the instinctual gravitation toward warmth

      Че смотрит на кружку в своих руках. Мон сварил для него чай, как только Порш проводил его в спальню, превращенную в терапевтический кабинет, в квартире внизу, которая была переоборудована под мини-медицинское крыло. Мона вызвали утром, ради Кима, но он, казалось, совсем не удивился, увидев, что вместо Кима в комнату вошел Че.       В любом случае, бо́льшая часть медицинского персонала сейчас наверху с Кимом. Че не остался надолго после того, как Ким упал в обморок. Ровно настолько, чтобы услышать слова доктора, что с Кимом все в порядке. Что это, вероятно, из-за стресса и обезвоживания, что Ким, скорее всего, скоро придет в себя.       Но Че не хотел быть там, когда Ким проснется.       И, возможно, у Че было забавное выражение лица, потому что Порш бросил на него внимательный взгляд и проводил до лифта, а затем вниз, к Мону. Он знает, что Порш думает, что все, как в прошлый раз, когда у Кима была передозировка, а Че потерял самообладание — что вид Кима без сознания, должно быть, спровоцировал его. Но дело не в этом. Или не только в этом. Просто чаша весов была всего в песчинке от того, чтобы перевернуться, начиная с прошлой ночи, а может быть, с прошлого утра, и Ким, падающий в обморок, стал еще одной метафорической пустыней.       Вместо того чтобы просто перевернуться, такое ощущение, что чаша весов просто сломалась.       Че на самом деле не может заставить себя что-то сказать, теперь, когда он сидит здесь, а Мон спокойно наблюдает за ним. Че чувствует, что его изучают взглядом.       — Ты не хочешь рассказать мне о том, что произошло с тех пор, как я видел тебя вчера? — мягко спрашивает Мон, когда молчание Че начинает затягиваться.       — Я боюсь, что проебался, — хрипит Че, голос едва громче шепота.       — Как же так?       — Я знал… Я знал с самого начала, что… Ким мог… Хм. Ненавидеть меня. Если бы я убил Корна, — дрожащим голосом говорит Че, — я знаю, что Корн ужасно с ним обращался, и… Я имею в виду, я не знаю точно, насколько все было плохо… Но он все еще был отцом Кима. Так что я знал, что он может… Может ненавидеть меня за это. И я пытался убедить себя, что все будет хорошо. Было бы логично, если бы он ненавидел меня, потому что, по крайней мере, он жив и невредим, — голос Че стал высоким и тонким, а глоток чая никак не помогает ему успокоиться, — но он наорал на меня вчера вечером и даже не из-за Корна. Речь шла о наркотиках и о моем звонке Кинну. Но… Но что, если все не так? Я не хочу, чтобы он ненавидел меня…       Что-то ломается с последними словами, и внезапно Че начинает рыдать так сильно, что становится тяжело дышать, не может говорить. Он чувствует, как чай проливается ему на бедро, достаточно остывший, чтобы не обжечься. Осторожные руки забирают кружку из дрожащих пальцев Че и заменяют ее салфетками.       — Я знаю, я сказал, что меня это устраивает, но я правда не хочу, чтобы он ненавидел меня, — задыхается Че, слова вырываются короткими вздохами между рыданиями.       Его объяснение на этом не должно заканчиваться — дело не только в том, что Ким ненавидит его. Ненависть Кима заставляет Че хотеть заползти в нору и никогда больше не вылезать, но, по крайней мере, он может с этим смириться… Он может жить с этим. Даже если это причиняет боль. Дело не только в этом.       Речь идет об убийстве Корна, чтобы сделать ситуацию лучше, и незнании, что делать с тем фактом, что дела обстоят не лучше. Ким — это… Ким, возможно, испытывает самую сильную боль, которую Че когда-либо видел. И Че верит ему, что у него не было рецидива, но он все равно прятал эти таблетки в кармане и кричал на Че за то, что тот их забрал, а Че знает, что он, вероятно, принял бы их, если бы Че не нашел их раньше, чем Ким смог это сделать. А потом он развалился на части прошлой ночью в постели, дрожа из-за чего-то, что было чем-то средним между смехом и рыданиями, слезы пропитали лицо Кима и рубашку на груди Че. А потом он проснулся этим утром только для того, чтобы рухнуть в объятия Че, с бесцветными губами и липкой кожей.       Так что дело не только в том, что он боится, что Ким может его возненавидеть.       В основном это потому, что Че боится, что сломал Кима еще больше.       Он не может выдавить из себя ни слова.       Он плачет так сильно, что ему кажется, что его сейчас вырвет, но он не может вымолвить ни слова.       Он просто хотел помочь. Он просто пытался помочь…       Он просто не хочет терять Кима.       Че не знает, как долго он плачет, прежде чем, наконец, рыдания начинают стихать. Его глаза, кажется, чуть опухли, а на коленях у него гора скомканных салфеток. Мон снова заговорил, мягко, как только икота Че начала спадать. Говоря такие вещи, как «Мы не можем контролировать или предсказывать чувства других людей» и «Ким, вероятно, прямо сейчас испытывает самые разные чувства, и, возможно, теперь он даже понимает, что это за чувства. Конечно, я не могу говорить о том, что чувствует Ким. Но в случаях жестокого обращения нередко жертвы все еще чувствуют привязанность и любовь к своим обидчикам. Иногда это особенно сложно при домашнем насилии».       Че знает это, но все равно, в каком-то смысле, помогает ему немного успокоиться, услышав это. Напоминание о том, что Корн издевался над Кимом, даже если Ким любит его и ненавидит Че за убийство его отца. Это заставляет его меньше чувствовать, что он совершил ошибку. Ким был в опасности. Че устранил эту опасность. Вот и все. Есть и другие опасности, такие как наркотики и травмы, но на самом деле Че может сделать с ними гораздо меньше. И если Ким возненавидит Че, он все равно потеряет его, но, по крайней мере, он будет жив, и Че сможет снова видеть Кима только как Wik’а на экране или сцене и притворяться, что не знает его как Кима. И даже если будет больно, то все будет хорошо, потому что Ким жив, а Корн больше не может причинить ему боль.       Он говорит себе это, но слезы не прекращаются, даже когда они переходят в рыдания. Кажется глупым, что у него еще осталось что-то, что можно пролить.       — Ты… — слова вырываются неправильно, его голос сдавленный и тонкий. Он тянется за кружкой чая на соседнем столике.       — Не торопись, — говорит Мон. Че выпивает половину кружки тепловатого чая несколькими глотками.       — Как думаешь, с ним все будет в порядке? Я сделал хуже?       Мон хмурится, и проходит мгновение, прежде чем он заговаривает вновь.       — Я действительно не должен поддакивать убийству своих пациентов, — говорит он, постукивая кончиком ручки по блокноту, — но я думаю, ты поступил правильно. И, я думаю, Киму предстоит многое сделать для лечения, особенно теперь, когда Корн мертв и больше не представляет никакой угрозы. Невозможно по-настоящему вылечиться от травмы, пока она все еще активна, но он, наконец, может начать сейчас. Конечно, скорее всего, тебе тоже придется пережить какое-то горе. Теперь у него есть эмоциональные ресурсы и поддержка, которых у него не было раньше, точно так же, как и у тебя…       — Верно, — тихо говорит Че. Он не может до конца убедить себя поверить в это, — ты можешь рассказать мне все еще раз?

———

      — Где Че? Мне нужно с ним поговорить.       Ким сейчас сидит в постели, чувствуя себя немного более функциональным после того, как выпил два стакана воды. Кинн мало что говорил. Кинн немного замер, когда Ким назвал его «Пи», а затем сунул чашку, которую держал в руках, в руки Кима и назвал его идиотом за то, что он вообще не заботился о себе лучше, но улыбка в уголках его губ смягчила выговор. Хмурый взгляд, который сейчас возвращает уголки вниз, приводит в замешательство.       — Он внизу с Моном, — говорит Кинн. Ким ерзает, потихоньку сбрасывать одеяла, но Кинн останавливает его, положив руку ему на колено.       — Ким, — нежно говорит Кинн, словно боится спугнуть Кима если слова будут слишком громкими. Он не собирается переживать. Он не так жалок. Ему просто… Нужно поговорить с Че. Он не знает, что сказать, но еще можно все исправить…       Холод в кончиках пальцев распространяется вверх по рукам и проникает в грудь. Ким слегка дрожит.       Это просто лихорадка. Ким не волнуется.       — Дай ему больше времени с Моном. Он казался очень расстроенным до того, как ты проснулся, — говорит Кинн, — и он, казалось, почти снова впал в шок, когда ты потерял сознание.       Черт.       Ким слегка кивает, пытаясь сохранить невозмутимое выражение лица, но, судя по тому, как Кинн смотрит на него, он не уверен, что это помогает.       Растущая паника Кима и слабые попытки Кинна утешить его прерываются тем, что Порш просовывает голову в дверной проем, с извиняющимся взглядом, поднимая телефонную трубку.       — Кинн, — говорит он. Кинн вздыхает и похлопывает Кима по колену, прежде чем подняться на ноги, подойти к Поршу, взять телефон и пройти мимо него в коридор. Порш задерживается в дверях, наблюдая за Кимом.       — На кухне есть кхао том, — говорит он, — ты готов встать с постели, или мне принести тарелку сюда?       — Я поем в гостиной, — говорит Ким, выбираясь из кровати и тащась к двери, таща за собой стойку капельницы на скрипучих колесиках. Порш держится ближе к нему, пока они идут по квартире, вероятно, боясь, что Ким снова упадет.       — Вам с Кинном не обязательно оставаться здесь, ты знаешь, — говорит Ким, наблюдая за тем, как Порш ставит перед ним тарелку, — если вы нужны в комплексе.       На самом деле, Ким был бы очень признателен, если бы все ушли. Он больше не сердится — по крайней мере, не сильно — но сейчас он чувствует себя слишком измотанным, чтобы иметь дело со своими братьями. Слишком уставший, чтобы иметь дело с кем-нибудь еще.       Порш складывает руки вместе — действие, глубоко напоминающее действия Че — и бросает взгляд на балкон, где Кинн стоит спиной к открытой двери.       — Один из нас может остаться. — предлагает Порш неуверенно. Кинн поворачивается к ним, опускает телефон и возвращается в комнату. Он снова хмурится. Или все еще.       — Ты можешь идти, — уверяет его Ким.       — Я не хочу оставлять тебя одного, — говорит Кинн.       — Теперь я чувствую себя лучше, Пи, — это не так. Это не имеет значения. Когда Кинн только смотрит на него в ответ, Ким говорит, — я позову Понда. Мне все равно нужно с ним поговорить.       На это Кинн нерешительно кивает.       — Мы останемся, пока он не приедет, — говорит Кинн. Ким закатывает глаза, но достает телефон и пишет Понду простое:       «Занят?»       Понд: домой? Могу приехать через минут десять.       Ким: хорошо.       — Он уже едет, — говорит Ким Кинну. А Кинн поднимает бровь.       — Он всегда готов просто бросить все и прибежать, когда ты позвонишь?       Ким пожимает плечом и возвращается к поеданию своего кхао тома. Понд так и делает. Всегда бросает все и бежит. Ким не уверен, то ли это из-за того, что Ким звал его когда был под кайфом и причинял боль, то ли Понд просто такой человек. В любом случае, эта его забота не раз спасала Киму жизнь.       Ким слишком много раз обзывал его под кайфом или причинял боль.       Он не собирается думать об этом. Если Ким подумает об этом, он подумает и о том, как сильно хочет оказаться под кайфом. Ким не знает, почему хочет этого. Он больше не может. Он знает, что не может. Иногда Киму все еще трудно это вспоминать. Больше никаких наркотиков. Всю оставшуюся жизнь…? Мысль об этом заставляет его сердце сжиматься в панике.       Ким не собирается думать об этом.       — Как Кхун? — спрашивает Ким.       — Я думаю, с ним все в порядке, насколько это возможно, конечно — говорит Кинн, — он хотел прийти и проведать тебя, но я подумал, что ты оценишь покой. Он слишком занят подготовкой к похоронам.       — Традиционным? — нерешительно спрашивает Ким. Он не уверен, что сможет выдержать посещение похорон в честь жизни отца. Он уверен, что не выдержит недельного перерыва.       — Понятия не имею, — говорит Кинн. Он хмурится и делает прерывистое движение, чтобы потянуться к Киму, но на полпути опускает руку, — мы не просим тебя присутствовать больше, чем на основной церемонии.       Ким так же хотел, чтобы Че не присутствовал там. Ким убил множество людей, но его никогда не заставляли приходить на их похороны и притворяться, что он отдает дань уважения. Вероятно, со стороны Че было бы подозрительно избегать этого.       Он опускает взгляд в свою тарелку, но не продолжает разговор.       Несколько минут они все молчат. Ким чувствует, что Кинн и Порш именно наблюдают за ним.       У Понда есть разрешение на свободный вход у швейцара и охраны внизу, поэтому Ким не удивлен стуком в дверь пару минут спустя.       — Я открою ему, — говорит Кинн и уходит. Спустя секунды он возвращается с Пондом рядом, выражение его лица меняется с растерянного на обеспокоенное при виде Кима.       — Тогда мы уходим… — говорит Порш.       — Мг.       — Не выключай телефон, — говорит Кинн, — я буду держать тебя в курсе. Мы вернемся еще раз, если сможем. Я, по крайней мере, пришлю еду, если мы, все-таки, не сможем приехать. А врач скоро придет, чтобы провести осмотр.       — Я знаю, Кинн, — вздыхает Ким, — со мной все будет в порядке. Просто иди разбирайся с делами в комплексе.       Кинн все еще колеблется, осматривая Кима так, словно пытается найти «трещины» на его лице. Порш берет его за руку и слегка дергает, а Кинн поджимает губы и, наконец, поворачивается и позволяет Поршу оттащить себя. Когда дверь закрывается, Понд садится на стул, ближе к Киму, и оглядывает его, задержав взгляд на капельнице.       — Я в порядке, — говорит Ким, прежде чем Понд вообще успевает спросить, — Кинн просто слишком остро реагирует. Просто немного лихорадит.       Не похоже, что Понд в это верит, но на этот раз, он не разоблачает блеф Кима.       — Что произошло?       — Папа умер, — говорит Ким. Понд замирает, а Ким практически видит, как вихрь мыслей проносится по его лица.       — Ты…?       Ким качает головой. Сглатывает.       — Че, — тихо говорит он, — он попросил моего кузена научить его стрелять. Очевидно, он планировал это с тех пор, как… С тех пор, как у меня случился рецидив. Мы говорим всем, что это был я. Так будет проще и безопаснее.       Понд смотрит на него так, словно Ким говорит на неизвестном ему языке. Ким не винит его. Если бы два дня назад кто-то сказал Киму, что Че убил человека, он бы рассмеялся ему в лицо.       — Ты в порядке? — спрашивает Понд, как-то раз он, кажется, взял себя в руки. Ким пожимает плечами. Он не знает ответа на этот вопрос. Та его часть, которая испытывает облегчение, сейчас кажется незначительной по сравнению с той его частью, которая просто чувствует себя потерянной. Так много в его жизни — так много в его личности — было построено на этой борьбе против отца. Теперь, когда битва закончилась, он в подвешенном состоянии. Может быть, в каком-то роде, похоже на опиаты. Потеря отца и отказ от наркотиков — Ким рационально понимает, что и то, и другое хорошо. Но это все еще заставляет его колебаться и сомневаться в себе.       С ним все должно быть в порядке.       Сейчас это не так.       Он не хочет думать об этом.       В уголках глаз появляется покалывание, и он несколько раз быстро моргает.       — У Че завтра должно быть мероприятие, — говорит он вместо того, чтобы ныть на эту тему, — ты можешь позвонить Мали и попросить ее отменить мероприятие? Компания может опубликовать официальное заявление об отмене и прямой трансляции, которую я прервал на днях, сообщив, что в семье произошла смерть.       Понд смотрит на него с явной заботой и грустью в глазах. Если бы это был кто-то другой то, это, вероятно, разозлило бы Кима.       — Я сейчас ей позвоню, — говорит Понд через секунду, доставая телефон. Ким неопределенно кивает, ковыряясь в кутикуле.       — Понд? — голос Мали слегка потрескивает из динамика телефона при увеличенной громкости.       — Привет, Мали, — пауза, которая охватывает короткий вдох, — мне нужно, чтобы ты отменила завтрашнее мероприятие Нонг’Че.       — С ним все в порядке? А с Нонг’Wik’ом?       — В семье случилась смерть.       — Ох, обычная смерть? Или мне нужно сослаться на NDA, если я спрошу об этом?       Понд отвечает не сразу, поглядывая на Кима.       — Как много Че рассказал тебе о наших семьях? — спрашивает уже Ким.       — Ох, Нонг’Wik, ты тоже здесь? Дай подумать. Очень мало. Но он говорил, что его похищали дважды, и… Ну, в любом случае, я знаю, что похищение не имеет никакого отношения к его карьере.       Ким ничего не говорит на это.       — Эм, Мали, — говорит Понд, — просто сделай заявление, в котором говорится, что в семье произошла смерть, и «Ангел» не сможет присутствовать завтра. Я разрешу Нонг’Че объяснить все, что ему нужно, чтобы ты знала.       — Да, конечно. Мне нужно приносить соболезнования? Кто умер?       Понд снова неуверенно смотрит на Кима.       — Мой отец.       — Черт. Я имела в виду… Извини, Нонг’Wik. Я чистосердечно сожалею о твоей потере, — говорит Мали после короткого приступа кашля. Это немного забавно.       — Мх, не стоит. Правда, — говорит Ким. Его слова встречены неловким молчанием. Большинство людей, вероятно, не так реагируют на смерть родителя. Ким слишком сильно устал, чтобы беспокоиться.       — Тогда я… Просто отменю мероприятие, — в конце концов говорит Мали.       — Спасибо.       После того, как Понд вешает трубку, он кладет телефон в карман и смотрит на Кима, снова переводя взгляд на капельницу, а затем снова на его лицо.       — Я потерял сознание. Врач сказал, что из-за обезвоживания и стресса, — говорит он, — у меня не было рецидива. Но я проебался, — он сглатывает и вытирает кровь, выступившую на его поврежденной кутикуле. Он немного сдувается, маска, которую Ким пытался сохранить, тает теперь, когда единственный, кто его видит и слышит — это Понд, — думаю, я облажался с Че.       — Что случилось?       — Он нашел у меня таблетки. После того, как мы вчера вернулись из комплекса. И я думаю, что вроде как потерял все. Я не… Я не знаю, почему мне все еще кажется, что я теряю рассудок, когда речь заходит о наркотиках.       — Прошло несколько месяцев, Ким, — успокаивает Понд, — ты употреблял столько, сколько я тебя знаю, и, конечно, потребуется больше, чем несколько дней, чтобы избавиться от такой зависимости. Ты проделал долгий путь — если бы кто-то попытался отобрать у тебя таблетки полгода назад, ты бы приставил пистолет к его голове, пока этот человек бы не сдался, а если бы он этого не сделал, ты бы нажал на курок. Вчера умер твой отец. Я не могу себе представить этот гребаный коктейль эмоций, который ты испытываешь сейчас. И у тебя все еще не случился рецидив.       — Прости, — говорит Ким, закрывая глаза, — за то, что наставил пистолет на тебя.       — Я не это имел в виду.       — Я знаю.       — Я… — разговор прерывается звуком открывающейся и закрывающейся двери. Ким открывает глаза и поворачивает голову в сторону входа, чувствуя, как его окатывает ледяной водой, как только Че появляется в поле зрения Кима. Его глаза и нос покраснели, кожа вокруг глаз опухла, а губы искусаны. У Кима перехватывает дыхание, а затем вырывается что-то похожее на хрип.       — Че…       Че открывает рот, а затем снова закрывает, прижимая руки к груди.       — Я пойду, — говорит Понд, воздух настолько тяжелый от напряжения, что его голос, кажется, повисает в нем, — проверь электронную почту на наличие списка — я отправлял его утром.       Ким что-то напевает и рассеянно кивает, не обращая внимания на то, как Понд встает со своего стула, направляясь ко входу. Че нерешительно приветствует его, проходя мимо, и спустя минуту дверь закрывается с тихим стуком, щелчком замка и слабым звуковым сигналом от системы безопасности.       Че не двигается, прикусив нижнюю губу.       — Ангел… иди сюда? — спрашивает Ким неуверенно, протянув руку к Че, — я думаю, нам нужно поговорить.       Почему-то эти слова кажутся неправильными. Как только слова слетают с его губ, глаза Че наполняются слезами, которые начинают стекать по щекам. Он молча пересекает гостиную и чопорно садится на диван, оставляя промежуток между собой и Кимом, смотря на свои колени.       Сердце Кима ушло в пятки. Насколько сильно он облажался?       — Че…       — Ты меня ненавидишь? — Че прерывает. Голос его высокий и дрожащий.       Что? Сначала слова не поддаются пониманию. Он смотрит на Че, чувствуя себя как-то странно. Перехватывает дыхание. Ким не понимает, что он сделал такого, чтобы заставить Че думать…       — Почему… Почему я должен тебя ненавидеть?       — Я убил твоего отца, — объясняет Че, все еще не глядя на Кима, — а потом, прошлой ночью…       — Ангел, нет, — обрывает его Ким, — я не ненавижу тебя. Конечно, все не так. Я не смог бы… Ты… Мне жаль, что тебе пришлось убить его, но он… Ему суждено было умереть. Он бы причинил тебе боль. Или я. Я… — Ким не уверен, что нужно сказать. Он не может привести свои мысли в порядок, все перемешивается или бежит слишком быстро, чтобы успеть их сформировать.       Че, кажется, не убедился в этом.       — Ничего страшного, если ты меня ненавидишь, — тихо говорит Че. Ким действительно не знает, что говорить. Даже если… Даже если маленькая часть Кима испытывает что-то смутно похожее на скорбь по поводу смерти отца, но ни одна частичка Кима не обижается на Че за этот поступок.       — А ничего, если я тебя не ненавижу.       Че поднимает голову, а Ким подносит руку к его щеке, вытирая слезы. Мгновение Че просто наблюдает за ним, стеклянным взглядом оглядывая лицо Кима.       — Ты выглядел так, будто ненавидишь меня.       Ким резко вдыхает. На минуту он теряет дар речи, отчаянно качает головой.       — Нет, Че, я… — Ким опускает руку обратно на колени. Глаза снова щиплет, — все было не так… Мне просто было больно, — Ким был зол. И до сих пор зол. Но Ким думает, что даже гнев на самом деле — это просто боль в его основе.       — Прости, — шепотом говорит Че.       — Просто… Ты даже не стал меня слушать, — говорит Ким. Ему приходится отвернуться и пару раз моргнуть, подняв взгляд к потолку, — я обещал тебе, больше никакой лжи. Я правда ничего не принимал.       — Я знаю. Прости, — снова говорит Че, голос по-прежнему тихий и дрожащий, — я был ошеломлен и запаниковал. Я… Боялся, что если у тебя случится рецидив, это будет моя вина. И я только-только… Убил человека. Убежден, что его убийство все исправит? Я знаю, что это не так — Корну не нравится быть мертвым. Это волшебным образом сделает тебя лучше. В моей голове все так и должно было быть. Этого не произошло, поэтому я испугался. Я не пытаюсь оправдываться — мне нужно было притормозить и послушать тебя, я просто…       — Сегодня был долгий день, — слабо шутит Ким, снова поворачиваясь к Че. Че подавляет смех в ответ, еще больше слез стекает по его лицу и капает с подбородка.       — Иди сюда, — говорит Ким, раскрывая руки для объятий. Че так и делает, притягивая Кима в объятия, зарываясь лицом ему в шею. Уткнувшись лбом в плечо Че, Ким полностью уходит в объятия. Усталость все еще давит на его тело, и даже минуты в теплых объятиях Че достаточно, чтобы желание сражаться просочилось из него, как песок сквозь сито.       — У нас теперь все в порядке? — шепотом спрашивает Че.       — Да, — говорит Ким, — у нас теперь все в порядке, — по отдельности он знает, что ни один из них прямо сейчас так не думает. Но этого достаточно, чтобы удержать их вместе, того, что они с Че есть друг у друга даже посреди всего этого. Он надеется, что и для Че этого будет достаточно.