять, тупые? Похоже, что я их принимал? — он вытягивает руки перед собой демонстрируя неповрежденную кожу, — я, блядь, не кололся.       — Кимхан! — срывается Кхун.       Кинну на секунду кажется, что он вот-вот потеряет самообладание, но в конце концов он лишь вздыхает.       — Пол. Возьми это, — говорит он, бросая шприц обратно в мусорное ведро и протягивая все это ему, — Ким, пойдем в медицинское крыло, проверим тебя.       — Я правда ничего не принимал, — настаивает Ким, не двигаясь со своего места, даже когда Кинн подзывает его, — почему никто из вас, блядь, мне не верит?       — Сейчас тебе очень нелегко поверить, приятель, — мягко говорит Порш. Он прав, и Ким знает это. Борьба с этим пониманием только заставляет его выглядеть подозрительным. Он ненавидит, что ему никто не верит. Он ненавидит то, что он тот, кого все считают недостойным доверия. Он зол на всех них и на себя, но ему легче и безопаснее сосредоточиться на гневе, который он испытывает по отношению к ним, потому что он правда не хочет смотреть на себя.       Он не хочет признавать, насколько близок был к употреблению. Он не рецидивировал, но это… это не намного лучше.       Плечи Кима опускаются, он опускает взгляд в пол, когда встает.       — Хорошо.       Че по-прежнему смотрел на него издалека, он ненавидит это. Ненавидит что Че не хочет быть на его стороне. Неужели его так легко потерять? Ким даже не употребил. Неужели люди, которые любят, действительно уйдут так легко? Он наконец-то, спустя столько времени, стал любимым. Если у него случится рецидив, его снова оставят одного? Он не уверен, что когда-нибудь снова сможет выбраться из этой дыры сам, если у него случится рецидив.       Он не уверен, что хотел бы этого.       Ким отводит взгляд от Че, и расправляет плечи, идя к двери.       Только Кинн спускается с ним в медицинское крыло. Он полагает, что немного благодарен за это. Достаточно с него унижений для одного то дня.       Кто-то, должно быть, предупредил медицинский персонал, потому что они находятся в вестибюле, готовые поприветствовать их, несмотря на поздний час и типичное бездействие на этом месте. Ким не разговаривает с медсестрами, едва замечая их, когда они обращаются к нему, и с Кинном он тоже не разговаривает. Он не думает, что Кинн ожидал от него разговора.       Медицинский работник говорит им, что может пройти до двадцати четырех часов, прежде чем они смогут дать им результаты, и Ким едва удерживается от желания ударить Кинна, когда он говорит, что, возможно, Киму нужно остаться на ночь в палате под наблюдением.       — Нет, — твердо говорит он, — я еду домой, ложусь спать, и никто из вас не будет меня беспокоить.       — Мне нужно остаться с тобой? — спрашивает Кинн, его голос звучит удивительно мягко. Ким смотрит ему в глаза в первый раз за сегодняшний вечер.       — Ай Кинн. Я не употреблял. Я трезв. Я в порядке. Папа мертв. И я устал. Пожалуйста, просто едь домой, а мне дай поспать.       Кинн вздыхает, и Ким делает вид, что не замечает, что он выглядит скорее обиженным, чем сердитым.       — Давай сначала вернемся наверх, — говорит Кинн ровным и усталым голосом.       Ким знает, что есть вероятность, что Че уедет с Поршем, когда Ким уйдет, он знает, что есть возможность, что Че не вернется, если Ким уйдет. Если Кинн останется, это будет только солью на рану. Ким не уверен, что сможет вынести это.       Когда они возвращаются в пентхаус, Че сидит на диване в гостиной, зажатый между Поршем и Кхуном и прислонившимся к боку Порша. Он поднимает голову, чтобы посмотреть на Кима, когда он и Кинн заходят в комнату, а Ким опускает взгляд в пол, слишком страшно увидеть то, какие эмоции могут быть в глазах Че. Ким напряженно стоит у края журнального столика, словно ожидая приговора.       — Результаты теста будут в ближайшие двадцать четыре часа, — говорит Кинн, — нужно ли нам вернуться в комплекс? Комната Кима все еще есть там.       — Кинн, — отрезает Ким, — я сказал, что останусь дома. Не то чтобы я собирался что-то делать — ты уже забрал наркотики. Мне не нужна нянька или что-то в этом роде. Я просто хочу лечь спать.       — Ким! Не говори так со своим Пи, — говорит Кхун.       Ким стонет.       — Кхун, — говорит он раздраженно. Ким чертовски устал.       — Послушайте, я знаю, что мы все беспокоимся о нем, — перебивает Порш. Ким смотрит на него, а затем резко отводит взгляд, когда вместо этого он останавливается на Че, стоящего рядом с ним, — но уже поздно, и все мы устали, мы больше ничего не можем сделать. Просто дайте ему отдохнуть, мы можем вернуться утром, когда все немного успокоятся, да? Я думаю, что нам всем сейчас нужен хороший сон. Кинн? — он говорит это так, будто уговаривает его, Ким видит, как Кинн закрывает глаза и делает глубокий вдох в ответ.       Честно говоря, Ким слишком благодарен Поршу за то, что он вмешался, чтобы раздражаться из-за того, что о нем говорят так, как будто его нет в комнате.       — Хорошо, — говорит Кинн. Он не двигается, — хорошо. Хотя, ты уверен? С тобой все будет в порядке? Я могу остаться и…       — Кинн, все, что я собираюсь сделать после того, как ты уйдешь, это лечь спать.       — Ай Кинн, не беспокойся, — говорит Кхун, вставая и взмахивая своим шелковым халатом, — он явно не будет благодарен за твою заботу. Сопляк.       Он проходит мимо Кинна к двери.       Кинн хмуро смотрит на его удаляющуюся фигуру, прежде чем снова посмотреть на Кима.       — Я вернусь утром, — говорит Кинн. Ким решает промолчать. Он переводит взгляд с Кинна на Порша и Че, которые, похоже, ведут один из своих безмолвных разговоров, который Киму никогда не удается понять. Эта встреча приближается к завершению, потому что Порш встает, наклоняется, чтобы поцеловать Че в макушку, а затем помогает Че тоже подняться на ноги.       Они идут к двери, рука Порша на плече Че.       Ким просто наблюдает.       Он чувствует, что ему тяжело дышать.       Он отводит взгляд.       — Отдохни, — шепчет Кинн, а потом тоже уходит. Ким сухо сглатывает, уставившись в пол, прислушиваясь к тихому шарканью обувающихся и тихому бормотанию, которое теряет всякую форму к тому времени, как достигает его ушей. Еще через минуту дверь открывается и закрывается, щелкая замком.       На мгновение Ким подумывает о том, чтобы упасть на пол и уснуть прямо на том же месте. Он также подумывает о том, чтобы выскользнуть за дверь и найти выпить желательно что-то покрепче, или что-нибудь, чтобы…       Но желание недостаточно сильно. Может быть, так и было бы, если бы он меньше уставал, но… но это не так, и это кое–что значит, верно?       Может быть, это глупо, но Ким не может подавить своего удивления, когда оборачивается и видит, что Че возвращается к нему.       — Почему ты не пошел с ними? — спрашивает Ким. Он пытается включить равнодушный тон, но кажется, что удивление и страх немного сквозят в его голосе.       Че замирает, выглядя шокированным и чуть оскорбленным.       — А ты хотел чтобы я ушел?       Ким не ожидал этого вопроса, и это немного выводит его из равновесия. Он молча смотрит на него в течение минуты, прежде чем ему, наконец, удается выдавить тихое:       — Нет…       — Ты злишься на меня? — спрашивает Че.       Ким пожимает плечами. Он не отвечает. Он зол, но он не уверен, злится ли он конкретно на Че, или на всех, или только на себя. Гнев подобен горячему маслу в его венах. Сейчас это причиняет ему только боль, думает он, но Ким слишком близок к тому, чтобы закипеть. Он отворачивается, идя в спальню, и слышит, как Че идет за ним, а через какое-то время говорит:       — Ким.       — Тебе не нужно придавать этому большое значение, — говорит Ким, когда он доходит до двери ванной, разворачиваясь на пятках лицом к Че.       — Я буду придавать этому большое значение, — говорит Че. На его лице появляется хмурость. Он выглядит таким же усталым, как и Ким, но это зрелище не вызывает у Кима ничего, кроме раздражения. Гнев нарастает.       — Этого бы не было, если бы ты просто забыл о том, что видел! — его голос достаточно громкий, что отдается эхом в просторной ванной комнате.       Че медленно качает головой.       — Нет. Я не собираюсь давать тебе возможность употребить, игнорируя это.       — Ты не должен был звонить Кинну! — Ким срывается, — ты мог бы просто… — но он не совсем уверен.       — Мог бы что? Что еще я должен делать, Ким? — спрашивает Че, слегка повышая голос, — что ты хочешь, чтобы я сделал, если у тебя случится рецидив? Просто сидеть и смотреть?       — Если? — тихо говорит Ким. Он чувствует легкое головокружение.       — Я не это имел в виду, — говорит Че, — ты понял про что я. Я имею в виду сегодня.       Ким только качает головой. Он…       Ему нужно успокоиться. На самом деле он злится не на Че. Он не винит Че за то, что он так о нем думает. Он просто…       Натянутый канат, на котором он так старался балансировать со вчерашнего звонка от Корна, оборвался, и ничто не смягчит его падение, когда он рухнет вниз. Это причиняет такую острую боль, что у него кружится голова.       Все это так больно, что он не может ясно мыслить. Как будто гнев и стыд окрашивают и пропитывают все, что он думает, видит и слышит, превращая все это в уродливое, горькое и ядовитое. Он чувствует, что задыхается от этого чувства, задыхается от каждого слова, сказанного ему, и от каждого слова, которое он говорит в ответ.       — У меня не случился бы рецидив, — говорит он, как будто признание обеспечит ему отпущение всех грехов. Он хочет, чтобы так и было. Хотел бы, чтобы его голос обладал такой силой, или чтобы мир был таким снисходительным.       — Ладно, — говорит Че, но это звучит так, будто он просто успокаивает его, будто он все еще не верит его словам. Возможно, Ким проецирует и воображает это. Че всегда был из тех, кто видит в людях только лучшее. Недоверчивый и сомневающийся — это Ким. Это Ким ошибается. Это Ким, это Ким, это Ким. Виноват Ким, — но я этого не знал, Ким. Все, что я знал, так это то, что у тебя были наркотики, и ты пытался скрыть их от меня.       Ким все еще хочет защищаться, но понимает, что это ничего не изменит. Это не имеет значения. Не имеет значения, что он не принимал, не имеет значения, что он даже не хочет их, на самом деле. Потому что Ким все еще клал этот флакон в карман, он все еще пытался спрятать наркотики, и он впал в отчаяние и злость в тот момент, когда их забрали.       Это не имеет значения, потому что он все еще наркоман, и потому что он всегда им будет.       Он хватает свою одежду с полки рядом с собой и проскальзывает в дверь, протискиваясь мимо Че в ванную для гостей.       Если бы он не чувствовал себя так скованно, он бы задержался в душе намного дольше, просто чтобы не маячить своим лицом снова, но у него едва хватает сил стоять даже для того, чтобы вымыть тело, у него снова кружится голова к тому времени, как он смывает последние остатки кондиционера с волос, ему приходится держаться одной рукой за стену. Он вытирается медленными движениями и садится на сиденье унитаза в одних трусах, суша волосы, он слишком устал, чтобы потрудиться их расчесать.       Че все еще находится в основной ванной, когда Ким возвращается в спальню, забирается в кровать и сворачивается калачиком на боку у края, лицом к стене. Переносить вес на левое плечо больно, но боль будто заземляет, заставляя Кима чувствовать себя немного более реальным. Обычно он ненавидит это — чувствовать себя настоящим, — но это немного помогает, после всего, что произошло сегодня. Он не ощущал себя настоящим с того момента, как увидел кровь, растекающуюся по груди его отца этим утром, и это больше похоже на сон, чем на воспоминание.       Че ничего не говорит, когда выходит из ванной, а Ким закрывает глаза, слушая, как он тихо ходит по комнате, а затем забирается в постель. Между ними больше пространства, чем обычно, так что Ким едва чувствует, как матрас прогибается под весом Че.       Щелчок выключателя, кажется, отдается эхом в тишине, а затем комната погружается во тьму.       Глаза Кима горят, и то, что он их зажмуривает, никак не уменьшает жжение. Он поворачивает лицо и вдавливает его в подушку, сглатывая ком в горле.       Он все еще зол, но ему больно от того, что Че держит дистанцию. Он не хочет этого. Он не хочет этого расстояния и тишины, не хочет этой боли в груди, не хочет, чтобы Че засыпал в одиночестве и гневе после того, как забрал жизнь у отца Кима, чтобы защитить его.       Его гнев внезапно кажется таким глупым.       — Прости, — говорит Ким тихо и приглушенно. Он не уверен, что Че слышит его. Сначала ответа нет. Ничего, кроме ровного ритма дыхания Че, а затем шуршания одеяла, когда Че меняет позу.       — Эй… — шепчет Че, — иди сюда.       Ким мнется, но после еще одного затянувшегося момента он поднимает голову и переворачивается, движение переносит его на середину кровати. Че, шурша, сокращает оставшееся между ними расстояние.       — Можно я тебя обниму? — спрашивает Че. А Ким лишь кивает. Он все еще не открыл глаза, но ему, наконец, удается сделать глубокий вдох, когда рука Че опускается ему на талию и прижимаясь к нему, притягивает Кима ближе. Ким утыкается лицом в грудь Че.       — Прости, — снова говорит он. Ким чувствует себя подавленным, он слышит это в своем голосе, когда говорит эти слова, и это так глупо. Ким устал. Ким не знает, почему он такой.       — Это ты прости, — шепчет Че, — я не знал, что Кинн приведет с собой всех. Я не хотел, чтобы ты чувствовал себя некомфортно.       Ким качает головой.       — Я, наверное, отреагировал бы так же в любом случае. Я… — он сосредотачивается на весе руки Че, накинутой на него, на тепле груди, к которой он прижимается. Все слова, которые ему нужно сказать, слишком болезненны, чтобы произносить их вслух, — я…       — Нам не обязательно говорить об этом прямо сейчас, — мягко говорит Че, — сегодня был долгий и сложный день.       Долгий день.       Это такой смехотворно заниженный способ описать день, что Ким не может сдержать смех, который вырывается у него.       Долгий день…       Его смех звучит истерически и неуравновешенно даже для него, и это заставляет Кима смеяться сильнее. Его трясет, трясет так сильно, что ему кажется, будто он вот-вот развалится на части, рассыплется на крошечные осколки. Он думает, что даже его осколки могут причинить сильную боль тому, кто к ним прикоснется.       Че напрягся, будто готовится к чему-то.       — Ким?       Ким не может ответить. Через минуту смех растворяется в слабых вздохах. Белые искры мерцают и летают за его закрытыми веками. Он чувствует, как рука Че хватает его за затылок, слегка оттягивая назад, пока холодный воздух не обдает его лицо. Несмотря на прохладу, воздух обжигает, когда он наконец делает нормальный вдох.       — Черт, — хрипит он.       По его лицу текут слезы. Он говорит себе, что это физиологическая реакция на недостаток кислорода и ничего больше.       Папа мертв. Папа мертв. Он видел, как это произошло. Он увидел тело. Пистолет, из которого был выстрел, находится в сейфе под кроватью, на которой он лежит. Человек, который нажал на курок, держит его и нежно массирует затылок кончиками пальцев, зарывшись рукой в волосы. Папа мертв, а Ким свободен. И может это ничего не значит, но он держал эти наркотики в его руке, и он не принял их.       Папа мертв…       Он чувствует, что вот-вот потеряет сознание.       — Черт, — снова хрипит он. Пальцы Че перебирают его волосы, аккуратные ногти успокаивающе царапают кожу головы, а затем опускаются вниз, пока не останавливаются на горле, прямо над точкой пульса, устойчивым весом. Он знает, что Че делает это, чтобы утешить себя, но и Кима это немного успокаивает. Тихое напоминание о том, что он пережил все, и его сердце все еще безрассудно бьется в груди.       Он протягивает руку, запуская пальцы в шелковую ткань ночной рубашки Че и крепко зажмуривает глаза.       Ким знает, что они должны поговорить. Знает, что он должен сказать еще больше. За что должен извиниться. О чем должен просить и утешать. Но слова улетучиваются, как только он начинает пытаться связать их воедино в голове, они не слетают с его губ, прежде чем сознание покидает его.       Ким просыпается от головной боли, стучащей в висках, и дневного света, проникающего сквозь щели в занавесках. Сторона кровати Че пуста, Ким слышит отдаленные голоса, доносящиеся из гостиной. Кряхтя, он выпрямляется и, прищурившись, смотрит на часы на тумбочке. 12:17…       Когда Ким встает, его голова пульсирует еще сильнее, боль вызывает тошноту. Это так несправедливо. Он даже не успел принять наркотики, но ему кажется, что у него все еще ломка. Что за жестокая шутка…       Ким вытаскивает себя из постели и идет в ванную, чтобы почистить зубы и натянуть одну из толстовок Че, которая осталась висеть на крючке, а затем идет на шум. Он чувствует себя таким же измученным, как и прошлой ночью, почти так же сильно кружится голова, его движения вялые, когда Ким идет в гостиную.       Кинн и Порш сидят на диване, а Че опирается на подлокотник кресла, что дает ему возможность наблюдать за приближением Кима. Он отталкивается от стула, игнорируя то, что было сказано, и встречает Кима на полпути.       — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Че, подталкивая Кима назад, к кухне, — я заварил кофе, но прошло время, он, наверное, остыл. Если хочешь, заварю новый.       — М-м-м, — Ким мычит в знак благодарности. Когда они доходят до кухни, он обнимает Че, закидывая подбородок ему на плечо. Он думает, что они все еще в ссоре, технически, если то, что произошло прошлой ночью, было ссорой — он почти уверен, что это так. Но он хочет на мгновение притвориться, что все не так, что все в порядке, если он первым протянет руку к Че. Че, по крайней мере, не отталкивает его.       Возможно, он слишком обмяк и перенес слишком большую часть своего веса на Че, потому что Че перестает двигаться, а из его горла вырывается испуганный звук.       — Ким? Ты в порядке?       Ким не отвечает. Его глаза закрылись, сам того не замечая, он слабо цепляется за Че. Че извивается в его объятиях, чтобы обхватить Кима рукой, а Ким чувствует, как рука прижимается к его лбу.       — Черт! — шипит он, — у тебя жар что ли?       — Кхм… — это все что говорит Ким.       — Хорошо, — говорит Че. Че выводит его из кухни. От резкой смены направления у него вновь кружится голова, а пол резко уходит из-под ног.       Следующее, что он помнит, — Ким снова в постели и моргает, глядя в потолок. Комната пуста. Он не помнит, как дошел до спальни или как лег. Он так же не помнит, как ушел Че.       В вене капельница, пластырь зудит и он очень неудобный. Странно.       — Ким? Ты уже проснулся? — это голос Кинна, который входит в комнату и садится на край кровати рядом с Кимом со стаканом воды в руке.       — М?       — Как ты себя чувствуешь? Ты потерял сознание, — говорит Кинн. Точно.       — Чувствую себя как дерьмо.       — Да, держу пари. У тебя высокая температура, — пауза. Ким снова закрывает глаза, — ты вчера что-нибудь ел или пил? — Ким не отвечает. Он, честно говоря, не может вспомнить. Кинн вздыхает.       — Обезвоживание, низкий уровень сахара в крови и высокий уровень стресса — плохое сочетание, особенно с твоим общим состоянием здоровья. Доктор хочет, чтобы тебя прокапали физ. раствором, по крайней мере в ближайшие нескольких часов. Она также предложила начать давать тебе какие-то успокоительные, но, она сказала, что ты отказывался от них каждый раз, когда она заговаривала об этом. Почему ты не хочешь пить их?       Ким неловко пожимает плечами. На самом деле у него нет веской причины. И это глупо, но какая-то часть его чувствует, что прием лекарств означал бы просто переход от одной зависимости к другой, хотя врач заверила его, что лекарство, которое она рекомендует, совершенно не вызывает привыкания и безопасно, и… у него действительно нет рационального аргумента.       — Тебе нужно хотя бы подумать об этом, — говорит Кинн. Ким хмыкает в знак согласия.       — Че сказал, что прошлая ночь была тяжелой. После того, как мы ушли.       Ким не отвечает. У него болит голова.       На несколько минут они замолкают.       — Тест на наркотики отрицательный.       Ким сопротивляется желанию сказать:       Я же тебе говорил.       Только потому, что говорить слишком трудно.       — Прошлая ночь правда прошла не очень хорошо, — говорит Кинн. Это звучит резко — обвинение, хотя произнесено без всякого гнева. На самом деле, Киму не нужно напоминать, как сильно он облажался. Признание того, насколько он бессилен перед наркотиками, ощущается как неудача, как будто он делает что-то не так, раз продолжает думать о них даже сейчас, спустя столько времени. Может быть, это скорее неспособность лгать и говорить, что он лучше. Солгать и сказать, что они ему не нужны. Он сделал. Хочет их. Он хочет принять. Но он их не взял.       Ким ничего не говорит в ответ, и через минуту Кинн снова заговаривает.       — Я не собираюсь игнорировать тот факт, что у тебя были наркотики. Это не то, на что я могу просто смотреть сквозь пальцы — я хочу, чтобы ты снова немного занялся своим лечением. Но я…       Когда Кинн замолкает и снова погружается в молчание, Ким открывает глаза, чтобы понаблюдать за ним. Кадык Кинна дергается, когда он сглатывает, и смотрит на стакан с водой в своей руке.       — Но я горжусь тобой за то, что ты не стал принимать снова, — в конце концов говорит Кинн. Слова, исходящие из уст Кинна, звучат почти по-иностранному. Ким пристально смотрит на него. Он выглядит смущенным. Напряженным. Он выглядит так, как чувствует себя Ким, когда готов сорваться с места, и было бы забавно, если бы его слова не повисли так тяжело в воздухе. Ким чувствует… он не уверен, Ким слишком устал, чтобы разобраться в этом прямо сейчас, но это заставляет его чувствовать тепло. Он не уверен, что заставило его, когда он реагирует.       — Спасибо, Пи, — мягко говорит он.       Кинн резко поднимает голову, его глаза расширяются при этом обращении. Наверное, прошло около десяти лет с тех пор, как Ким называл его «Пи». Он прекратил так обращаться к Кинну вскоре после смерти Мэй. В последующие годы он вообще мало общался с Кинном. На самом деле почти ни с кем не разговаривал. И всякий раз, когда он это делал, его слова были резкими от гнева и обиды, которых у него было так много и которые некуда было девать. Гнев, который принадлежал папе, но он не мог быть передан ему, поэтому вместо этого был передан всем остальным. И у Кинна тоже было много гнева, так что все, что дал ему Ким, вернулось ему в десятикратном размере. Он думает, что они забыли, что они братья. Забыли, что они должны были любить друг друга и сражаться друг за друга, а не против. Он думает, что, может быть, именно этого папа и хотел в первую очередь.       Но папа мертв. Ким не употребил. Его брат гордится им.