the instinctual gravitation toward warmth

      — Она была одна и недоедала, когда ее нашли, а это был важный период для роста, — говорит Че.       Ким чувствует, как его сердце замирает при этой мысли, и он снова опускает взгляд на котенка в своих руках, осторожно усаживая ее к себе на колени.       Она не убегает, когда Ким отпускает ее.       Она такая маленькая и легкая, а ее тело кажется таким хрупким в его руках, как будто одно неверное движение и…       Его руки были созданы для того, чтобы сломать так много костей и унести так много жизней, они были пропитаны кровью, костяшки пальцев были в синяках и ныли. И все же крошечное нежное создание у Кима на коленях прижимается к его телу, как будто доверяет ему. Как будто Ким хороший. Как будто он ее зона безопасности, и ей нечего боятся.       Она поджимает лапки под себя, становясь еще меньше, когда зарывается в маленькую ложбинку между его бедрами. Глаза широко раскрыты, зрачки больше, чем радужка. Она выглядит такой же неуверенной, как и чувствует себя Ким. Мир, должно быть, такой ошеломляющий, когда ты маленький.       Ким поглаживает пальцем ее макушку, стараясь сделать так, чтобы его движения были медленными и нежными.       Ким просил у папы кошку, когда был маленьким. Это было вскоре после того, как погибла его няня — попала под перекрестный огонь в вестибюле комплекса, и его отправили на несколько недель на конспиративную квартиру, потому что в доме первой семьи было опасно и «такие дети, как он, которые не знали своего места, могли помешать». К тому времени Кхун был взрослым, чтобы его не отсылали подальше от опасности, так что на конспиративной квартире были только Ким и Кинн, охранники и повара. Но Кинн был не в настроении, чтобы взаимодействовать с Кимом и держался особняком в своей комнате.       Конспиративная квартира казалась чужой и неуютной, и Киму не нравилось находиться там, вдали от дома и не знать, что там происходит. Ему не нравилось находиться вдали от Кхуна и Мэй. Но тут явился бездомный кот — Ким увидел, как один из поваров тайком подкармливал его, пока вяло бродил по дому после обеда в первый день, — и у Кима развилась своего рода навязчивая идея, подпитываемая скукой и одиночеством. Большую часть из трех недель Ким провел в тихом, обнесенном стеной саду, пытаясь хоть мельком увидеть кота. А затем подойти к нему, и попробовать поиграть с ним. И, в конце концов, попытаться протащить его с собой ночью внутрь. К концу пребывания Кима на конспиративной квартире кот спал с ним в постели, свернувшись калачиком у него на груди, как утяжеленное одеяло.       Ким тихо плакал в машине по дороге обратно в комплекс, когда там, наконец, стало безопасно, отвернувшись лицом к окну, чтобы никто не видел.       Папа сказал, что домашнее животное было бессмысленным и опасным развлечением.       Ким не согласился с этим.       Он больше не мог спать один. Дом казался намного больше и холоднее, чем был раньше, его няня умерла, его братья начали меняться, и не было кота, тихо мурлыкающего рядом с ним в темноте, оставаться одному в своей спальне ночью внезапно стало страшно.       Но мольбы не сработали на папе, а умолять Мэй было пустой тратой времени, потому что ее слово имело так мало веса по сравнению с папиным.       После нескольких дней упрашиваний Ким получил твердый ответ.       Когда утром Кима должны были отвезти в школу, мертвый кот лежал на подъездной дорожке перед дверью. Лежащий именно так, чтобы Киму пришлось переступить через него своими короткими ножками, чтобы сесть в машину.       Ким знал, что это значит.       Это был первый раз, когда Ким решил, что ненавидит папу, и это был первый раз, когда он по-настоящему испугался. Также первый раз, когда Ким подумал, что, возможно, Кимхан Терапаньякун на самом деле больше не тот, кем хотелось быть.       Следующий месяц или около того Ким провел, притворяясь котом.       И Ким не просто притворялся котом, потому что хотел его или потому что предпочел бы быть им, а не Кимом. Он правда хотел его, и также не хотел быть Кимом, но… Ким не совсем уверен, какими были его мысли — в детских поступках не всегда много смысла, слишком много неконтролируемых эмоций, которые всегда кажутся намного больше, чем жизнь. Эмоции Кима всегда казались намного больше, чем жизнь. Иногда он все еще чувствует себя тем семилетним ребенком. Прямо сейчас он чувствует себя немного похожим на него. Но он знает, что небольшая часть этого была чем-то вроде злобы. Папа наказал его за то, что он просил кота, поэтому он наказал отца, став тем мертвым существом, что нашел Ким. После этого он не сказал папе ни слова, по крайней мере месяц. Только мяукал.       Это не помогло Киму завести кошку, но разозлило папу. Гнев отца был из тех, что заставляет Кима улыбаться, сжав губы. В тот месяц он много улыбался Киму, и это было похоже на руку, сжимающую горло. Так или иначе, это было волнующе.       Ким долго цеплялся за этот гнев — и за свой собственный, и за отцовский. Это стало чем-то вроде центральной точки, якоря, к которому можно было возвращаться всякий раз, когда все становилось сложным, сбивающим с толку и ошеломляющим. Это было что-то, на чем можно было сосредоточиться, что-то, что казалось достаточно прочным, чтобы оставаться неизменным, в то время как все остальное в жизни Кима крутилось и переворачивалось. Через какое-то время, гнев перестал быть из-за кота и стал из-за тренировки, и тогда у Кима больше не было времени думать о чем-то таком тривиальном, как домашнее животное.       Покинув комплекс, Ким снова подумал об этом. Он хорошо ладил с кошками. Понд однажды назвал его «кошачьим шептуном» на съемках одного из клипов — что-то о «похожих существах, притягивающих и понимающих друг друга». Ким проигнорировал его, но все равно думал об этом.       Это никогда не становилось чем-то большим, чем просто мыслью. Ким не позволял этому стать чем-то большим.       Ким не доверял самому себе. Дело было даже не в том, что он убийца. Ким мог быть как убийцей, так и кем-то вроде Wik’а, поэтому он знал, что может быть убийцей, а также заботиться о животном.       Это было так…       Между работой, на которую его отправлял папа, и таблетками, которые Ким глотал, как мятные леденцы, он не мог обещать ни возвращения домой в конце дня, ни пробуждения утром. И каким бы эгоистом Ким ни был, он не мог позволить себе подвергать беззащитное животное такой жизни.       Папа мертв. Мне есть ради чего жить.Больше никаких грязных работ. Больше никаких наркотиков.Папа мертв. Мне есть ради чего жить.       Теперь Ким приходит домой каждую ночь и просыпается каждое утро, он может позаботиться о кошке, и папа не может оставить ее мертвой на пороге, чтобы Ким нашел ее.       Она смотрит на него снизу вверх и моргает, отчего сердце Кима сжимается в груди. Здесь она в безопасности, у нее будут мягкие лежанки, на которых она может спать, у нее всегда будет еда, и никто не сможет причинить ей вред. Ким будет приходить домой к ней и Че каждую ночь, и просыпаться с ними каждое утро.       Че двигается рядом с Кимом, сдвигается и протягивает руку, чтобы откинуть волосы Кима назад, задерживая пальцы на его коже.       — Хей, все хорошо?       Ким делает медленный вдох. Он не знает, что ответить. Он чувствует слишком много всего сразу, чтобы понять, хорошо ли это.       — Я люблю тебя, — говорит он вместо нормального ответа, и Че прижимается к нему. Ким не двигается, но чувствует губы Че на своей макушке.       — Я тоже люблю тебя, но ты должен дать ей имя.       Как вы называете кошку? Ким пытается придумать имя, которое подошло бы ей, исходя из внешности, но единственное, что приходит ему в голову, — это чай с коричневым сахаром и молоком, которым иногда угощает его Че. У котенка такой же золотисто-коричневый отлив вокруг мордочки, плавящийся на макушке, спускающийся по хребту спины и переходящий в кремовый, почти белый цвет внизу живота и лап.       Он говорит это вслух.       — Это так ты ее назовешь? — спрашивает Че.       — Хм? — он не предложил имени? Чай с молоком и коричневым сахаром? — Ой. Странное имя для кошки.       Голос Че звучит насмешливо.       — Молочный чай? — уточняет Че, — как я говорил, можешь сокращенно называть ее Милк.       Да, может быть, это хорошее имя. Ким продолжает гладить ее, что-то теплое нарастает в груди, когда Ким видит, как котенок расслабляется и прикрывает глаза, избавляясь от повышенной бдительности, которая до сих пор держала ее плечи сгорбленными, а глаза широко раскрытыми.       Они остаются такими какое-то время. В какой-то момент Че встает и уходит, а Ким слушает, как тот ходит по квартире, и наблюдает, как Че расставляет лежанки и игрушки в углу гостиной.       Через некоторое время Милк начинает мурлыкать, а затем она встает и потягивается, а Ким переворачивается на бок и лежит, наблюдая, как она перелезает через него и исследует диван. Ким не может сдержать улыбку, которая расплывается по лицу, когда Милк возвращается, чтобы прижаться к Киму, низкий рокот ее мурлыканья отдается в грудной клетке, убаюкивая в этом теплом и тяжелом пространстве на грани сна.       За последние пару недель Ким провел много времени в этом пространстве, и ему это не нравится — это заставляет его чувствовать себя слишком плохо, как в течение месяца после пребывания в больнице, — но, похоже, он не может избавиться от нависшей усталости. У Мона есть много способов объяснить это. Некоторые из них имеют больше смысла, чем другие. Горе. Его тело перестало бороться с отцом — впервые в жизни Ким вышел из режима выживания.       После этого мир, казалось, затормозил, все словно как в замедленной съемке, и даже несмотря на то, что некоторые вещи начинают возвращаться к нормальной скорости, Ким все еще отстает.       Он знает, что Че и его братья переживают. Кхун навязчиво проверяет его сообщениями и звонками (на которые Ким отвечает только для того, чтобы молчать на линии), а Кинн находит время, чтобы заходить каждые несколько дней (вероятно, чтобы убедиться, что Ким трезв) и разобраться с утечкой информации (в конце концов, не Крис, но помощник в компании, который снабжал папу информацией как о его действиях, так и о действиях Че), даже когда управлял семейным бизнесом после смерти папы. Ким хотел бы заставить их перестать беспокоиться, хотел заверить их, что с ним все в порядке, но он не смог выдавить ни одного слова.       С ним все в порядке.       Ким снова пишет музыку, готовит, ходит в спортзал, когда есть силы. И с каждым днем становится немного легче убедить себя в том, что он не хочет снова оказаться под кайфом. Поначалу максимум, что Ким мог сделать, это убедить себя, что ему не нужны побочные эффекты — он не хотел отмены, потерянных дней, запавших глаз, желтоватой кожи и следов от инъекций.       Но он вспоминает, что иногда ему не хочется кайфа, когда он действительно думает об этом. Ким так привык хотеть этого, что думает о том, что где-то на этом пути это стало правилом по умолчанию, но этого больше не происходит. Когда Ким в постели с Че, свернувшийся калачиком около него и тихо говорящим ему в затылок, Ким не хочет быть под кайфом. Когда на кухне пробует новый рецепт или когда сидит в гостиной пишет новую песню, Ким не хочет быть под кайфом.       Прямо сейчас, когда Милк прижимается к нему и мурлычет, а Че тихо слоняется по квартире, Ким не хочет быть под кайфом.       Ким просыпается от голоса Че, даже не осознавая, что заснул. Че сидит на корточках перед диваном и смотрит на него, когда Ким открывает глаза, а Милк не рядом. Ким сонно моргает, садится и оглядывает комнату.       — Она исследует квартиру, — говорит Че, нежно улыбаясь и кивая в сторону спальни, — ты знаешь, я навещал ее в приюте каждый день в течение недели и смог недолго погладить ее только после первых трех дней, она обнимала тебя в течение получаса после встречи с тобой. У тебя какие-то магические способности?       Ким отпускает легкий смешок, проводя руками по волосам, чтобы хоть как-то расчесать спутанные волосы после небольшого сна. Он чувствует себя более уравновешенным и сосредоточенным больше, чем раньше. Больше похож на двадцатидвухлетнего Кима, а не на семилетнего с эмоциями больше, чем есть.       Ким протягивает руку, чтобы обхватить лицо Че, проводя подушечкой большого пальца по щеке. Че наклоняется ближе, наблюдая за ним.       — Ты снова со мной? — спрашивает Че, когда Ким ничего не говорит. Ким понимает, что тот не просто спрашивает, проснулся ли он — всю неделю Ким был в подвешенном состоянии, где-то за пределами реальности, даже когда он рядом с Че. Ким не уверен, что это можно считать диссоциацией, потому что он в своем ясном сознании и теле, просто ему трудно делать что-то с присутствием этого, кроме как сидеть с мыслями. Он чувствует, что, возможно теперь, он может сделать с этим что-то еще.       Ким кивает в ответ на вопрос, слабо улыбаясь, когда Че накрывает его руку своей.       — О чем ты думаешь?       В основном Ким думал о папе и… Обо всем, но, сейчас не время говорить об этом, даже если этот разговор давно назрел. Прямо сейчас он хочет поиграть с Милк и убедиться, что у них есть все необходимое для нее, поцеловать Че, и, возможно, сказать своим братьям и фанатам, что у Кима наконец-то появилась кошка, о которой он мечтал с тех пор, как стал взрослым, чтобы хотеть чего угодно.       — Я думаю, я почти готов… — Ким сглатывает. Он так мало заговаривал на прошлой неделе, что голос кажется тонким и дрожащим… Или, может быть, он просто нервничает, — рассказать тебе о папе.       Ким хочет, чтобы Че знал, а Че заслуживает этого. Он заслуживает знать, от чего он защищал Кима, когда нажимал на курок. Ким думает, что это завершение, в котором, наверное, нуждаются они оба, даже если он знает, что это будет похоже на удар теркой по сердцу.       Хотя Ким рассказывал Мону большую часть этого, рассказывал Кинну кое-что из этого, рассказывал Понду часть этого какими-то окольными путями, не рассказывая правду, Ким чувствует, что ему нужно наконец сесть и действительно рассказать кому-то эту информацию, и ему нужно, чтобы этим кем-то был Че.       Глаза Че слегка расширяются при его словах, изучая лицо Кима.       — Да? — спрашивает он, — я могу взять завтра отгул.       Ким делает медленный вдох.       — Да, — говорит он. Ким опускает руку и отводит взгляд. Еще один вдох, а затем улыбка, которая кажется ненастоящей, — нам нужно что-то еще купить для Милк?       Че спокойно относится к такой смене темы.       — Есть несколько вещей, которые я хотел купить вместе с тобой, но давай сначала поужинаем. Я голоден.       Неужели уже так поздно? Ким достает свой телефон и проверяет время (есть уведомления, о которых он вспоминает позже). Прошел почти час после того, как они должны были покушать.       — Ты мог разбудить меня раньше, — говорит он. Боковым зрением замечая, как Че качает головой.       — Все в порядке. Ты плохо спал прошлой ночью, — говорит он, — тебе нужен был отдых.       Ким знает, что Че тоже плохо спал. Казалось, они по очереди встречались с кошмарами — один из них вздрагивал, просыпаясь каждый час. Было множество таких ночей, даже до того, как умер папа.       — А вы с Милк выглядели очень мило, — говорит Че, когда молчание заканчивается. Он подносит свой телефон к лицу Кима, демонстрируя фотографию, на которой они с Милк дремлют, и Ким невольно улыбается.       — Пойдем поедим, — говорит он, вставая, — что-то заказать?       — Уже сделано! Еда на столе, — говорит Че. Он вкладывает свою руку в руку Кима, таща его в сторону кухни.       Милк сидит на одном из барных стульев, передние лапы на краю кухонного островка, обнюхивает ближайший к краю контейнер для еды, а ее уши подергиваются, когда Ким и Че заходят в комнату. Мгновение она настороженно смотрит на них, а затем спрыгивает со стула и ныряет в пространство под низкой полкой пустой барной тележки, для которой Ким еще не придумал нового применения.       Ким отстраняется от Че и присаживается на корточки, как только оказывается рядом с тележкой, заглядывает под выступ и тычет Милк пальцем в нос.       — Ты тоже голодна? Хм? — тихо спрашивает Ким. Позади него Че издает тихий звук, почти хныканье.       — Я обрек себя же, — стонет он.       Ким смотрит на него через плечо, приподняв бровь.       — Я эмоционально не подготовил себя к тому, как мило ты будешь вести себя с кошкой, — говорит Че, драматично поскуливая, — я уже хочу умереть.       Смех, который издает Ким, — непривлекательное фырканье. Че улыбается ему в ответ.       — Ее еда в моей комнате, если хочешь сходить за ней, — говорит он, — я накрою нам, пока ты покормишь ее.       Ким так и делает, находит небольшую баночку консервированного кошачьего корма, а затем проводит несколько минут, стоя посреди кухни и разговаривая по телефону, пытаясь выяснить, сколько нужно ее кормить. Разобравшись с этим, Ким ставит миску в маленький уголок кухни, чтобы у Милк были стены сбоку и сзади, пока она ест. Ким думает, что если бы он был котом, то хотел бы этого.       Че сидит за стойкой с сервированными блюдами и наполненными водой стаканами, с нежностью наблюдая за Кимом, когда тот, наконец, моет руки и садится рядом. Он толкает Кима в плечо своим собственным.       — Ты будешь хорошим кошачьим папой, — говорит он.       — Мы оба, — поправляет Ким. Верно? Потому что они будут растить ее вместе…       Че улавливает нотки неуверенности в его голосе, как ему кажется.       — Очевидно. Она тоже моя «дочь», — шутит он, но за поддразниванием скрывается нежность. Ким улыбается, откусывая кусочек еды. Хорошо. Да.

———

      На следующее утро, с чашками чая на кофейном столике и Милк на коленях, теплой и мягкой под нервными руками, Ким начинает говорить.       Он начинает с самого начала, или с тех пор, как себя помнит, когда был всего лишь ребенком, живущим в комплексе с охранниками в конце каждого коридора, не понимая, что все это значит, надеясь, что человек, которого он называл папой, удостоит его взглядом.       Мертвая кошка на пороге.       Желая, чтобы человек, которого Ким называл папой, перестал смотреть на него, потому что от папиного внимания никогда не было ничего хорошего.       Обучение, которое сначала сводилось к практике, такой как уклонение от ударов головой, освобождение от наручников, обучение нанесению удара, а затем перешло к вещам, которым десятилетнему ребенку не следует учиться, таким как стрельба из пистолета и…       А потом смерть Мэй.       Позже Ким сажает Милк на колени Че, потому что его кулаки бессознательно сжимаются, и он боится, что причинит ей боль, сам того не осознавая.       Пистолет Мэй в его руке, ее кровь, пропитавшая одежду и заставившая волосы прилипнуть к коже, лицо папы, когда он увидел Кима.       На следующий день после долгой недели похоронных обрядов, похищение, которое Ким считал реальным, и людей, которых он убил, чтобы сбежать.       Лицо папы, когда он увидел его.       Последующее обучение больше не было просто практическими занятиями. Как свернуть шею. Как пережить пытку, не сдавшись. Как сражаться, будучи раненым и истекающим кровью, и все равно победить. Как эффективно пытать кого-то, чтобы вытянуть желаемую информацию.       Как сохранять спокойствие и сопротивляться,когда ты под действием наркотиков и в бреду.       Папа, сказав, что ему нужно стараться усерднее, когда Ким уже перестал сопротивляться.       Папа, когда Ким сказал ему, что с него хватит. Когда он ушел и на секунду глупо понадеялся, что станет свободным.       Папа, когда он позвонил Киму с заданием, и угроза того, что он сделает, если Ким скажет «нет», повисла в воздухе.       После этого он замолкает. Это не все, но он уверен, что если попытается выдавить из себя еще какие-нибудь слова, то подавится ими.       В какой-то момент Милк куда-то убежала, а Че заключил Кима в отчаянные объятия, слезы текут градом по его лицу.       Ким думает, может быть, это странно, что он тоже не плачет, но он чувствует себя как-то отстраненно, когда говорит это, как будто он рассказывает историю чьей-то чужой жизни, а не своей собственной. Гнев, горе и страх — все это присутствует — он чувствует их в груди, горле и напряженных руках, — но смотрит на все воспоминания будто с экрана, как будто это сцены из одной из драм Кхуна.       Че сопит ему в плечо, вцепившись руками в спину Кима. А Ким утыкается лицом в шею Че и сосредотачивается на дыхании, заставляя руки расслабиться и разжаться.       Когда Че, наконец, отстраняется и смотрит на него, выражение его лица одновременно опустошенное и злое. Его глаза покраснели, но слезы прекратились.       — В тот день, когда мы здесь смотрели фильм, твой папа позвал тебя, чтобы отправить на задание? — спрашивает Че.       Ким кивает, прикусывая внутреннюю сторону щеки.       — Чтобы убить кого-то?       Ким снова кивает. Нет смысла врать.       — Ты поранился? Та кровь была твоей?       Ким не помнит. Он получил несколько ударов в грудь и удар ножом по бедру, в результате которого на джинсах остался лишь небольшой порез. Он не знает, о чем говорит Че. Слегка пожимая плечами.       — Просто ушиб ребра, — говорит он, вместо того, чтобы объясниться.       — Так вот почему… с сейфом… — Че, кажется, борется с формулировкой вопроса и обрывает себя прежде, чем успевает закончить, но Ким понял, о чем он хочет знать. Это та часть, которую Ким удобно исключил из истории. Он не знает, как говорить о наркотиках, даже после нескольких месяцев терапии с Моном.       Он качает головой и отводит взгляд.       — Таблетки, очевидно, помогали справиться с болью, — говорит он, — но на самом деле дело не в этом. Я… Я начал с кайфа в тот день, когда покинул комплекс. Отчасти потому, что последней каплей стало то, что папа критиковал меня за то, что я не сопротивлялся, когда был под наркотиками, и мне казалось, что это что-то значит. Но с опиатами…       Он помнит, как в первый раз, в отдельной комнате в клубе, один из его «друзей» вытащил на стол маленький пакетик с порошком и предложил Киму дорожку. Он заколебался при слове «героин» — в тот год Ким провел много времени под кайфом от кокаина и экстази, но героин, казалось, каким-то образом существовал в другом мире, о котором он не утруждал себя размышлениями.       Но он сделал это той ночью.       Уже на следующий день Ким появился на одном из семейных складов и потребовал, чтобы они отдали все чистые и неразрезанные опиоиды, которые у них были под рукой. Он отправился домой с рюкзаком отпускаемых по рецепту наркотиков и белым порошкообразным героином. Ему даже не было восемнадцати.       Молчание затягивается, пока руки Че не доходят до лица, теплые на его щеках, поворачивая Кима, чтобы тот посмотрел на него. Кажется, он почти в панике.       — Ты не обязан объясняться, — твердо говорит он. Ким задается вопросом, как он выглядит сейчас, чтобы Че так отреагировал, — если хочешь, мы не будем говорить об этом, хорошо? Просто сосредоточься на мне.       — Я в порядке, — говорит Ким, качая головой. Он слабо улыбается, но, возможно, это больше похоже на гримасу, потому что Че хмурится все сильнее.       — Я в порядке, — снова говорит он, — все кончено.       На глазах Че снова выступают слезы. Он все еще держит лицо Кима, как будто это что-то драгоценное, и одаривает его слабой улыбкой.       — Точно, — говорит он, — теперь все кончено.