the instinctual gravitation toward warmth

      — Если ты… Если у тебя когда-нибудь случится рецидив, можешь не ждать, что я оставлю это в тайне. Я не смогу помочь тебе справиться с этим в одиночку. Я не могу… Ты не можешь просить меня об этом, Ким, ты же понимаешь это, так? — мягко спрашивает Че. Его рука зарыта в волосы Кима, кончики пальцев нежно массируют кожу головы, а голова Кима мягко покоится у него на груди. Оба измученные и страдающие от того, что выплакались. Теперь они вернулись в спальню, а Ким лежит, наполовину растянувшись на Че. Он прикрывает глаза из-за слов Че, стараясь не подавиться вдохом, который он делает. Проходит минута, прежде чем Ким заставляет себя ответить.       — Я знаю, — едва слышный шепот. Это все, на что Ким способен.       Одно дело сказать, и совсем другое — принять это. Даже мысль о том, что их братья появятся и опять вмешаются, заставляет желудок Кима скрутиться от унижения. Мысль о рецидиве сидит у Кима в груди, как нож между ребер, несмотря на то, что даже мысль о том, чтобы снова быть под кайфом — все равно что потянуться за водой после долгой прогулки под полуденным солнцем — как проклятие и спасение одновременно. Ким не понимает, как эти два чувства могут сосуществовать.       Ким чувствует тепло поцелуя Че на своей макушке, жар его дыхания.       — Я говорю это не потому, что думаю, что у тебя все-таки случится рецидив, — говорит Че, — я не знаю. Я просто… Я слишком забочусь о твоей безопасности, чтобы оставаться пассивным в этом случае, если рецидив когда-нибудь случится.       Ким не сказал, что вчера он был так близок к тому, чтобы принять одну из этих таблеток. Не сказал, что он хочет этого чаще, даже сейчас, или что он боится, что никогда не сможет сказать, что больше не хочет наркотиков. Не сказал, что вера Че в него кажется неуместной, и что он в ужасе от того, что подведет Че и все испортит.       Ким ничего не говорит, просто сильнее прижимается к груди Че.       Киму снова хочется плакать. Или, может быть, чувства еще не ушли со вчерашнего вечера.       Это утомительно.       Ким хочет остаться здесь, вот так, навсегда, и никогда больше не двигаться. Он слишком устал, чтобы даже думать о том, насколько это жалко. И это не имеет значения, потому что Че под ним, и Ким может услышать ровный ритм сердца Че у своего уха, когда дрейфует.

———

      Какое-то время спустя Ким просыпается от того, что Че осторожно высвобождается из его объятий, целуя его в лоб, когда Ким сонно хмурится на него.       — Доктор здесь, чтобы осмотреть тебя, а Пи’Кинн приедет через пару минут, — говорит Че.       Ким выпрямляется и прислоняется спиной к изголовью кровати, но не встает. Его голова кажется тяжелой и ватной, и Ким медленно моргает, наблюдая, как Че выходит из комнаты, шлепая босыми ногами по полированному дереву покрывающему пол.       Че возвращается через минуту, доктор идет за ним по пятам.       Ким молчит, когда она снова проверяет его жизненные показатели и вынимает капельницу из руки, накладывая небольшую повязку поверх.       — Небольшая температура, а кровяное давление все еще на низком уровне, так что пока нужно успокоиться, — говорит врач, собирая свою маленькую аптечку, — убедитесь, что вы достаточно едите и пьете. Я проверю вас завтра утром и, возможно, поставлю еще одну капельницу с физраствором, хорошо?       Ким только уклончиво мычит в ответ, а Че тихонько вздыхает.       — Хорошо, спасибо, — отвечает он за Кима, — я прослежу, чтобы у него было достаточно еды и воды.       Ким издает усталый смешок.       — Я что, кот? — бормочет он.       Че слегка хихикает, впервые за двадцать четыре часа на его губах появляется намек на настоящую улыбку. Он наклоняется ближе и проводит кончиком пальца по переносице Кима.       — Да, — Че поворачивается к доктору, — я провожу вас.       На этот раз Че возвращается с Кинном.       — Я ненадолго, — говорит Кинн вместо приветствия.       — Мг.       — Похороны будут завтра. Я убедил Кхуна отложить их на два дня. Тебе не обязательно приходить, только на главную церемонию через два дня. Тебе даже не обязательно быть там до конца, просто приходи. Ради Кхуна.       — Хорошо, — отвечает Ким.       — Я ничего не узнал от Криса, но я проверяю, нет ли бумажных следов или каких-либо точек соприкосновения, которые у него могли быть с папой, — говорит ему Кинн. Он все еще стоит в дверях спальни, крутя кольцо на пальце.       — Спасибо. Если я перешлю тебе список имен, сможешь сделать с ними то же самое?       — Конечно. Вегас предложил поговорить с Крисом — ты хочешь, чтобы он это сделал? — спрашивает Кинн. Похоже, этот вопрос причиняет ему боль, как и каждое упоминание о Вегасе. Ким совсем не винит его.       — Не переживай, — говорит Ким. Он не собирается пытать кого-то по слову папы, — и если у кого-нибудь из людей, чьи имена есть в списке, который я тебе дам, есть связи с папой, не отправляй никого за ними, просто дай мне знать, — Ким позаботится о том, чтобы они потеряли свою работу и никогда не смогли найти новую в этой индустрии, но утечка информации на музыкальной и айдол-сцене неизбежна, и ее недостаточно, чтобы убивать, даже если человек, которому они продали информацию, был его папой.       — Конечно, — соглашается Кинн, — я принес еды. У нас кое-какие проблемы с греками, так что никуда не выходи сегодня вечером. Если тебе что-то понадобится, попроси охранника или службу доставки.       Ким сглатывает, оглядывая Кинна. До сих пор Ким не понимал, что Кинн выглядит взъерошенным и потрёпанным больше, чем вчера, когда они с Поршем впервые приехали.       — Тебе нужна помощь?       — Какая? — Кинн усмехается и закатывает глаза, — у тебя жар, сегодня ты уже один раз упал в обморок. Ты можешь помочь, оставаясь здесь с Порче и отдыхать. Мы сами можем с этим справиться.       Ким хмурится на это, но не спорит, потому что знает, что Кинн прав. Раньше он даже не мог держать стакан воды без того, чтобы рука не дрожала, было бы глупо пытаться держать пистолет.       — Будь осторожней, — говорит Ким вместо этого. Кинн кивает.       — Я оставил еду на кухне. И я ухожу.

———

      Остаток дня и большую часть следующего Ким и Че чередуют кровать и диван в гостиной. Они говорят очень мало, а делают еще меньше. Прижимаются друг к другу, по телевизору идет фильм, громкость установлена на минимуме. Обнимают друг друга, кончики пальцев успокаивающе скользят по теплой коже, звуки города, раскинувшегося под ними, звучат как слабый и журчащий саундтрек.       Ким хочет остаться таким, хотя бы ненадолго. Притвориться на какое-то время, что их ничто не коснется и что все в порядке. Он еще не готов позволить себе по-настоящему думать или чувствовать хоть что-то. Не готов задуматься о том, что все это значит для него — что значит его жизнь теперь, когда папа мертв. Всякий раз, когда Ким начинает думать об этом, острый ужас, которого он не понимает, наполняет его грудь, поэтому он немедленно отбрасывает эту мысль и запирает ее в «коробку» в своей голове, как оружие под кроватью.       Ким не готов встретиться с этим лицом к лицу.       К тому времени, когда он запоздало вспоминает о телефонных звонках, которые Че получал в саду во внутреннем дворе, и отыскивает номер, но он уже отключен. Должно быть, это был кто-то, действовавший по приказу папы. Какой-то фишинговый звонок, предназначенный для того, чтобы отвлечь Че или выставить его из пентхауса, если папа не врал, когда сказал, что не ожидал, что Че придет с Кимом.       Легко делать выводы, но Ким все еще чувствует себя на взводе и некомфортно, не имея возможности получить какие-либо четкие ответы. Ким задается вопросом, будет ли так со всеми секретами папы — если заброшенная паутина из красных нитей за портретом в его кабинете останется незаконченной и полной нераскрытых концов. Кинн, похоже, думает, что теперь ответы будет легче найти, а Ким отчаянно надеется, что он прав, но для него это всего лишь надежда, недостаточно уверенная, чтобы стать верной.       На третий день они с Че проводят неспешное утро, готовясь к похоронам. Их ждут не раньше полудня, и ни один из них не заинтересован в спешке.       Правда жаль, что в первый раз Ким видит Че в официальном костюме, когда они собираются на похороны. Он выглядит симпатично, но Ким настолько поглощен попытками держать себя в руках, что даже не успевает должным образом оценить его.       На все, что окружает Кима, он смотрит, не видя.       Ким был в оцепенении на церемонии, совершая все ожидаемые от него действия на автопилоте и цепляясь за руку Че во все моменты между ними.       Последними похоронами, на которых Ким присутствовал, были похороны Мэй — это было тщательно продуманное традиционное мероприятие, неделя молитв и празднования, потому что именно этого хотела бы Мэй, но все, что Ким действительно помнит об этом, — это приступ паники, который у него случился в туалете храма после начала обрядов — потому что пустое пространство за его спиной чувствовалось как опасность даже с армией охранников у всех дверей храма — и белыми бумажными цветами, зажатыми в его дрожащей руке.       Ребенком он ходил в храмы только для того, чтобы помолиться с Мэй, и больше никогда не ходил туда после похорон.       (С тех пор было много похорон. В основном телохранителей. Продюсер из той же компании, что и Ким, погиб в автомобильной катастрофе. Горничная, которая была в семье еще до рождения Кима. Так много смертей и так много похорон. Большую часть из них Ким проводил в одиночестве у себя в квартире. Он знает, что должен был пойти, по крайней мере, к Бигу, но чувство вины было слишком удушающим, чтобы его просто заглушить.)       Руки Кима немного дрожат, когда он кладет бумажный цветок в гроб, но только потому, что так делают всегда, а не потому, что перед ним тело папы.       Это мог быть вообще кто угодно. Ким не смотрит на его лицо.       Кхун загоняет его в угол рядом со столиком с напитками в конце похоронного банкета, когда он на минуту остается один, потому что Че, извинившись, отлучился в уборную. А Кхун приближается к нему в вихре черно-белого шелка.       — Ким!       Ким инстинктивно делает шаг назад, чтобы избежать столкновения, и врезается бедром в стену. Он моргает на Кхуна, ничего не говоря, а Кхун выразительно закатывает глаза.       — Кимми, почему ты избегаешь меня?       — Я не избегаю, — говорит Ким. Это не совсем правда. Просто…       Просто Кхун любил отца.       Кхун демонстративно вздыхает и вытаскивает свой телефон, а мгновение спустя тычет им в лицо Кима. Их чат отображается на экране, синие пузырьки сообщений заполняют страницу, все без ответа. Никаких сообщений Кима с утра, перед тем как позвонил папа.       — В чем была наша договоренность, когда ты переехал обратно? — спрашивает Кхун.       Ким отводит взгляд от телефона Кхуна. Скатерть, накинутая на стол рядом с ним, элегантно расшита, и выглядит так, словно ее достали из шкафа Кхуна. Имеет смысл, учитывая, что Кхун — тот, кто занимался всем планированием и наблюдением за оформлением. Ким проводит пальцем по линии золотой вышивки.        — Ким.       Ким сухо сглатывает.       — Мой дорогой братишка, я не сержусь на тебя, ты знаешь? Из-за папы тоже.       При этих словах Ким, наконец, смотрит на него. В горле встает неприятный ком, когда он вглядывается в лицо Кхуна. В нем нет ничего, что указывало бы на то, что это уловка, но он все еще не может заставить себя признать или отреагировать на заявление.       Теперь Кхун отводит глаза под пристальным взглядом Кима.       — Папа только немного вел себя как отец, когда мы с Кинном были маленькими, — небрежно говорит он, а затем широко фальшиво улыбается, — я думаю, он отказался от этой шарады к тому времени, когда ты родился. Волнение от появления наследников прошло. Он был слишком занят, думая о том, как сделать нас всех полезными, — он пронзает Кима острым взглядом, — может, я и сумасшедший, но я не слепой.       Ким знает, что на самом деле Кхун не такой уж сумасшедший, как он позволяет людям думать. Он по-прежнему ничего не говорит, но теперь в его голосе звучит неуверенность, а не отказ. Он не уверен, как много из этого видел Кхун. Раньше мысль о том, что его братья знают обо всем, что делает папа, причиняла боль сильнее, чем пулевые ранения. Теперь уже не так больно. В конце концов, они все сыновья своего отца. Никто из них никогда не был свободен.       Кхун снова нарушает молчание.       — Иногда я задаюсь вопросом, не было ли это тестом, и я просто его провалил.       Он говорит это так, будто комментирует хорошую погоду или ясное небо — небрежно, пусто. Не то чтобы он обвинял своего отца в том, что тот подвергал его недельным пыткам.       Ким резко делает вдох. Это была одна вещь, которую он так и не смог выяснить — было ли похищение Кхуна таким же испытанием, как и похищение Кима. Окончательных ответов никогда не было, как бы глубоко Ким ни копал. И, несмотря ни на что, Ким отчаянно надеялся, что его собственный гнев и страх делают его бредящим, и что абсурдно даже думать об этом. Возможность того, что похищение Кхуна было совершено по приказу его отца, была слишком ужасающей, чтобы зацикливаться на ней. Что похитители зашли так далеко. Что их отец зашел бы так далеко со своим собственным сыном.       — Кхун…       Кхун просто улыбается, но глаза выглядят стеклянными. Он уже отключился от этого разговора. Ким не собирается говорить ничего, что могло бы вызвать приступ паники посреди похоронного зала, даже если там было мало народу.       — Я отвечу на твои сообщения… — тихо обещает Ким.       — Хм, хороший мальчик — говорит Кхун, похлопывая Кима по плечу, — и Ким, я не сержусь на нашего дорогого Че.       С этими словами Кхун разворачивается и уходит, а шелк развивается в воздухе.       Че находит Кима минуту спустя, все еще неподвижно стоящего там, где Кхун его оставил.       — Ким? — спрашивает Че, когда Ким на него не реагирует.       — Я думаю, Кхун знает, — говорит Ким, чуть громче шепота, несмотря на то, что рядом почти никого нет, — что это был ты.       Глаза Че расширяются в панике, а Ким быстро хватает того за руку, качая головой.       — Он сказал, что не злится, — продолжает Ким, но его слова не успокаивают Че.       — Он расскажет Хиа…       — Не расскажет, — уверяет его Ким, — никто не хранит секреты лучше, чем Кхун. Он притворится, что даже не знает об этом.       Че выглядит не совсем убежденным, и он уже собирается сказать что-то еще, когда кто-то вторгается в их пространство.       — Приписываешь себе всю заслугу тяжелой работы Че, кузен? — Вегас обращается к нему на английском, голос мягкий, а тон звучит как-то лениво. Ким прищуривается, глядя на него, но отвечает Че.       — Пи’Вегас, Хиа был бы опустошен, если бы узнал об этом. Ему нельзя говорить об этом, — отчаянно шепчет Че.       — Я знаю, малыш. Я сохраню твой секрет, — он переводит взгляд с Че на Кима, — я рад, что старый ублюдок мертв. Это был прекрасный выстрел. Слышал, что пуля вошла прямо в сердце, — взгляд, который он бросает на Че, Ким может истолковать только как гордый. Взгляд, который он бросает на Кима после этого, он вообще истолковать не может. Это могло бы быть что-то близкое к сочувствию, но сочувствие от Вегаса кажется настолько абсурдным, что Ким немедленно отвергает эту мысль.       — Рад что оба ублюдка мертвы, — говорит Вегас, все еще глядя на Кима сверху вниз, — но иногда я все еще жду следующего удара. Иногда жизнь кажется немного бессмысленной, когда я вспоминаю, что удара то и не будет.       Может быть, в конце концов, в этом взгляде было сочувствие.       Ким понимает. Прошло всего несколько дней, но он уже хорошо знает это чувство. Это не свободное падение, а нечто большее, похожее на подвешивание в воздухе, ведущее в никуда. Нет необходимости карабкаться, чтобы удержаться на плаву, но и твердой почвы тоже нет.       Он ничего не говорит, просто встречается взглядом с Вегасом и слегка кивает.       — С твоей музыкой тебе есть ради чего жить, — говорит Вегас. Он не вдается в подробности, как будто все, что он хотел сделать, это напомнить об этом Киму. Однако это застает Кима врасплох, как и сочувствие.       Он и Вегас никогда не испытывали друг к другу такой ненависти, как Кинн и Вегас, но они никогда и ничем особо не делились, поскольку дела пошли наперекосяк еще до смерти их матерей. С тех пор их общение было редким и кратким, и единственное, что он когда-либо слышал от него, были отчеты о выполненных им заданиях, а еще чаще — о заданиях, которые он провалил для Кинна. Так что, получая это странно доброе сочувствие и совет от Вегаса, Ким чувствует себя так, словно только что шагнул в альтернативную реальность.       Он почти спрашивает, для чего Вегасу стоит жить. То, что у Вегаса есть, для Кима похоже на музыку. Может быть, это Пит. Может быть, для Вегаса этого достаточно. Или, может быть, он похож на Кинна, у которого была мечта за пределами этой жизни, но он не смог осуществить ее из-за ответственности, лежащей на его плечах, и ожиданий их отцов.       Ким не спрашивает, а Вегас не продолжает разговор. Он протягивает руку и ерошит волосы Че, почти нежно.       — Молодец, парень, — говорит он на английском, а затем кивает Киму и уходит.       Минуту после ухода Вегаса они с Че просто молча стоят, Че теребит кольцо на указательном пальце Кима в их сцепленных руках.       — Домой? — предлагает Ким. Его голос звучит немного грубо.       — Да, пожалуйста, — говорит Че.

———

      Киму есть ради чего жить.       Это становится чем–то вроде мантры — напоминанием об этом, точно так же, как и напоминание о том, что папа мертв. Мне есть ради чего жить. Папа мертв. Мне есть ради чего жить.       Они с Че проводят дни после похорон почти так же, как и накануне — в постели или на диване, в приятной тишине, когда ни один из них не ожидает, что другой что-то скажет, или почувствует что-то, кроме того, что чувствуют они.       У них обоих есть частные сеансы с Моном, но Ким все еще не может выразить словами ничего из того, что он чувствует или не чувствует, и большую часть сеансов он проводит, ковыряя ногти и сидя в тишине. Мон не давит на него, не пытается разговорить, как он делал это тогда, когда Ким впервые начал встречаться с ним. В конце каждой встречи он велит Киму писать и дышать свежим воздухом, а затем отправляет его обратно наверх.       Че возвращается с каждого из своих сеансов с покрасневшими глазами и шаркает по полу, чтобы просто рухнуть на грудь Кима.       Ким не уверен, что делать. У Кима нет опыта в утешении или заботе о ком-то. Нет опыта любви к кому-то.       Ким не знает как. Поэтому он просто обнимает Че и оставляет тихие поцелуи на его лбу, виске, веснушке возле глаза. На второй день, когда у Кима немного прибавилось энергии, он готовит блюдо, которое, по словам Че, было его любимым. На третий день он достает гитару Че и кладет ее ему на колени, а сам садится напротив, держа в руках свою, и уговаривает его сыграть.       Кажется, это помогает. Он видит, как Че понемногу возвращается к жизни под музыку под его пальцами.       Это помогает и ему, но так, как он этого тоже не ожидал. Как только Ким снова начинает играть, ему не хочется останавливаться.       На следующий день, вместо того чтобы лениво сидеть на диване, Ким сидит с гитарой на коленях, а его блокнот балансирует на подлокотнике. Мон сказал ему писать, вот он и пишет. И Ким напоминает себе:       У меня есть ради чего жить. Папа мертв. Мне есть ради чего жить.