Зимний

— Заебал дымить тут, — Клим подбирает разбросанные по полу шмотки, презрительно поглядывая на соседа, нервно курящего в открытую форточку. Противопожарная сигналка уже давно была заклеена скотчем, чтобы не было лишней мозгоебли (совсем не потому что Кирилла заебало ходить в курилку каждые полчаса). — ДА БЛЯТЬ! У меня стресс! — гремит Юстов, экспрессивно махнув свободной рукой. В другой лихо тлела сигарета, сворованная у Лени. Кстати о нем. — Как можно меня динамить уже две недели. А потом я еще и узнаю, что он с каким-то пидором в кафешках сидит, блять. Ну пиздец! Мы кто друг другу? Так, хуйня придорожная или… Не заканчивает, запинается. При Климе как-то будто стыдно произносить это вслух. Хотя друг всегда был в курсе их отношений и выслушивал Кирилловы восклицания по поводу того, как Трофимов из себя выводит. Можно было и не тушеваться. — Ну, сессия на носу… — неуверенно предполагает Клим, падая на кровать. Та кричит скрипом пружин. Какая-то из них по ночам впивается в бок, зараза, но менять — лень. — Да, да. В пизду, — выдыхает Юстов, скидывая бычок в форточку. Похер ему как на то, что их спалят за курением из-за таких мувов, так и на отмазы Трофимова. — Неужели настолько скучаешь? — подкалывает Клим. Ему иногда даже завидно, что Юстов так влюблен. — Да ебаться хочу просто. Забей.       Это полуправда. Кирилл изнывает от того, как сильно хочется побыть в присутствии Лени. Сжать в объятиях, впиться в губы, загореться под взглядом его глаз. Послушать про всякую херню, про кактусы его и про домашку, зарыться носом в волосы, пахнущие сигаретным дымом и чем-то мятным. Поесть чипсы, валяясь на диване и смотря видосы про теории заговоров и квантовое бессмертие. Просто провести время вместе.       Но, Леня, видимо, не очень хочет, раз зависает с другими. И это злит. Так сильно злит, что в глазах светится. Кирилл никогда не был особо ревнивым, но неделя нынче была пиздец. В основном из-за того, что мать снова делала ему мозги. Пьяная, возможно обдолбанная, просила денег и плакала, что помирает. От таких звоночков всегда потом хочется выбросить телефон, а еще лучше — фамилию сменить. Но Кирилл все равно переводит на карту двадцатку, чтобы было на что пить жить. Мать, как никак. Трофимов бы понял, даже если в пол силы. В груди неприятно вяжет. По конечностям бежит дрожь. — Я пойду, наверное, — говорит Юстов, сдаваясь. Если он сейчас не найдет Трофимова, то, наверное, натурально умрет. Клим только хмыкает, пока друг надевает обувь и куртку.       На улице еще день, всего-то три часа, но уже темно. Чертова зима. Кирилла съедает холод общажного коридора. Лампочки перегорели и работают через раз, стены покрашены в непонятный зеленый. С кухни тянется запах пельменей — Юстов просто надеется, что в этот раз про них не забыли.       Сейчас здесь шумно и подвижно, люди начинают возвращаться с работы и учебы. Но ночью совсем не так. Ночью ты готов лезть на стены, как тараканы, от того, как одиноко и тошно. Если выдержал — молодец, достоин уважения, если нет… едешь домой. Домой, к пьяной матери, в поселок в четыре тысячи человек. Почти та же общага, только побольше. Там еще хуже, там жизнь останавливается на долгие годы. Кирилл прогоняет мысли. Почему-то все они возвращаются к дому. К квартире совковой эпохи, к бутылкам водки на столе, к фотографиям на стенах. Маленький мальчик с железным конструктором в руках. Во рту не хватает зубов, растрепанные светлые волосы, синяки от сельских разборок. Юстов забирается в машину и едет к универу. Проще было бы дождаться Трофимова дома, но Кирилл знает его расписание.       Напряженно сидит за рулем, положив на него руки. Ждёт. А когда видит знакомый силуэт, выходит. Куртка расстегнута и ветер продувает толстовку. Мерзло. Леня идет с каким-то парнем. Ярость понемногу накаляет мозги. Это просто несправедливо. — Эй, студентик, — произносит Юстов. На него оборачивается пара человек. Трофимов останавливается и смотрит на него в упор. Не ждал. Естественно. — Садись, подвезу. Происходит неловка пауза, Леня прощается со своим спутником. Забирается в машину. — Почему не позвонил? — говорит, пока расстегивает пальто. — Хуй дозвонишься до тебя нынче. Кирилл отъезжает от универа, пока знакомые Лени смотрят им в след. Пусть смотрят.       Вечерний город очень любим Юстову. Наверное, потому что он обворожительно яркий. Не такой, как поселок. Там тихо. Тихо, как в гробу. А зимой особенно — такой вакуум, будто в снежном шаре. Снаружи целый мир, полный огней цветных, мерцающих, как в калейдоскопе.       Кирилл и умел то только, что в металле копаться, старые машины переделывать. С пацанами гонять по сельским дорогам, курить дешманские сигареты и запивать самогоном. Сидел в гараже круглыми сутками, лишь бы мать не видеть. А потом друг сказал: «погнали в город махнем», и Юстов поехал. Что ему оставалось? Так паршиво было по началу. Незнакомые места, борьба за жизнь, новые ощущения. Люди, люди, деньги, работа. — Вижу, с мужиками какими-то трешься, — вроде незлобно, но Трофимов морщится.       Только когда Леня появился, жизнь здесь стала хоть немного походить на настоящую. Появилось ощущение, что реально кому-то не похер. Да и не любил никто Кирилла никогда. Отец ширялся по страшному, жену бил и ребенка вниманием не обделял. Потом сдох от передоза. Мать одна осталась. И забила. Только бабка заботилась, пирожки пекла с капустой, ужин носила в гараж, да охала каждый раз, когда внук с разбитым еблетом приходил.       А Трофимов другой будто был. Не такой, как все обманщики, которые до этого Кирилла в говно опускали и сбегали. То ли от того, что тоже не любил его никто, то ли просто сам по себе. Но как-то они сошлись на почве своих ебанутейших травм. — Ну и? Ревнуешь? — ухмыляется. Хитро и язвительно, как умеет. Юстов взгляд свой на зеркало бросает и сглатывает вязкую слюну. — А если да?       Они заворачивают во двор. Там темно: фонари выбили соседские детишки. Кирилл редко ощущал это выжигающее раздражение из-за того, что Трофимов зависал с кем-то другим. А все потому что они хоть и были в отношениях, но друг другу ничего не были должны. Их связывала привычка отстраняться и справляться со всем в одиночестве. Главным достижением была способность делать выбор в пользу друг друга день за днем. Леня улыбается уголком рта, опустив взгляд куда-то в ноги. Не говорить же ему тоже, что скучал. Это как-то ванильно. — Нам нельзя было видеться пару недель. Говорит Трофимов, встречаясь наконец с глазами Кирилла в зеркале. Улавливает в них вопрос. Вокруг тишина. Во дворе никого, кроме какого-то парня, выгуливающего собаку. — Причина?       Юстов чувствовал где-то внутри, что бояться так-то нечего. Даже если у Трофимова кто-то появился, это ничего не изменит. Они в итоге все равно будут вместе, потому что слишком много всего произошло, чтобы стереть это ради какой-то интрижки. Они решат это, возможно, кулаками, матами и криками, однако все равно разберутся. Ноющий зародыш тревоги начинал сильно жарить живот, выдыхая в грудную клетку. Больше всего на свете Юстов боялся услышать «Я не люблю тебя больше. Надо расстаться». Потому что сам считал на полном серьезе, что не сможет больше испытывать к кому-либо подобные чувства.       На все эти глубочайшие размышления Леня просто показывает язык. Юстов сначала нихера не выкупает, что происходит, но потом замечает во рту парня небольшой блестящий шарик. На языке. На языке, который Кирилл обожает. Молчание длится слишком долго, печка в машине начинает работать усерднее. Или это просто температура тела так подскочила, что Кириллу в момент стало нечем дышать. — Ты язык прокол? — пересохшее горло изрекает наконец пару слов. — Как видишь, да. Нравится? — ухмыляется Леня. Ему все это доставляет какой-то нереальный кайф. Мучениям Кирилла пришел конец. — Очень. А видеться нельзя было с какого хера? — какая-то легкая дрожь предвкушения проходится по всему телу Юстова. Никто не собирался с ним расставаться. Никто не хотел вонзить ему в душу «я не люблю тебя». Этот идиот просто захотел новую дыру в теле. Сначала это были просто уши. Начало вполне безобидное: мочки проколоты у многих. Потом пошли хрящи: пара дырок добавилась внутри уха. Один раз Леня даже прокол себе нос, но потом снял серьгу, потому что это было уже как-то слишком. Он часто спрашивал: пошел бы ему прокол сосков или пупка, но так и не решился пойти и сделать, хотя Кирилл одобрительно пускал слюни лишь на идею. А тут язык. — Потому что любой прокол это рана, которую нельзя тревожить, чтобы она зажила быстрее. А рядом с тобой у меня бы не получилось это сделать, — Трофимов как-то незаметно оказывается ближе, по-птичьи склоняя голову набок. Он тянет руку к чужому лицу и берет за подбородок цепкими пальцами. — Очень льстит, что ты так ревнуешь. Правда думаешь, что я могу быть с кем-то другим? — Умоляю, просто замнем это, — почти шепчет Кирилл, буквально всем телом ощущая сильнейшее напряжение. Леня ждал две недели, чтобы пирсинг зажил. А все потому что встреться они раньше, Трофимов бы не смог сдержаться. Да и Юстов тоже… — Я очень хочу… можно мне? — Боже, да. Вперед, — закатывает глаза Леня. Хотя самому уже живот кипятком заливает. Кирилл вдыхает и притягивает парня за ворот пальто. Пару секунд смотрит на губы, снова вьющиеся в ухмылке. И потом целует. Легонько касается кожи, оглушенный звуком своего сердца. Неужели ему настолько башню сносит от одного лишь поцелуя? Трофимов шире раскрывает губы, чтобы впустить парня глубже. Юстов сбито охает, натыкаясь кончиком языка на лабрет. Блять… это приятно. — На самом деле я сделал эту дурость только ради одной вещи, — отстраняется Леня. У него блестят от слюны губы и пьяно мерцают глаза. — Хочу тебе отсосать.       Кирилл закрывается ладонями, чтобы не выдать свое краснеющее лицо. Это просто невозможно. У него уже стоит, поэтому, если Трофимов дальше продолжит нести всякую пошлую херню, много времени для осуществления задумки не понадобится. — Пиздец… Прям здесь? — мычит Кирилл. Ведет себя как смущенная школьница, которой предложили еблю в прокуренном подъезде. Как будто Юстов сможет терпеть до дома в таком расположении духа. Вместо ответа слышится звук расстегивающейся ширинки. Белье все мокрое от смазки. Кирилл приподнимается, чтобы стянуть все вниз. — Глубоко не возьму, ты уж извиняй, — хрипит Трофимов, не давая даже секунды на осмысливание фразы. Целует головку губами, медленно раскрывая их и выпуская язык. — Бля-я.ах… — шарик прокатывается по коже, снова и снова. Пальцы сжимаются на дверной ручке. Во влажном рту Лени просто ахуенно. Хочется толкнуться сильнее, насадить его всего, но Юстов держит себя в руках. Он не хочет сделать больно. Кирилл запрокидывает голову, откидываясь на спинку кресла сильнее, запуская руку в темные волосы. Его пальцы скучали по ощущению жестковатых черных прядей. Трофимов дергается, но не останавливается. Втягивает щеки, заставляя Кирилла дрожать всем телом. Проходится по длине снова, скользя сережкой. Юстов тихо стонет, жмуря глаза. Ему хочется взять парня за шкирку и уложить на спину, раздеть и выебать так, чтобы видеть его лицо.       А еще долго-долго обнимать и целовать лоб, гладить по голове, водить пальцами по ладони. И много чего еще. Потому что это он. И потому что больше нет побоев отца и пустого взгляда матери. Не нужно весь день скитаться по округе, чтобы не получить по лицу или полотенцем по шее. В чужих глазах все время улавливается какое-то немое обещание, а не глухая пустота; в действиях реальный, осязаемый интерес. — Ты же от меня не уйдешь? — хрипит Юстов, забывшись. Из головы вылетело совсем, что Леня ненавидит ограничение свободы. И сопли ненавидит розовые, клятвы и «навсегда». Потому что в его жизни не было никогда чего-то крепкого. Того, чего бы у него не отняли.       Трофимов ритмичнее насаживается на член, предпочитая игнорировать слова, доносящиеся сквозь какую-то плотную пелену. Он не хочет помогать себе руками, хочет только языком. Кирилл крепче сжимает руки на чужой голове, от чего Леня давится воздухом и шипит. Шарик проходится по уздечке еще пару раз, Юстов кончает в чужой рот. Трофимов ненавидит вкус спермы. Глотает все до капли. — Я что, похож на идиота? — говорит Леня, поднимая корпус. Вытирает рот тыльной стороной ладони. Сейчас бы прополоскать физраствором. Юстов дрожит, хотя оргазм уже стих и тело налилось вязкой усталостью. Это просто невыносимо: так сильно чувствовать. Так сильно желать быть с кем-то рядом. Так любить? Да, пожалуй.       Они больше не говорят, Кирилл надевает штаны и заводит тачку. Ночью так громко: оглохнуть можно. Это блядское сердце так трещит, что дышать тяжело. Они доезжают до дома и заваливаются в квартиру. Здесь какой-то страшный порядок, пора бы исправить это. Кирилл, не раздеваясь, прижимает парня к стене коридора и целует как-то слишком нежно. Он не уверен, что они когда-то вообще так целовались. Будто в слоумо. В темноте видны блестящие глаза Трофимова. Не заслоненные пеленой равнодушия. Глаза, которые любят. — Ужинать будешь? — возвращение к обыденности тоже не так уж и плохо. Это приятно: вернуться к чему-то стабильному. — Да. Включается свет. Все по-старому. В голове только голос бабки: «Ужинать будешь? Я рыбки пожарила».