Зимний

      Это был какой-то будний вечер, когда тяжелое зимнее небо навалилось на город и погрузило все в вязкую дрему. Леня еле плелся, шоркая ногами по рыхлому снегу. Дома закончилась еда, а еще батареи грели еле-еле, поэтому возвращаться не очень хотелось.       Трофимов не был против заниматься домашними обязанностями, даже наоборот: он с удовольствием убирался или готовил, когда находил силы на это. Ведь это всегда значило одно: у него есть, чем питаться и где спать. Он с грустью подумал о том, что такие базовые вещи раньше были недоступны. Да уж, действительно, нужно ценить, что имеешь.  Это сейчас у него есть все. Есть жилье, есть перспектива, есть забота и любовь. Глубокая рана немного затягивалась, хотя и ныла время от времени, напоминая о боли, которая всегда будет рядом. «Всегда будет рядом, да?»  «Ты от меня так просто не отделаешься, козлина» — почему-то хриплым голосом прозвучало в голове. Боль точно бы таким не говорила, а вот любовь — вполне. Усмешка тронула потрескавшиеся от холода губы.        Ведь они познакомились тоже зимой. Пару лет назад, когда были израненными и несчастными беглецами. Когда Трофимов снова вписался в какую-то невнятную тусовку, лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями. Лучше напиться, обдолбаться и быть окруженным хоть какими-то людьми, чем слоняться без дела с замерзшими ногами по городу. Так он решил когда-то, и в итоге стал почти что завсегдатаем студенческих попоек, но сам почти и не говорил ни с кем. Просто Лене нравилось ощущение причастности и опьянения, а не люди, не дешевая водка (с которой он пару раз травился и один раз чуть не помер). Только тогда все было по-другому: это был первый вечер, когда Трофимова кто-то по-настоящему заинтересовал.        Какой-то знакомый с универа, имя которого Леня даже не помнил, позвал на пьянку. Из планов на вечер было только одиноко зубрить лекции в комнате общаги, так что Трофимов согласился не раздумывая. И пошел, конечно. Тусовка была шумная, людей привалило много. То был какой-то частный дом, видать, парень был мажорчиком. Леня втайне даже немножко позавидовал: везет же кому-то родиться с читкодами на хорошую жизнь. Внутри так шумно, что сердце сбивалось с ритма. По коже пошли мурашки: вот тут ты утолишь свою жажду ощущений.       Трофимов быстренько поздоровался со всеми, кого знал в лицо, и удалился выискивать себе удобное место для проведения вечера, предварительно прихватив стакан со стола.  Ему нравилось быть в роли наблюдателя: остаешься загадкой, не нужно рассказывать о себе, но можно быть среди общества, ощущать дух компании. Все эти люди мало знакомы между собой, но под воздействием атмосферы и алкоголя положение вещей меняется. Всякая херня притупляется, мир сглаживается. Разве не прелесть? У Трофимова никогда не было проблем со спиртным, он не считал себя зависимым, да и не злоупотреблял особо. Однако не было сомнений в том, что терпеть творящийся в жизни пиздец было намного проще со стаканом джина в руках. Еще бы в другую руку сигаретку и вообще кайф.       Только Леня собрался выползти на перекур из укрытия в виде кресла, стоявшего в дальнем углу комнаты, украшенной разными неоновыми подсветками, как здоровый быдловатого вида парень толкнул другого такого же. Ну все, веселье началось. Ухмылка предвкушения сама собой нарисовалась на лице Трофимова. Ребята почти начали месить друг друга прямо в комнате, пока хозяин дома не начал их выпроваживать (легонько направлять, чтоб самому не прилетело) на улицу. И все как стая голодных гиен смотрели на тупую потасовку двух идиотов, пока им не стало скучно. Лене же скучно не было ни разу. Он последовал на улицу, попутно прикуривая Винстон. До конца не было понятно, что вызвало внутри него такой интерес: то ли шум и градус, то ли вид этих красных волос, красных от крови губ, красных от ярости глаз. Этот парень сто процентов был воплощением слова «гнев». Леня обходил таких стороной: слишком много проблем, не о чем поговорить, быстро надоедает.       Противник незнакомца был сильнее, и когда он перестал бездумно бить парня, Леня смог в деталях все разглядеть. Кровавые пятна на снегу разливались неровными кляксами, проникая в каждый холодный кристаллик. И эти волосы… раскидались будто языки пламени, от которых лед не растает. Руки побитого были в ссадинах. Его нос кровоточил, да и сам он выглядел хуево. Но, когда победитель свалил и во дворе почти никого не осталось, алые губы разомкнулись и по улице пронесся раскатистый смех. Что за пиздец? Трофимов все стоял и курил, смотря на лежавшего в снегу придурка, а пепел сыпался ему на край пальто.   — Хули вылупился, помог бы лучше подняться, — вдруг обратились к Лене. И почему-то он подошел и удивлённо раскрыл глаза, смотря прямо в чужие. Такие яркие.. горящие рубиновым огнем. Протянул руку, а незнакомец схватился за нее ледяными и мокрыми пальцами. Поднялся, отряхнулся, и выудил из рук Лени догорающую сигарету. Сладко затянулся, не прерывая зрительного контакта. Сердце Трофимова бешено билось: ну каков безмозглый чудила, западать на сумасшедших мужиков. Проблем мало?  — А че ты смеялся то? Колпак потек? — прошуршал Леня, слишком надолго оставив взгляд на чужих губах. Стереть бы кровь с них. Там еще помада? Или они такие сами по себе красивые?  — Да он меня пидором назвал. Говорит, красятся девки только, че как заднеприводный. А я и есть… ха-ха-ха… бляяяя. Еблан, будто кого-то волновать должно, на кого у меня член встает. Не его ж трахать собрались. Сука! — чувак ржет снова, хватаясь за бок. Выплевывет кровь на снег, остальное слизывает. Офигеть… Трофимов просто в шоке от всего происходящего: от его вида внешнего, от его открытости незнакомому человеку, от того, что он сам-то все еще не ушел.  — Так значит ты тут ищешь пару на ночь? Не видел тебя раньше, — выдает Леня, сам от себя хуея. Ну что несет-то? И зачем?  — Я по задротским тусам не шатаюсь. Студентики не забавляют. Но ты ниче такой.  Наверное, это страшная ошибка. Вестись на взгляд этих чертовых глаз. Ведь Трофимов проблем не ищет: он сторонний наблюдатель. Сторонний. Наблюдатель. Ай да похуй.  — Тебе бы сначала раны обработать, у тебя вид пиздец, мягко говоря.  — Залижешь? — пошло. Слишком кринжово, чтобы быть правдой. И Леня улыбается, и незнакомец улыбается в ответ.  — Это, к сожалению, не поможет, а даже усугубит, — хмыкает Леня, наконец найдя в себе силы отвести взгляд.  — Ну что ж, — как будто бы разочарованно произносит парень. — Бывай тогда, врач-любитель.  Тяжелая ладонь ложится на плечо, Трофимов чувствует жаркий след даже через ткань пальто. Мокрый отпечаток. Сыростью под кожей пропекает. Будто падает куда-то близ сердца. Никак не высохнет, никак из тела не выйдет. И потому Леня не очень-то пытается разделаться с этим. Похер: раз сама судьба так захотела, что ему, спорить? В конце концов, жить какой-то навязчивой идеей не противоречит закону.        В следующий раз Леня сразу же замечает красные волосы, яркий пуховик. Парень даже не успел зайти в подъезд дома, где проходила очередная вписка. Просто увидел компашку курящих около дома. Во рту пересохло, когда желтые глаза встретились с теми яркими. Горящими какой-то неведомой силой.  Благодаря своим связям, которые были весьма неплохи для отстраненного студента-медика, Трофимов знал. Знал, что его зовут Кирилл. И что ему это давало? Сближаться с людьми было запрещено. Одиночество — единственное, что будет с тобой до конца. Близкие уходят, умирают. Забирают с собой огромные куски души, выдирают с корнями привычное. Но это же все понарошку! Заинтересованность кем-то в угоду своему желанию мимолетной интрижки, утоление жажды. Поэтому Трофимов не против, когда Кирилл подсаживается к нему позже. Ничего не говорит, но просто находится около.        А потом не против, когда на следующей вечеринке они болтают о какой-то ерунде. Пьют и смотрят друг на друга. Не против, когда на чужое «может, свалим отсюда?» изо рта вываливается хмельное «да». Когда горячие руки случайно (чисто случайно!) опускаются на талию и прижимают к себе ближе. О боже. Что?  Все начинает выходить из под контроля, когда Юстов Кирилл влажно целует пьяные губы Лени. И тот снова оказывается не против. Почему-то это ощущается правильно. Так и должно быть: какой-то ноунейм лапает его на понурой тусовке. Супер привычно целоваться с тем, кого едва знаешь, кого не любишь. Просто заткнуть дыру глубоко внутри случайными связями.       И Трофимов продолжает увязать в омуте. Ведь это приятно: быть с кем-то. Даже если грош цена этой связи. Всему виной этот холодный угол, в который тебя толкали раны. С каждым разом отнимая что-то человеческое, исчезали близкие. И, казалось, душа Лени уже насквозь посерела, износилась и выдохлась. Проживая каждый день без смысла, стараясь лишь поддерживать человеческий облик, вкуса не почувствуешь. Вкус косметики, похоже на конфеты или что-то вроде того: его губы именно такие.   — Знаешь, что мне в тебе понравилось? — говорит Леня, откидывая голову на подушку , пока Кирилл целует его живот, расстегивая ремень брюк. Они переспали уже пару раз до этого. Было просто ахуенно, не считая ощущения обезличенности и ирреальности. — Когда ты лежал на снегу, весь в крови, и смеялся, а смех твой улетал куда-то в черное небо. В тебе столько жизни было, что захотелось её вытянуть и выпить.   Кирилл останавливается почти дойдя поцелуями до резинки белья. И поднимается, опираясь руками в мягкий матрас кровати. Внизу все еще гремит музыка и дачный домик немного потряхивает.  — Ты обдолбанный? — шепчет Юстов, пытаясь залезть своим резким взглядом внутрь. Нееее, не получится. Они смотрят друг на друга и Трофимов не хочет отвечать. Татуированная рука заползает в костер волос. Удивительно: он не жжется, но руке все равно тепло.  — Я просто давно ничего не чувствовал.  В комнате мятая темнота. Полоски света от Луны, фонаря падают на стену. Чужое дыхание такое громкое. Как во сне, старом и нечетком. Кирилл кусает губы. Будто это важно? Будто он не хочет лишь тело. Леня знает: всем похуй. Юстов скатывается с него, ложась рядом.  — Я сделаю так, что почувствуешь.  Трофимов закрывает глаза. Тот косяк был лишним. Либо ему кажется, что пальцы Кирилла цепляются за его.       И после этого они больше не спят «так». Что-то будто бы меняется: Юстов хочет выполнить какой-то личный квест. Парень не становится другим, но все ощущается по-другому: его взгляд, его прикосновения, его поцелуи и объятия. Кирилл начинает писать, встречать из вуза, зовёт гулять. Леня щетинится и иронично улыбается. Это все просто смешно — игра в близость, в нормальность, которая будто бы не доступна им обоим. Но Кирилл понимает.  Слишком хорошо понимает. Будто они из одного материала, но наполнение совсем разное. Ведь если его разъебало, почему он все еще горит? Почему?  Трофимов принимает условия игры. Все же, ему тоже интересно разгадывать загадки.        Серый дом, унылая хрущевка. Кирпичная родная коробка, охраняемая заснеженными деревьями. Леня уже не чувствует пальцев ног, но в груди тепло. Вот он: дом. А дома кот. И вещи Кирилла, который сказал «ты почувствуешь» и теперь глаза начинает щипать. Телефон вибрирует в кармане, на экране светится «любимый идиот».  — Ало! Ты дома уже? Щас приеду, привезу тебе закруток, Ба послала. Ахуенные соленые огурцы, черт!  Трофимов глупо улыбается. Да, еды-то дома нет. Как и бесконечного одиночества.