Зимний

      Леня протяжно вздыхает, когда видит в тележке с продуктами пачки чипсов и всякой другой мути вроде соленых крендельков, которые Кирилл закидывает туда каждый раз, как они проходят стенд с закусками. Будто дразнит: знает ведь, что Трофимов не ест печенье — все эта непонятная ненависть к хлебобулочному. Но на самом деле, Леня в принципе не любит ходить за покупками с Юстовым, потому что знает: чек будет длиною в километр. Трофимов одобряет только банки энергетиков, которые тоже как по волшебству спавнятся в тележке (когда только он успевает их туда поставить?) — Только попробуй че-нибудь выложить, — бросает ему Кирилл через свое широкое плечо. Хоть и знает, что бубнящий под нос ругательства Леня уже начал это делать примерно пару метров назад.       Сегодня они должны были идти к Лаврентию смотреть какой-то очередной мультик (он будто ничего другого не видел отродясь), но оба как-то не горели желанием снова слушать его восторженные визги и радостный трёп. Леня просто мечтал о тихих выходных в компании себя и двенадцатичасового сна, потому что не мог поспать больше четырёх всю неделю. А Кирилл… Кириллу было все равно, но остаться с Трофимовым наедине звучало куда лучше, чем служить подушкой Лаврику. Поэтому Юстов победно заухмылялся, когда Леня предложил никуда не идти и просто завалиться к нему. Тот пожалел почти сразу же: начерта ему теперь все эти чипсы плюс терпеть Кирилла ещё как минимум ночь. Бессонную, вероятно.       Трофимов скинул пакеты в более сильные и ненадежные руки, направляясь к выходу из магазина. Снова в зимнюю темноту: утром по дороге в вуз этот мрак долбит глаза; вечером — та же история, только сонливость душит ещё крепче. Ещё и снег пошёл. Леня благодарит себя утреннего за то, что не поленился надеть линзы. Он уже почти смирился и прочувствовал минус двадцать градусов всем телом, но его окликает застрявший у игрового автомата Юстов. — Бля, десятки не будет? Ну не жлобься, я ж знаю, что ты на автике каждый день ездишь, сто проц есть, — тянет он, когда Леня закатывает глаза. Только не снова, только не лохотрон для недалеких, где невозможно выиграть даже за сто десяток. Трофимов шарит по карманам в поисках монет: этот придурок не уйдёт отсюда, если не попробует достать одну из уродливых мягких игрушек, а тащить пакеты самому радости никакой. — Если сейчас не достанешь, будешь должен мне в пять раз больше, — ухмыляется он. Уже чувствует вкус победы. Кирилл никогда не вытягивал оттуда что-то кроме воздуха и злости на тупую машину. Тот напрягается, но согласно пожимает плечами.       Леня приближается, забирает пакеты и кладёт в горячую ладонь монетку. Отметает желание чуть задержаться и отогреть свои пальцы. В глазах Юстова загорается привычный азарт: даже такая банальная фигня может пробудить в нем желание посоревноваться и кому-то что-то доказать. Интересно правда, кому и что. Но Трофимов иногда любит на него такого посмотреть. Забавно выглядит.       Смотрит на его согнувшуюся спину, подогнувшийся капюшон с мехом (очень хочется поправить), потом на руки. Ещё немного и Леня перестанет себя убеждать, что остаться сегодня с ним вдвоём было тупым решением. Ну не поспит сегодня, он неделю не спал, подумаешь… В голове всплывают страницы учебника по анатомии и миллион картинок костей, мышц и прочей прелести. В этот раз не спать хотя бы будет приятно. — Черт возьми! Почти получилось, — пыхтит Юстов, прерывая череду неприятных воспоминаний. Не поворачивая голову снова тянет ладонь. Никакой управы на него не найдёшь. Трофимов кладёт ещё одну десятку. Уже сотка — сейчас Кирилл распалится и будет должен ему полтос за свою горячую голову.       Леня слишком занят высчитыванием остатка средств на следующую неделю, чтобы заметить, что в этот раз Кирилл (наверное, уже в десятый) тянет руку не ради мелочи. Он сжимает ладонь Трофимова посильнее, мазнув большим пальцем по внешней стороне. Леня даже дёрнулся от неожиданности. Юстов широко улыбается и вручает ему маленького белого медведя. — А ты не верил в меня. Ранил в самое сердце, — говорит он со смехом в голосе. Как-то слишком слащаво. Но Трофимов скупо улыбается, чуть сжимая в руках игрушку. У него, похоже, слабость не только к малышам белым медведям, но и к вполне себе большому придурку с красными волосами. Торчащими в разные стороны (снова хочется поправить). — Боже, просто пошли уже домой, — говорит он, пряча покрасневшее лицо в шарфе. Юстов делает вид, что не заметил чужого смущения и подбирает пакеты. Опять по морозу тащиться: все пальцы отвалятся.       Зато дома у Лени тепло. Отопление работает так, что парень даже форточки открывает (несмотря на возгласы Кирилла о том, что дует). И есть тёплые тапочки, специально купленные для Юстова. И много чая, прям всех сортов на свете, потому что Кирилл всякую дрянь не пьёт (Трофимов протестует: кофе — напиток богов). Кириллу ещё особенно нравится гирлянда в комнате, что светит только золотым: от этого света будто сам согреваешься. И большой удобный диван, который Леня не заправляет, потому что приходит домой с пар и сразу ложится спать. Вообще-то, Юстову нравится почти каждая деталь. И армия грязных кружек с кофейной гущей на дне, что оккупировала небольшой рабочий стол; и пепельницы на всех подоконниках; и внушительное панно из бумаг, прикреплённых к свободной стене на швейные булавки: схемы, таблички, люди в разрезе. Даже стопки всяких книжек, аккуратно составленных на полу: Леня все никак не может купить себе сраный шкаф. Парень въехал сюда год назад, но из-за занятости почти не занимался обустройством. И все же, эта недоделанная комната и все остальные недоделанные комнаты в квартире на четвёртом этаже старенького дома номер сто двенадцать были роднее, чем общага, в которой Кирилл жил уже, казалось, сто лет. Наверное, из-за того, что золотые гирлянды напоминали кое-чьи глаза. Такие же необычайно яркие. — Только куртку на пол не кидай плиз, — слышится с кухни. Юстов отвисает: он так и стоял как дурак, пока Леня раздевался. — И ботинки мимо ковра не ставь. Я полы мыл недавно.       Кирилл соблюдает все указания, суя ноги в плюшевые тапки в виде собак. Пахнет травами и разогретыми сырниками. Трофимов хозяйничает на кухне: открывает банку с вареньем, купленным у какой-то бабули в переходе; ставит кружки; заливает заварку кипятком. Простые действия, но Юстов почему-то улыбается. Давно он не был у Лени. Из-за этого больно в груди и хочется прямо сейчас поймать в объятия. Трофимов, наверняка, забрыкается как кот, но царапать не станет.       На этой самой кухне Кирилл после одной из тусовок, что по обыкновению замутилась в единственной свободной квартире, предложил Лене встречаться, попивая полисорб и мучаясь от головной боли. Трофимов тогда отвлёкся от попыток приготовить что-то вроде завтрака и обернулся. Весь растрёпанный, в шортах и футболке Юстова, что были ему велики. Волосы распушились и Леня был похож на ежа. Как-то внезапно вышло солнце и залило лучами пространство, подсвечивая глаза. Ну красиво до омерзения. А потом парень приподнял бровь, не веря своим ушам. Пусть, что они до этого на всех пьянках целовались до умопомрачения, тратили каждый день в обществе друг друга и ночевали вместе три раза в неделю (Кирилл возил Леню в другой корпус на пары — ему не хотелось так рано вставать и ехать в заполненном автобусе). Это же не значило, что есть какие-то особые чувства? Что-то отличное от постоянного одиночества и тоски, заполнивших бренное существование. Кирилл попытался отшутиться после долгих минут молчания, но Леня сказал «ладно», не осознавая до конца зачем. Просто так, по инерции.       Сейчас они быстро пьют чай, перебирая попутно всякие сплетни и новости. Кирилл с особой радостью делится всеми идиотскими случаями, которые произошли за недели его работы в мастерской. Как Харитон облился из шланга, пока мыл машину; или как Клим крыл матом упавший на ногу гаечный ключ, когда в салоне сидел клиент. Трофимов щурится, иногда отводит голову и хмыкает. А сырники-то вкусные, правда. Скорее всего, покупные. Затем они падают на вечно разложенный диван. Из света только те самые гирлянды, да работающий ноут. Леня сейчас включит какую-нибудь скучную передачу типа в мире животных и Кирилл отчаянно будет стараться не заснуть вместе с ним. Специально же выбирает то, что вырубит их обоих. Трофимов только жмётся ближе, укладывая голову на грудь Юстова. Мнет в руках ткань его худи, разглаживая потом появившиеся складки. — Сильно спать хочешь? — тихо спрашивает Кирилл, вплетая в чёрные волосы пальцы, гладит. Мягко. — Нет, — приподнимается немного, оказываясь лицом к лицу. Глаза почему-то сразу ищут губы, — хочу, чтобы ты меня поцеловал.       В голове все ещё тот дурацкий мишка с чёрными глазами-бусинами, оставшийся одиноко лежать в коридоре. Вроде бы Юстов Кирилл — неприятность с большой буквы, гроза всяких некрепкосложенных и слишком борзых, олицетворение слова «пиздец». Трудно с ним иногда, особенно когда башку ему сносит. Но почему-то Леня не слышит своих мыслей из-за отчаянно бьющегося сердца. Он для него медведя в автомате выиграл и за руку держал. А до этого ещё в кино водил и в библиотеку его возил на своей кособокой машине. И ухаживал, когда Трофимов слёг с ангиной. Супчики там ему грел и на голову холодные тряпочки клал. И курсовые ему покупал, хотя мог бы в бар с друзьями сходить. Какой-то парадокс.       Но Юстов словно ждал этих слов, не медлит ни минуты. Быстрее льнет, тянет волосы и целует, глубоко вдыхая носом. Кладёт ладони на шею, гладит за ушами, притягивая ближе. Леня дрожит мелко-мелко и открывает рот шире, чтобы впустить чужой язык. На фоне вещают про полярных медведей и ему отчего-то смешно. Память настырно подсовывает то сонное утро, когда Кирилл ни на что особо не надеялся, а Леня зачем-то согласился. Давно и неправда.       Правда, что у Юстова губы обветренные и в маленьких ранках от того, что он их кусает постоянно. Что руки у него загребущие и ловкие — горячие до невозможности и плавят кожу. Что после бессонницы и постоянного стресса лежать с ним в обнимку оказывается лучше двенадцатичасового сна в полном одиночестве. И завтра ещё никуда не надо: можно спать весь день, а потом поехать к Лаврентию. Надо же куда-то деть пачки купленных чипсов.